В первые месяцы 1876 года о «Франклине» не пришло никаких известий. Ничто не свидетельствовало о прохождении судна через Филиппинское, Целебесское и Яванское моря. Не появлялось оно и в районах Северной Австралии. Да и можно ли допустить, что капитан Джон отважился идти через Торресов пролив? Один только раз к северу от Зондских островов, в тридцати милях от Батавии[80] федеральной шхуной был выловлен обломок форштевня и доставлен в Сан-Диего с целью определить, не является ли он останками «Франклина». Однако тщательное изучение показало, что найденный форштевень был сделан из более старого дерева, чем те материалы, которые применяли строители «Франклина».

К тому же от форштевня мог отломиться кусок лишь в том случае, если бы корабль разбился о подводные камни или если бы столкнулся в море с другим кораблем. Но поскольку об исчезновении примерно десять месяцев назад какого-либо еще судна не сообщалось, мысль о столкновении отклонили, равно как и предположение о том, что корабль был выброшен на берег, и вернулись к самому простому объяснению: «Франклин» затонул во время одного из тех торнадо, которые часто свирепствуют у берегов Малайзии[81] и которым ни одно судно не в силах противостоять.

После ухода «Франклина» прошел год, корабль был окончательно причислен к разряду затонувших или предполагаемо затонувших, в огромном количестве значащихся в истории морских катастроф.

Зима 1875—1876 годов выдалась очень суровой, даже в таком благодатном крае, как Нижняя Калифорния, где климат в основном умеренный. До конца февраля стояли жестокие холода, и никого не удивлял тот факт, что миссис Бреникен не выходит из шале — даже подышать свежим воздухом в садике возле дома.

Продлись такое затворничество подольше, люди, живущие по соседству, почувствовали бы неладное. Однако они скорее бы решили, что здоровье миссис Бреникен ухудшилось, нежели заподозрили в чем-либо Лена Баркера. Поэтому о «заточении» никто не говорил. Что до мистера Уильяма Эндрю, то он не выходил из дому большую часть зимы, горя желанием увидеть своими глазами, в каком состоянии пребывает Долли, и обещая себе отправиться в Проспект-хаус, как только будет в силах.

И вот в первых числах марта миссис Бреникен в сопровождении Джейн и мулатки возобновила прогулки по окрестностям. Некоторое время спустя, посетив шале, мистер Уильям Эндрю убедился, что здоровье молодой женщины не внушает беспокойства. Ее физическое состояние было, насколько это возможно, удовлетворительным. Правда, в плане духовном никаких изменений к лучшему не произошло: бессознательность, потеря памяти, слабоумие — таковы по-прежнему были характерные черты ее недуга. Даже во время прогулок, которые могли ей о чем-то напомнить, даже встречая на своем пути детей, даже обращая взгляд в океан с виднеющимися вдали парусниками, миссис Бреникен не испытывала больше того волнения, которое с такой силой охватывало ее прежде. Несчастная не пыталась пуститься в бегство, и теперь, чтобы справиться с ней, достаточно было одной только Джейн. Исчезли малейшие намеки на сопротивление, осталось полнейшее смирение, помноженное на еще большую безучастность. Когда мистер Уильям Эндрю после долгого отсутствия вновь увидел Долли, он окончательно убедился в том, что бедная женщина больна неизлечимо.

А тем временем положение мистера Баркера становилось все более зыбким. Доверенного ему имущества миссис Бреникен, в которое он запустил руку, не хватило, чтобы засыпать яму, возникшую у него под ногами. Деньги таяли, и, стало быть, борьба, которую Лен вел с таким упорством, близилась к концу. Еще несколько месяцев, а может, и недель,— и ему будет грозить судебное преследование. Уберечь себя от наказания он сможет, только если покинет Сан-Диего.

Одно-единственное событие могло бы спасти Лена Баркера, но не похоже было, что оно произойдет, по крайней мере в нужное время. В самом деле, если миссис Бреникен всего лишь оставалась в живых, то ее дядя Эдвард Стартер продолжал жить, и жить прекрасно. Со множеством предосторожностей, дабы не выдать себя, Лену Баркеру удалось навести справки об этом янки, уединившемся на своих землях в Теннесси.

Жизнь Эдварда Стартера, человека крепкого и сильного, едва достигшего шестидесятилетия и находящегося в расцвете духовных и физических сил, протекала среди прерий[82] и лесов. Энергию свою он тратил частично на охоте в богатой дичью местности, частично на рыбной ловле в ее многочисленных водоемах, носился пешком или на лошади из конца в конец своих владений, которыми управлял без посторонней помощи. Решительно, это был один из тех крепких североамериканских фермеров, которые умирают столетними стариками и при этом не удосуживаются даже объяснить, с какой это стати они пожелали умереть.

