— Говорят, свет Астрономикона не достигает Восточной Окраины. Сам я его никогда не видел, хотя примерно представляю благодаря материалам, которые собрал для своих записей. Чаще всего его описывают как мост серебристого света, окруженный хором небесных голосов и уходящий в бесконечность. Или, вернее, где-то на пятьдесят тысяч световых лет.

Фабий вышел из прихожей, где находился третичный стратегериум, и рассеял гололитическую проекцию, просто пройдя сквозь нее. Последние признаки погони исчезли — даже у шавок Трупа-Императора были свои пределы, и Красные Скимитары достигли их несколько недель назад.

— Твои братья повернули обратно. Теперь ты один, в моем полном распоряжении.

Слова Фабия были адресованы его гостю — Красному Скимитару, подвешенному на вертикальном смотровом столе: запястья и лодыжки надежно связаны, голова опущена. Космодесантник был без боевого облачения, разложенного подетально на соседней плите. Несколько дней ушло на то, чтобы он очнулся, поскольку тело его очень долго восстанавливалось после ущерба, нанесенного Аррианом. Фабий обошел стол. Средняя часть панели была удалена с тем, чтобы обеспечить беспрепятственный обзор поврежденной области туловища.

Апотекарий осторожно прощупал шрам на теле.

— Прекрасно заживает. Арриан владеет клинком так же, как я владею скальпелем. Будь ты свободен, ты мог бы снова ходить. Впрочем, со временем, возможно, у тебя появится такая возможность. После того, как мы придем к своего рода соглашению.

Фабий повернулся ко второй секционной плите, где лежал доспех, взял багровую пластину брони и провел пальцем по стихотворным строфам, выгравированным на ее поверхности. Язык, на котором они были созданы, оказался столь же архаичен, как и стиль письма.

— Это такая умышленная стилизация, или литература настолько деградировала, что это лучшее, на что вы способны? — проворчал он.

Восстание против Терры нанесло непоправимый ущерб не только инфраструктуре зарождающейся империи, но и ее общественной жизни и культуре. Блеющее стадо Лоргара разграбило и сожгло миллион хранилищ знаний без особой на то причины, просто со злости. Хорус хотя бы расхищал великие окулярии и архивы в поисках сокровенного, пусть потом все равно сжигал их. Эти же как будто стремились не просто свергнуть тирана, но еще перевернуть основы самой цивилизации, — и ради чего? Власти. Контроля.

— Примитивизм, — буркнул он, все еще разглядывая стихотворение. — Похоже, в конце концов остались только дети, способные лишь на подражание тем, кто был до них. — Он посмотрел на своего гостя. — Значит, вот кто ты такой? Юный дикарь, выросший на историях о золотом веке, который в действительности никогда не существовал, кроме как в воспоминаниях летописцев и речах библиариев?

Астартес ничего не сказал, поскольку пребывал без сознания. На самом деле, однако, он бодрствовал уже какое-то время и сейчас просто выжидал, вероятно, в надежде выбраться на волю. Фабий отложил элемент доспеха.

— Отсюда нет спасения, брат. Быть может, тебе удастся сбежать из моей лаборатории или даже с этой палубы, но не дальше.

Ответа не последовало, и Фабий вздохнул.

— Я знаю, что ты не спишь. Мои датчики зафиксировали всплеск твоего сердечного ритма, когда я взял эту деталь. — Старший апотекарий постучал по багровым латам. — Уверяю, не стоило воспринимать мою критику твоих неуклюжих попыток поэзии так близко к сердцу. — Он нахмурился. — Тебя ведь зовут Касра, верно? Так написано на твоих доспехах. — Байл подождал минуту, а затем продолжил: — Ты еще жив, Касра. Уверен, тебя это беспокоит, ведь ничего хорошего это не сулит. И это правда — но в твоих же интересах облегчить свою участь. Позволь говорить откровенно. Станешь сотрудничать, и я гарантирую быструю и относительно безболезненную смерть. Вздумаешь упрямствовать, и тебя ждут неописуемые мучения, которые будут становиться только невыносимее. Все просто. Чем больше ты сопротивляешься, тем больнее будет.

— Боль — иллюзия чувств, — прохрипел Касра.

— Отнюдь. Боль есть способ организма сообщить о травме или нарушении работы. Эдакое предупреждение. Соответственно, чем больнее становится, тем выразительнее предупреждение. Я покажу… — Фабий ткнул жезлом пыток в голый торс космического десантника, вызвав у того крик агонии. Трансчеловеческий воин задергался в путах, когда через него прошел эфирный поток боли.

— И это всего лишь слабое покалывание по сравнению с тем, что ждет тебя, если ты решишь испытывать мое терпение. Ты все понял, Касра, шехан Красных Скимитаров?

Астартес откашлялся и плюнул ему в лицо. Кислотная слюна зашипела, разъедая плоть апотекария.

