Караван тронулся в путь ранним утром двенадцатого сентября.

Погода была хорошей, зной умеривал слабый ветерок. Легкие облачка чуть смягчали жар солнечных лучей. В это время года на тридцать первой параллели в зоне Австралийского материка вступало в свои права лето. Путешественники хорошо знают, как страшна эта пора, когда ни дождь, ни тень не могут избавить от невыносимой жары, царящей на центральных равнинах континента.

Вызывало сожаление то обстоятельство, что миссис Бреникен не привелось начать свой поход пятью-шестью месяцами раньше. Зимой тяготы такого путешествия легче переносимы. Холода, во время которых вода порой замерзает, не так страшны, как жара, когда ртутный столбик термометра в тени поднимается выше отметки сорока градусов.

До мая идущие с земли испарения превращаются в ливневые дожди, крики[238] оживают, колодцы наполняются водой. В эту пору не надо несколько дней брести под палящим солнцем в поисках солоноватой воды. Африканская Сахара, имеющая такое преимущество, как оазисы[239], более милосердна к путникам, нежели австралийская пустыня, справедливо называемая «страной жажды».

Долли не приходилось выбирать ни время, ни место для своего путешествия, потому что нужно было как можно скорее найти капитана Джона и вырвать его из рук аборигенов — эта задача не терпела отлагательств, и мужественная женщина выполнит ее, пусть даже ценой собственной жизни. Правда, лишения, выпавшие на долю Гарри Фелтона, экспедиции не грозила, ведь она была организована с тем расчетом, чтобы преодолевать тяготы пути, во всяком случае в той мере, насколько это будет материально и морально возможно.

Читателю уже известен состав экспедиции, насчитывающей после прибытия Годфри сорок один человек. А вот в каком порядке двигался караван на север от Фарайнатауна, среди лесов и вдоль криков, не встречая пока на своем пути каких-либо серьезных препятствий.

Впереди шли пятнадцать австралийцев, одетые в штаны и рубашки из полосатой хлопчатобумажной ткани, в соломенных шляпах и, по своей привычке, босиком. Вооруженные каждый ружьем и револьвером, имея на поясе патронташ, они представляли собой разведывательный авангард[240] под командованием белого человека.

За ними в коляске, запряженной двумя лошадьми, которыми правил кучер-абориген, ехали миссис Бреникен и ее служанка Гарриетта. Откидной верх коляски позволит женщинам укрыться во время дождя и бури.

В другой коляске находились Зак Френ и Годфри. Хоть боцман и испытал некоторое недовольство при появлении юного матроса, вскоре он крепко с ним подружился,— иначе относиться к пареньку, видя его горячую любовь к миссис Бреникен, было невозможно.

Далее ехали четыре запряженных волами фургона, и скорость продвижения каравана определялась скоростью, с которой шли эти животные; недавно завезенные в Австралию, они сделались незаменимыми помощниками человека в том, что касалось перевозок и возделывания земли.

По бокам и сзади следовали люди Тома Марикса, одетые в шерстяные рубашки с поясом, заправленные в сапоги штаны, шляпы-каски из белой материи, в легких каучуковых плащах через плечо и вооруженные так же, как их товарищи-аборигены. Будучи на лошадях, они должны были то разведывать дорогу, то, когда этап дневного пути близился к концу, выбирать место для полуденного привала или вечерней стоянки.

Составленный таким образом, караван мог покрывать в день двенадцать — тринадцать миль, идя порой по ухабистой земле, а порой и среди густого леса. С наступлением вечера хлопоты по организации ночлега ложились на Тома Марикса, к такому делу привычного. Всю ночь люди и животные отдыхали, а на рассвете вновь трогались в путь.

Между Фарайнатауном и Алис-Спрингс расстояние примерно в триста пятьдесят миль, и преодолеть его можно было дней за тридцать; ни серьезных опасностей, ни особых трудностей эта дорога не предвещала, а следовательно, до станции, где нужно будет переформировать караван перед походом в западные пустыни, путешественники доберутся не ранее первой трети октября.