Стало быть, в ближайшем будущем рассчитывать на наследство не приходилось, напротив, все шло к тому, что дядюшка переживет свою племянницу. Планы Лена рушились, и его ждала неминуемая катастрофа.

Прошло два месяца, в течение которых положение Баркера только ухудшилось. Тревожные слухи ходили о нем в Сан-Диего и за пределами города. В его адрес посыпались угрозы со стороны тех, кто отчаялся чего-либо от него добиться. Впервые узнав о происходящем, мистер Уильям Эндрю, весьма обеспокоенный тем, соблюдаются ли интересы миссис Бреникен, принял решение обязать ее опекуна представить ему отчет. В случае надобности опека над Долли могла быть передана иному лицу, более заслуживающему доверия, несмотря на то что Джейн Баркер, глубоко преданную своей кузине, упрекнуть было не в чем.

Итак, к тому времени две трети средств миссис Бреникен было растрачено и от этого состояния у Лена Баркера оставалось лишь полторы тысячи долларов.

Среди претензий, которые сыпались на него со всех сторон, полторы тысячи долларов были словно капля в заливе Сан-Диего! Однако того, чего было недостаточно для выполнения своих обязательств, еще должно было хватить, вознамерься он бежать, дабы скрыться от преследований. И время для такого шага настало.

Действительно, на Лена Баркера не замедлили поступать жалобы: его обвиняли в мошенничестве и злоупотреблении доверием. Вскоре был выдан ордер на его арест. Но, когда полицейские прибыли в контору на Флит-стрит, выяснилось, что он там не появлялся с минувшего дня.

Полицейские тотчас отправились в Проспект-хаус... Лен Баркер покинул шале среди ночи. Его жена, хотела она того или нет, вынуждена была последовать за ним. С миссис Бреникен осталась одна мулатка.

В Сан-Диего, а потом в Сан-Франциско и по всему штату Калифорния был объявлен розыск беглеца, не давший никаких результатов.

Как только по городу распространилось известие об исчезновении Лена Баркера, буря негодования поднялась против бесчестного дельца, дефицит[83] которого, как вскоре выяснилось, составил значительную сумму.

В тот день, семнадцатого мая, мистер Уильям Эндрю, придя ранним утром в Проспект-хаус, удостоверился, что от ценностей, принадлежащих миссис Бреникен, ничего не осталось. Долли была совершенно без средств. Ее вероломный опекун не оставил денег даже на первоочередные нужды.

Мистер Уильям Эндрю тотчас нашел единственное решение, которое можно было принять в сложившейся ситуации: поместить миссис Бреникен в лечебницу, где ее жизнь будет обеспечена, и уволить Но, к которой он не питал никакого доверия.

Итак, надежды Лена Баркера на то, что мулатка останется возле Долли и будет сообщать ему о состоянии ее здоровья и материальном положении, не осуществилась,— Но, от которой потребовали покинуть Проспект-хаус, уехала в тот же день. Полиция, решив, что она, без сомнения, попытается присоединиться к супругам Баркер, следила за ней в течение некоторого времени. Однако этой женщине, очень подозрительной и хитрой, удалось скрыться, сбив полицию со следа.

Теперь шале Проспект-хаус, где Джон и Долли жили так счастливо, где они столько мечтали о будущем своего сына, стояло покинутым. Мистер Уильям Эндрю отвез миссис Бреникен в лечебницу прежде уже лечившего ее доктора Брамли.

Быть может, эта перемена повлияет на психическое состояние несчастной? Увы, надежды оказались напрасными. Долли осталась такой же, какой была в Проспект-хаус. Единственное, что стоит отметить,— это некоторое оживление врожденного инстинкта в ее потерпевшем крушение разуме. Иногда она шептала какую-то детскую песенку, точно хотела убаюкать ребенка. Но имя маленького Уота никогда не слетало с ее губ.

В течение 1876 года о Джоне Бреникене не приходило никаких известий. Те немногие, кто еще верил в то, что, даже если «Франклин» затонул, его капитан и экипаж вернутся домой, невольно разуверились: надежда не может бесконечно противостоять разрушительному действию времени. Шанс вновь увидеть потерпевших кораблекрушение, слабеющий день ото дня, и вовсе свелся к нулю, когда с окончанием 1877 года исполнилось более полутора лет, в течение которых так ничего и не узнали об исчезнувшем судне.

То же самое можно было сказать и о супругах Баркер. Поиски их оставались безрезультатными, никто не знал, в каких краях и под какими именами они скрылись.