— Я вижу, до тебя плохо доходит. Что ж, ладно. — Пытка скользнула вперед, на этот раз под более низким углом. Опять сиплый рев боли. Медленно досчитав до десяти, Фабий отступил, и дымящееся навершие скипетра легло на изгиб его руки, словно довольный питомец.

— А теперь? — спросил Живодер, но единственным ответом ему было неровное дыхание. Фабий схватил пленника за волосы и дернул голову назад. На этот раз Касра действительно был без сознания. Раздраженный, Фабий отпустил его голову.

— Зачем вы это делаете?

Позади него стоял Фулгрим. Клон выглядел озадаченным. Байл помрачнел.

— Что делаю?

— Вы делаете ему больно. Зачем?

— Так надо.

— Почему?

Фабий нахмурился еще больше.

— Поиски ответов редко бывают приятными, Фулгрим. Частенько не обходится без крови и страданий. В данном случае — его.

— Вам… вам это нравится?

— Нет.

Фулгрим имел печальный вид. Видеть, как его лицо искривилось в таком детском смятении, было странно. Даже несмотря на все приобретенные им знания, клон по-настоящему не понимал. Фулгрим — настоящий Фулгрим — проводил когда-то собственные опыты по химии на Кемосе, разрабатывая процедуры, призванные продлевать срок жизни и вылечивать различные недуги, такие как заболевания легких, от которых страдал приютивший его народ. Но у них была очевидная цель. Возможно, в этом все дело.

Фабий увел клона от пленника.

— Будь уверен, он не будет долго мучиться. Немногие осмеливаются сопротивляться уже после первого касания Пытки.

— Вам обязательно его убивать?

— Он наш враг, Фулгрим. Он убьет нас, причем с радостью, если сможет, во имя своего Трупа-Императора. — Фабий горько рассмеялся. — Я умирал от рук громил вроде него больше раз, чем мне бы хотелось признать.

— Вы… умирали? — Молодой примарх посмотрел на него с неподдельным ужасом.

Его наставник утвердительно кивнул:

— Да. Уже несколько раз только в этом тысячелетии.

— Тогда как вы можете быть здесь?

Фабий постучал себя пальцем по виску.

— Пока жив мой разум, его можно поселить в специально подготовленное тело. Я такой же клон, как и ты. — Он показал на ряд резервуаров с питательными растворами. В каждом из них плавала паутина нервных тканей. — Там клонированные нейронные сети — мой разум на разных этапах развития. — Байл остановился, наблюдая, как пульсирует жидкость, поступающая в блестящие нервные волокна. Созерцание этого процесса вызывало неясное чувство умиротворения. — В случае смерти мой разум и накопленные знания сохранятся.

Фулгрим сдвинул брови:

— Но ведь они — это не вы.

— И нет, и да. После имплантации совместимое тело-носитель будет думать, что оно — это я, и поступать так, как поступил бы я. Я нисколько не отличаюсь от того себя, что прочесывал храмы лаэров, желая раскрыть их тайны. — Фабий улыбнулся, довольный собственным достижением. — Данная технология основана на нейронной системе бесконечной психоцепи альдари. У меня ушло столетие на то, чтобы вырастить их из культур тканей, взятых через равные промежутки времени.

Юноша вопросительно посмотрел на него:

— Носитель?

— Ну да. Важно, чтобы клонированная оболочка всегда была под рукой, но в случае ее отсутствия подойдет любой отвечающий параметрам трансчеловеческий организм. Игори и остальные полностью осведомлены о требованиях и при необходимости могут выполнить соответствующую процедуру. — Он посмотрел на ученика. — Моя работа должна продолжаться, какие бы преграды ни возникали. Лишь когда все закончится, я наконец смогу отдохнуть.

— Так вот зачем вы меня создали? — Фулгрим показал на себя. — С физической точки зрения я во всех отношениях превосхожу вас. Мой мозг быстрее обрабатывает информацию, мое тело почти бессмертно — я знаю это инстинктивно. Вы хотите заменить меня? — Это было не обвинение, а скорее искреннее любопытство, и на мгновение Фабий замялся. Чтобы скрыть смущение, он засмеялся.

— Честно говоря, такая мысль никогда не посещала меня. Нет, у меня нет желания менять привычную оболочку даже на более совершенную.

— Тогда зачем вы меня создали?

Колеблясь с ответом, Фабий отвернулся и вгляделся в искаженное отражение Фулгрима на полированной поверхности стеклянных баков. В конце концов он решил быть честным.

— Сначала я хотел посмотреть, получится ли у меня вообще. Потом я думал, что это необходимо. — Он издал горький смешок. — В те дни мы были заблудшими. Лишенными должного руководства. Мы реагировали, а не действовали. Скатывались к варварской неумеренности, сбросив ширму организованности и дисциплины. Без Фулгрима — без тебя — мы утратили контроль над собой. Некоторые, включая меня, пытались взять бразды правления в свои руки, но потерпели крах.