Оставив Фарайнатаун, экспедиция на протяжении нескольких миль двигалась вдоль того места, где велись работы по продлению железной дороги. Караван направился на запад от хребта Уиллоуран, по пути, отмеченному телеграфными столбами. В дороге миссис Бреникен расспрашивала о трансавстралийском телеграфе Тома Марикса, ехавшего верхом рядом с ее коляской.

— В 1870 году, мадам,— отвечал Марикс,— через шестнадцать лет после объявления Южной Австралией независимости, колонисты решили протянуть эту линию с юга континента на север, между Порт-Аделаидой и Порт-Дарвином. Работы шли очень быстро и завершились в середине 1872 года.

— Но для этого, наверное, потребовалось обследовать земли, на которых должно было развернуться строительство,— заметила миссис Бреникен.

— А как же/мадам. За десять лет до того, в i860 и 1861 годах, Стюарт, один из самых неутомимых наших исследователей, пересек континент, посылая при этом многочисленные разведки и на восток и на запад.

— А кто построил линию? — спросила миссис Бреникен.

— Умный и смелый инженер, мистер Тодд, директор почты и телеграфа в Аделаиде. Он — один из тех, кем гордится Австралия.

— И мистер Тодд нашел здесь необходимые материалы для строительства железной дороги?

— Нет, мадам, ему пришлось ввозить из Европы изоляторы, провод и даже телеграфные столбы. Это сегодня колония в состоянии удовлетворить нужды любого промышленного строительства.

— А аборигены не мешали работам?

— Поначалу более, вернее, хуже чем мешали, миссис Бреникен. Они портили материалы, растаскивали провод, чтобы заполучить себе железо, столбы, чтобы делать из них топоры. На протяжении тысячи восьмисот пятидесяти миль происходили бесконечные стычки с австралийцами, впрочем заканчивавшиеся отнюдь не в их пользу. Но они не унимались, и, я думаю, действительно пришлось бы прекратить строительство, если бы у мистера Тодда не возникло поистине инженерной И, пожалуй, даже гениальной идеи. Захватив несколько вождей племен, он с помощью электрической батареи заставил их несколько раз испытать удары тока. Надо сказать, что дикари здорово испугались, и с тех пор никто из коренного населения уже не приближался к стройке. Линия была проложена и теперь функционирует без сбоев.

— А колониальная полиция ее охраняет? — спросила миссис Бреникен.

— Колониальная — нет,— ответил Том Марикс.— Дорога охраняется небольшими отрядами черной полиции, как ее у нас называют.

— Эта полиция когда-нибудь наведывается в центральные и западные районы?

— Никогда или, во всяком случае, крайне редко, мадам. В населенных-то местах столько злодеев, бушрейнджеров[241] разного другого сброда!

— Но отчего никому не пришла в голову мысль отправить эту черную полицию по следам инда, когда узнали, что капитан Бреникен у них в плену... вот уже девять лет?

— Вы забываете, мадам, что и мы и вы узнали об этом от Гарри Фелтона всего несколько недель назад!

— Несколько недель, это верно...

— Мне, кстати, известно,— продолжал Том Марикс,— что черная полиция получила приказ обследовать районы Земли Тасмана и что туда должен быть послан большой отряд. Правда, я опасаюсь...

Том Марикс запнулся, но миссис Бреникен не заметила этого.

Надо сказать, что как бы решительно ни был настроен Марикс до конца выполнить взятые на себя обязанности, ему с трудом верилось в успех экспедиции. Зная, как трудноуловимы австралийские кочевники, он не мог разделять ни пылкой уверенности миссис Бреникен, ни убежденности Зака Френа, ни инстинктивной веры Годфри. И все же долг свой Том Марикс выполнит.