По правде говоря, у Лена Баркера были основания сетовать на невезение, выразившееся в том, что ему не удалось продержаться в конторе на Флит-стрит. Действительно, спустя два года после его исчезновения риск, на котором он строил свои планы, оправдался, и теперь можно было сказать, что его корабль затонул прямо в порту!

В середине июня 1878 года мистер Уильям Эндрю получил письмо, адресованное Долли Бреникен. В этом письме ее уведомляли о внезапной кончине Эдварда Стартера. Янки погиб в результате несчастного случая. Пуля, выпущенная одним из его компаньонов по охоте, рикошетом[84] поразила его в самое сердце, вследствие чего он скончался на месте.

При вскрытии его завещания стало известно, что все свое состояние он завещал племяннице, Долли Стартер, супруге капитана Бреникена. Положение, в котором теперь пребывала его наследница, не могло изменить его намерений, поскольку он не знал ни того, что Долли лишилась рассудка, ни того, что капитан Джон исчез; ни одно из этих известий так и не достигло глубинки штата Теннесси, той дикой и труднодоступной местности, где находились владения Эдварда Стартера и куда, согласно его воле, не проникали ни письма, ни газеты.

В фермах, лесах, стадах, разного рода производствах состояние завещателя оценивалось в два миллиона долларов. Вот такое наследство свалилось на голову племянницы Эдварда Стартера после его гибели. С какой радостью жители Сан-Диего встретили бы известие о том, что семья Бреникен разбогатела, если бы Долли была в здравом рассудке и оставалась женой и матерью, если бы Джон был дома и мог вместе с ней владеть этим богатством! А какое применение нашла бы ему эта милосердная женщина! Скольким бы несчастным помогла! Но нет! Доходы с этого состояния будут накапливаться, никому не принося пользы. Знал ли Лен Баркер, находясь в своем тайном убежище, о смерти Эдварда Стартера и об оставленном им огромном наследстве,— сказать было невозможно.

Мистер Уильям Эндрю, теперешний распорядитель имуществом Долли, принял решение продать земли, фермы, леса и луга в Теннесси, которыми было бы трудно управлять на столь дальнем расстоянии. Сыскалось немало покупателей, и продажи осуществились на очень выгодных условиях. Вырученные суммы, обращенные в наиболее ценные бумаги и присовокупленные к тем, что составляли значительную долю наследства Эдварда Стартера, были помещены в «Консоли-дейтед Нэшнл Бэнк» в Сан-Диего. На содержание миссис Бреникен в лечебнице доктора Брамли должна была пойти лишь очень небольшая часть ежегодных доходов, которые, накапливаясь, в конце концов образовали бы одно из самых крупных состояний в Нижней Калифории.

Кстати, несмотря на перемену обстоятельств, речь вовсе не шла о том, чтобы забрать миссис Бреникен из лечебницы. Мистер Уильям Эндрю не считал такой шаг необходимым. Лечебница предоставляла ей комфортные условия жизни и такой уход, какой только можно было пожелать. Итак, Долли оставалась в лечебнице, где, несомненно, и закончится ее несчастное, бесполезное существование, которому, казалось, будущее предоставляло столько шансов быть счастливым!

Время шло, но жители Сан-Диего не забывали об испытаниях, выпавших на долю семьи Бреникен, и их симпатия к Долли оставалась такой же искренней, как и прежде.

Начался 1879 год, и все те, кто полагал, что он пройдет, как другие, никак не изменив сложившегося положения, оказались совершенно не правы, ибо в первые месяцы нового года доктор Брамли и его коллеги-врачи были изумлены переменами в душевном состоянии миссис Бреникен; то удручающее спокойствие, та неизменная безучастность, которая наблюдалась в ней ко всем явлениям материальной жизни, постепенно сменились характерным возбуждением. Но это были отнюдь не припадки с последующей реакцией, во время которой разум еще более слабел. Нет! Складывалось впечатление, что Долли испытывала потребность вернуться к интеллектуальной жизни, что душа несчастной стремилась освободиться от пут, мешавших ей влиться в окружающий мир: дети, с которыми ее знакомили, вызывали у нее почти улыбку.

Помнится, в Проспект-хаус в течение первого периода Доллиной болезни случались некие проблески чувства, правда исчезавшие во время припадка. Теперь же, напротив, эти ощущения имели тенденцию сохраняться. Долли походила на человека, задающего себе вопросы и старающегося отыскать ответы на них в глубине своей памяти. Значило ли это, что миссис Бреникен вновь обрела разум? Шла ли в ней восстановительная работа? Вернется ли она к полноценной духовной жизни?.. Увы! Теперь, когда у нее не было ни сына, ни мужа, стоило ли желать выздоровления, от которого бедная женщина сделается лишь еще более несчастной!