Вечером пятнадцатого числа, обогнув холмы Дерой, караван остановился в поселке Бурлу. На севере виднелась вершина горы Attraction[242], за которой простиралась равнина Illusion[243]. Можно ли заключить, исходя из этих названий, что гора привлекательна, а равнина обманчива? Как бы то ни было, в австралийской картографии за некоторыми из таких названий кроется как физический, так и иной смысл.

В Бурлу телеграфная линия поворачивает почти под прямым углом и далее тянется на запад. Милях в двенадцати от поселка она пересекает Кабанна-Крик. Но то, что кажется таким простым, когда смотришь на висящие в воздухе между столбами провода, оказывается совсем не простым для группы пеших и всадников.

Нужно было отыскать брод. Юный матрос не стал ждать, пока это сделают другие. Решительно бросившись в бурную реку, он нашел брод, по которому фургоны и коляски переправились на левый берег, при этом вода доходила им всего лишь до осей.

Семнадцатого числа караван остановился в последних отрогах массива Норд-Вест, высящегося милях в десяти к югу. В этих краях активно развивается сельское хозяйство, и наши путешественники встретили самый радушный прием на одной из здешних огромных ферм, полезная площадь которых составляет несколько тысяч акров.

Бесчисленные отары овец, пшеница, растущая на широких равнинах, где нет ни одного дерева, ценные культуры сорго и ячменя, обширные поля под парами, ждущие засева в будущем сезоне, разумно устроенные лесные хозяйства, плантации оливковых деревьев и деревьев других пород, растущих в этих жарких широтах, многие согни голов рабочего скота, работники, обслуживающие такие хозяйства (они подчинены почти военной дисциплине и предписаниями закона низведены почти до положения рабов),— вот что являют собой эти владения, составляющие богатство австралийских провинций. Если бы экспедиция миссис Бреникен не была в достаточной мере обеспечена всем необходимым, богатые и щедрые фермеры, владельцы этих сельскохозяйственных станций, предоставили бы все, что потребовалось бы для каравана.

Число таких крупных сельскохозяйственных производств растет. Огромные земельные площади, бесплодные из-за отсутствия воды, в скором времени будут осваиваться. Недра тех мест, по которым шел теперь караван, в двенадцати милях на юго-запад от озера Эйр, изобиловали водоносными горизонтами, и здесь недавно были пробурены скважины, дающие ежедневно до трехсот тысяч галлонов[244] воды.

Восемнадцатого сентября Том Марикс разбил вечернюю стоянку у южной оконечности озера ,Саут-Эйр, находящегося от Норд-Эйр на значительном расстоянии. На его поросших лесом берегах можно увидеть стаю интересных птиц из отряда голенастых, наиболее ярким представителем которых является птица ябиру, а также стаи черных лебедей, бакланов, пеликанов, цапель с белым, серым и голубым оперением.

Примечательно географическое расположение здешних озер. Они вытянулись цепью с юга на север Австралии: озеро Торренс, вдоль берегов которого проходит железная дорога, малое озеро Эйр, большое озеро Эйр, озера Фром, Бланч, Амадиес. Это — древние естественные вместилища соленой воды, где сохранились остатки внутреннего моря.

Действительно, геологи склонны считать, что Австралийский континент некогда, в эпоху не самую древнюю, был разделен на два острова. Замечено уже, что окраины этого континента, сформировавшегося в определенных теллурических условиях[245], имеют тенденцию подниматься относительно уровня моря, и, с другой стороны, не вызывает сомнений, что постоянно поднимается и центральная часть материка. Предположительно древняя впадина со временем заполнится грунтовыми отложениями и озера, расположенные между сто тридцатым и сто сороковым градусами восточной долготы, исчезнут.

От оконечности Саут-Эйр до станции Эмералд-Спрингс, куда караван прибыл вечером двадцатого сентября, экспедиция прошла около семнадцати миль по местности, покрытой великолепными лесами, где деревья возносятся своими кронами на высоту в двести футов.

Как ни привычны были Доллиному главу чудесные леса Калифорнии, где среди прочих пород деревьев произрастают и гигантские секвойи[246], она могла бы любоваться видом диковинной австралийской растительности, если бы мысли не уносили ее непрестанно на север и запад континента, в безводные пустыни, где на песчаных дюнах[247] растут лишь редкие чахлые деревца. Долли не замечала ни гигантских папоротников[248] — в Австралии имеются наиболее интересные их породы,— ни обширных зарослей плакучих эвкалиптов, произрастающих на слабохолмистой местности.

Любопытно, что терновник и другой колючий кустарник отсутствуют в этих лесах, а нижние ветви деревьев растут лишь на высоте двенадцати — четырнадцати футов. Почва покрыта лишь золотисто-желтой никогда не сохнущей травой. Это скот уничтожил молодые побеги, а огонь, зажженный скваттерами[249], истребил кустарники и низкорослые деревья.

Том Марикс хорошо знал эти края, он не раз бывал здесь, когда руководил колониальной полицией Аделаиды. Вряд ли миссис Бреникен могла бы найти более надежного и преданного проводника. Ни в одном другом начальнике конвоя не было бы столько ума и рвения.

И потом, ему сыскался энергичный и решительный помощник в лице юного матроса, в высшей степени привязанного к Долли.

Том Марикс восхищался пылкостью натуры этого четырнадцатилетнего парнишки. В словах Годфри чувствовалась готовность, в случае надобности, в одиночку броситься в глубинные районы материка. Если бы хоть какие-нибудь следы капитана Джона обнаружились, было бы трудно, пожалуй, даже невозможно удержать его на месте. Все в нем: воодушевление, с каким он говорил о капитане, упорство, с каким изучал карты Центральной Австралии, делал записи, наводил справки во время привалов, вместо того чтобы отдыхать после долгого и трудного пути,— все выдавало в этом пареньке горение, которого ничто не могло умерить.

Очень крепкий для своих лет, уже закаленный в суровых морских испытаниях, Годфри чаще всего ехал впереди каравана, иной раз и вовсе скрываясь из виду. Если он и оставался на месте, то лишь по строгому приказанию Долли; ни Зак Френ, ни Том Марикс, хотя с ними его связывала большая дружба, не могли бы добиться от юного матроса того, чего Долли добивалась одним лишь взглядом.

Миссис Бреникен не противилась невольным материнским чувствам, всегда возникающим у нее в присутствии этого мальчика, и внешне и духовно так похожего на Джона. Пусть Годфри не ее родной сын, он станет ей сыном приемным, и они никогда больше не расстанутся... А Джон разделит с ней любовь, которую она чувствует к этому ребенку.

Однажды, после долгого отсутствия Годфри, отъехавшего от каравана на несколько миль, Долли сказала:

— Дитя мое, пообещай, что никогда не будешь больше уезжать далеко от нас без моего согласия; когда тебя нет и мы по нескольку часов ничего не знаем о тебе, я очень волнуюсь...

— Миссис Долли,— отвечал юный матрос,— мне очень нужно собирать сведения... Выяснилось, что на Уормер-Крик стоит племя аборигенов-кочевников, и я решил увидеться с вождем этого племени, расспросить его...

— И что же он сказал?

— Он слышал о белом человеке, который шел с запада по направлению к Квинсленду.

— Кто этот человек?

— В конце концов я понял, что речь идет о Гарри Фелтоне, а не о капитане Бреникене. И все же мы его найдем!.. Ах, миссис Долли, я люблю его так же сильно, как вас, а вас я считаю своей матерью!

— Матерью...— прошептала миссис Бреникен.

— Но вас-то я знаю, а его, капитана Джона, ни разу не видел!.. И если бы не та фотография, что вы мне подарили... Я всегда ношу ее с собой... разговариваю с портретом... и он мне словно отвечает...

— Однажды ты узнаешь капитана Джона, дитя мое, и он полюбит тебя так же, как люблю я! — ответила Долли.

Двадцать четвертого сентября, после привала в Странгуэй-Спрингс, что за Уормер-Крик, экспедиция остановилась в Уильям-Спринге, в сорока двух милях к северу от станции Эмералд.