Как бы то ни было, а врачи увидели возможность добиться положительного результата. И для того чтобы подвергнуть разум и сердце миссис Бреникен длительным спасительным встряскам, делалось все возможное. Сочли даже уместным увезти ее из лечебницы доктора Брамли и, вернув в Проспект-хаус, снова поселить в той комнате, где она жила прежде.

Долли, несомненно, осознала происшедшую с ней перемену и, казалось, с интересом восприняла эти новые для нее условия.

С первыми весенними днями — а уже наступил апрель — возобновились прогулки по окрестностям. Миссис Бреникен неоднократно водили на песчаные берега мыса Айленд. Она провожала взглядом идущие вдалеке корабли, и рука ее тянулась к горизонту. Но больше она не пыталась, как некогда, убежать — на сей раз от доктора Брамли, который сопровождал свою подопечную. Ее отнюдь не приводили в смятение рокочущие волны, покрывающие своими брызгами берег. Можно ли предположить, что теперь воображение влекло Долли на путь, по которому следовал «Франклин», покидая порт Сан-Диего, когда его поднятые паруса исчезали за гребнями скалы?.. Да... возможно! А однажды ее губы отчетливо прошептали имя: «Джон!»...

Было очевидно, что в болезни миссис Бреникен наступил такой период, когда нужно было пристально следить за ее развитием. Мало-помалу привыкая к жизни в шале, миссис Бреникен узнавала те или иные вещи, которые были ей дороги. Память возвращалась к ней в обстановке, бывшей для нее столь долгое время родной. С каждым днем она все пристальнее вглядывалась в портрет капитана Джона, и пока еще безотчетная слеза порой катилась по ее щеке.

О, если бы не было уверенности в том, что «Франклин» погиб, если бы Джон должен был вот-вот вернуться, если бы он вдруг появился, Долли, возможно, вновь бы обрела разум! Но на возвращение рассчитывать не приходилось...

И тогда доктор Брамли решил подвергнуть бедную женщину опасному испытанию; он хотел действовать прежде, чем наблюдаемое улучшение станет сходить на нет, прежде чем больная снова впадет в безразличие, которое было характерно для ее недуга в течение четырех лет. Раз душа Долли еще трепетала, нужно было заставить ее содрогаться, пусть даже она разлетится при этом вдребезги! Да! Пусть будет что будет, только не дать миссис Бреникен вернуться в небытие, сравнимое со смертью!

Мистер Уильям Эндрю, придерживающийся такого же мнения, одобрил идею доктора Брамли. И вот в один прекрасный день, двадцать седьмого мая, доктор и мистер Эндрю явились за Долли в Проспект-хаус. Экипаж, ждавший у калитки, провез их по улицам Сан-Диего до портовых пристаней и остановился у той, где пассажиры садились на паровой катер, идущий к мысу Лома.

Брамли намеревался не воссоздавать сцену катастрофы, а поместить свою пациентку в ту обстановку, которая окружала ее в тот момент, когда у нее столь внезапно помутился рассудок.

Необычайный блеск появился в глазах Долли, когда она очутилась в порту. Она как-то по-особенному оживилась, точно все в ней разом пришло в волнение... Доктор и мистер Эндрю подвели несчастную к катеру, и едва она ступила на палубу, как они еще более удивились ее поведению: неожиданно Долли пошла и снова села на то же место, в углу банки, справа по борту, на котором сидела в тот роковой день. Потом она стала смотреть вдаль, в сторону мыса Лома, точно искала стоящий на якоре «Баундари».

Пассажиры катера узнали миссис Бреникен, и, когда мистер Уильям Эндрю предупредил их о том, что здесь должно произойти, всех охватило сильное беспокойство. Неужели им предстоит стать свидетелями воскрешения... нет, не тела, но души?!

Разумеется, были приняты все меры предосторожности, с тем чтобы в припадке безумия Долли не смогла выброситься за борт. Катер уже прошел полмили, Долли по-прежнему глядела в сторону мыса Лома, однако вскоре она увидела торговое судно, которое с поднятыми парусами появилось на входе в бухту, намереваясь занять свое место в карантине. Долли изменилась в липе... Она поднялась, не отрывая взора от корабля...

Это был не «Франклин», миссис Бреникен вовсе не ошиблась.

Джон!.. Мой Джон!.. Ты тоже скоро вернешься... И я буду встречать тебя здесь! — встряхнув головой, сказала Долли, и вдруг, пронзительно вскрикнув, она обернулась к мистеру Уильяму Эндрю.— Мистер Эндрю... вы... И он... мой маленький Уот... мой ребенок... мой бедный ребенок!.. Там... там... я помню!.. Помню!..

Заливаясь слезами, бедняжка рухнула на колени.