Судя по тому, что в названиях многих станций есть слово «спрингс», означающее «источники», водная сеть достаточно развита в тех местах, где проходит телеграфная линия. Однако жаркий сезон уже наступил, источники были на грани высыхания, и отыскать брод для упряжек, когда нужно было перейти какой-нибудь крик, не составляло труда.

Впрочем, если деревни попадались все реже и реже, то сельскохозяйственные производства встречались постоянно. Колючая акация вперемежку с цветущим шиповником, запахом которого был напоен воздух, являли собой живые изгороди, плотной стеной опоясывающие фермы. Что до лесов, то они были менее густыми, и европейские породы деревьев — дуб, платан, ива, тополь, тамариндовое дерево — уступали место эвкалиптам, и в особенности камедному дереву, которое австралийцы называют «пятнистой смолой».

— Что это, черт возьми, за деревья такие? — воскликнул Зак Френ, когда впервые увидал рощицу из полусотни камедных деревьев.— Можно подумать, что стволы у них разрисованы красками всех цветов радуги.

— Это не краска, боцман Зак, а естественный цвет коры камедных деревьев, меняющей окраску в зависимости от того, ускоряется или замедляется рост растения,— отвечал Том Марикс.— Поэтому одни стволы белые, другие — розовые, третьи — красные. Да вот, смотрите, стволы деревьев с голубыми полосами, а вот и с желтыми пятнами...

— Еще одна забавная штука вдобавок ко всему, что отличает ваш континент от нашего.

— Забавная, если хотите, но, право, Зак, вы делаете комплимент моим соотечественникам, когда говорите, что их континент не похож ни на какой другой. И он будет прекрасным...

— Когда на нем не останется ни одного аборигена, ясное дело! — заключил боцман.

Надобно также отметить, что, несмотря на негустую листву, в этих деревьях обитало множество птиц. Среди них были сороки, попугаи, ослепительно белые какаду, зимородки-хохотуны, которым, по словам мистера Чарнея, больше подошло бы название «плачущие птицы»; кроме того, неумолчно щебечущие австралийские мухоловки с красной грудкой, летяги, которых охотники привлекают, имитируя крики ночных птиц, райские птицы, и особенно райские сороки с мягким оперением, являющиеся самыми красивыми представителями австралийских пернатых. А на поверхности лагун и в болотистых местах обитают журавлиные пары и птицы лотос (у последних лапки устроены так, что позволяют им бегать по листьям кувшинок).

Здесь также в изобилии водились и зайцы; путешественники не упускали случая подстрелить их, не говоря уже об утках и куропатках (охота давала возможность Тому Марик-су экономить продуктовые запасы экспедиции). Дичь попросту зажаривали на кострах. Иногда из земли извлекали яйца игуаны[250] отменные на вкус и даже более приятные, чем ее мясо, которым охотно лакомились черные конвойные.

В криках пока еще имелись окуни, длиннорылые щуки, большое количество проворных, перепрыгивающих через голову ловца лобанов, и в особенности несметное число угрей. Меж тем следовало остерегаться крокодилов, которые, хотя и находились в своей привычной водной среде, все же были очень опасны. Из всего этого напрашивался вывод, что путешествующие по Австралии, как настоятельно советовал полковник Уорбертон, должны иметь при себе удочки и сети.

Утром двадцать девятого числа караван покинул станцию Умбум и вступил в гористую местность, идти по которой было весьма затруднительно. Спустя сорок восемь часов он достиг станции Пик, расположенной к западу от хребта Денисон и устроенной недавно для нужд телеграфной службы.

Из подробных рассказов Тома Марикса о путешествиях Стюарта миссис Бреникен узнала, что именно отсюда исследователь двигался на север по землям, до него почти не изведанным. Начиная с этой станции и далее, на протяжении примерно шестидесяти миль, люди из экспедиции миссис Бреникен чувствовали, какие трудности готовила им австралийская пустыня; пришлось идти по бесплодной земле до берегов реки Макамбы, а затем пройти такое же примерно расстояние в не менее трудных условиях до станции Леди-Шарлотт.

На этих широких волнистых равнинах, на которых кое-где виднелись купы деревьев с пожухлой листвой, не было недостатка в дичи, если это слово в данном случае применимо; тут и там огромными прыжками удирали небольшие кенгуру — валлаби, пробегали опоссумы[251], которые большую часть времени проводят на верхушках пятнистых эвкалиптов. Еще можно было увидеть несколько пар казуаров[252]: взгляд у них вызывающий и гордый, как у орла, но перед царем птиц они имеют то преимущество, что мясо их — жирное и питательное, очень похожее на говядину.

Из деревьев тут росли бунга-бунга, вид араукарии, которая в южных районах Австралии достигает в высоту двухсот пятидесяти футов. Деревья эти, здесь меньших размеров, дают крупные и довольно питательные орехи, которые широко используются австралийцами.

Том Марикс предупредил своих спутников о возможной встрече с медведями[253], выбирающими себе в качестве жилища полые стволы пятнистых эвкалиптов. И такая встреча действительно произошла, но эти стопоходящие, именуемые «потору»[254], оказались едва ли страшнее, чем сумчатые с их длинными когтями.

Что касается аборигенов, то караван до сих пор с ними почти не встречался, хотя их племена кочуют от стойбища к стойбищу к северу, востоку и западу от телеграфной линии.

Идя по местности, становящейся все более и более засушливой, Том Марикс использовал совершенно особенное чутье волов, запряженных в фургоны. Чутье это, развившееся у них, похоже, с той поры, как они попали на Австралийский континент, заставляет животных идти прямиком к крикам, где они смогут утолить жажду. Волы редко когда ошибаются, и людям остается лишь следовать за ними.

Кроме того, в некоторых обстоятельствах волы могут определить не только воду. Так, утром седьмого октября животные, тянущие первые фургоны, внезапно остановились. Напрасно погонщики кололи их стрекалами — им не удалось заставить их сделать ни шагу. Том Марикс, тотчас же извещенный об этом, подъехал к коляске миссис Бреникен.

— Я знаю в чем дело, мадам,— сказал он.— Прежде мы не встречали на своем пути аборигенов, а теперь наш караван пересекает тропу, по которой они обычно ходят, волы учуяли их следы и отказываются двигаться дальше.

— Но отчего такой страх? — спросила Долли.

— Причина доподлинно неизвестна,— отвечал Том Марикс,— но это факт бесспорный. Я охотно верю тому, что аборигены дурно обращались с первыми привезенными в Австралию животными, те сохранили память о плохом обращении, и теперь она передается из поколения в поколение...

Была ли эта легенда действительной причиной или нет, но животных никак не могли заставить продолжать путь. Пришлось их выпрячь, повернуть в обратную сторону и с помощью хлыста и стрекала побудить немного пройти пятясь. Таким образом они перешли тропу, хранящую запах аборигенов, затем были снова запряжены в ярмо и продолжили путь на север.

Когда караван добрался до берегов реки Макамбы, все — люди и животные — вволю утолили жажду. Правда, из-за сильной жары вода в реке упала наполовину. Но там, где воды недостаточно, чтобы проплыть на скифе[255], ее вполне хватит, чтобы напоить сорок человек и двадцать животных.

Шестого числа экспедиция перешла Гамильтон-Крик по полузатопленным камням, устилавшим его русло; восьмого она оставила на востоке гору Хаммерсли; десятого утром караван был на привале на станции Леди-Шарлотт,— позади него осталось триста двадцать миль, пройденных от Фарайнатауна.

Миссис Бреникен теперь находилась на границе Южной Австралии с Землей Александры, названной еще Северной территорией. Эти края были обследованы Стюартом в 1860 году, когда он поднялся по сто тридцать первому меридиану до двадцать первого градуса широты.