Он посмотрел на юношу.

— Я создал тебя, чтобы спасти нас. Равно как и твоих братьев — Хоруса, Лоргара, даже Ангрона. Я думал, что, отдав нашим братьям их отцов, я положу конец межлегионным войнам, и мы снова объединимся.

— Зачем?

Фабий снова опешил, а потом грустно улыбнулся.

— Я думал, есть нечто, что стоит спасать. А теперь понимаю, что это не так. Мы — неудачные эксперименты. Единственное, что остается, — это разузнать все, что можно, и затем начать заново.

Фулгрим смотрел на свои руки, наблюдая за движением нечеловеческих мышц под совершенной плотью.

— Я… неудачный эксперимент?

— Нет-нет, — поспешно проговорил Фабий. — Ты еще можешь принести пользу. Я просто пока не решил, какую.

Клон сжал кулаки.

— Я поведу их за собой, если позволишь. Я вижу, как это сделать. Как это нужно сделать. Я смогу привести их к совершенству, если ты дашь мне шанс.

— Твой предшественник думал примерно так же.

— Я не он, — отрезал Фулгрим и решительно взглянул на Байла. Фиолетовые глаза примарха горели стремлением, даже потребностью. — Я читал его изречения — записи о его деяниях. Я никогда им не стану. Я бы не стал убивать родного брата. И не предал бы своего отца. Я не проявлю себя таким несовершенным. Ни за что и никогда. Только не снова.

То, с какой убежденностью он говорил, тронуло апотекария. Вот он, молодой Фениксиец. Полубог, каким Фабий его запомнил, стоя перед ним на коленях на полях Кемоса. Но между тем моментом и этим простирался целый океан времени. Когда-то давно Повелитель Клонов уже пережил шторм, вызванный такими же словами. Они звучали с не меньшей силой убеждения, но больше не имели такой власти над Фабием.

Он покачал головой.

— Возможно, скоро наступит день, когда мы вместе покинем эту долину теней, ты и я. И в тот день я смогу сотворить для тебя легион, чтобы ты исполнил то, для чего был рожден. — Эта мысль показалась Фабию привлекательной, и он засмеялся. — Быть может, моему Новому Человеку потребуется Новый Легион, чтобы охранять его в младенчестве, как мы когда-то охраняли его предшественника. По-моему, в этом есть что-то поэтическое.

Только он произнес это вслух, как почувствовал внезапное беспокойство. Живот неожиданно скрутило, сидящий там комок боли впился когтями в мясо. Фабий поморщился и оперся на операционный стол. Хирургеон зашипел и впрыснул в его кровоток дозу болеутоляющих. Байл зашелся в кашле. На губах выступила кровь.

— Уже, — пробормотал он.

Фулгрим потянулся к нему.

— Учитель?

Фабий отмахнулся.

— Не о чем беспокоиться. Это пройдет. Это как со старым другом. Я почти приветствую его возвращение. — Он посмотрел примарху в глаза. — Боль чудесным образом позволяет сконцентрироваться. И только в избытке она становится изнурительной. — Он показал рукой на Касру. — Что скоро узнает наш гость.

Стоя на командной палубе, Алкеникс глядел на скользящие по обзорному экрану звезды Восточной Окраины. Они казались ему странными и полными ужасов, которые не снились даже в Оке. Корабли-призраки, дрейфующие в темноте и тишине, испуская фантомные сигналы давно мертвых экипажей. Жуткие звуковые импульсы из самых черных пределов, похожие на ультразвуковые визги какой-нибудь огромной незримой колонии рукокрылых.

— Там звезды черные странны[17], а, Палос? — Он мельком взглянул на своего подчиненного. Палос Гир вышел из боя с Красными Скимитарами без единой царапинки, не считая нескольких новых зарубок на нагрудной пластине.

Палос усмехнулся.

— Теперь мы далеко за Гиадами, брат.

Алкеникс улыбнулся. Фраза из старой поэмы. Или, возможно, песни. Обрывки слов, звучавших среди летописцев 28-й экспедиции в более невинные времена. Он помнил, как они переходили из уст в уста, от одного к другому, от певца к скульптору, от художника к танцору, словно какой-то диковинный миметический вирус, пока наконец не утихли в неистовом последнем выступлении композитора Кински.

Некоторые из его братьев считали, что эти слова суть некое послание, хотя насчет того, что оно означало и кому могло принадлежать, единого мнения не существовало. Подобные мысли не занимали Алкеникса. Он лишь сожалел о том, что пропустил прощальный концерт Кински. Даже сейчас мысль об этом вызывала острую боль в его душе.

Из неподвижного рта байловского смотрителя стратегиума вырвался вопросительный возглас. Существо дрогнуло, словно охваченное тревогой, но спустя мгновение успокоилось.

— Что это с ним? — пробормотал Палос и положил руку на топор. Уродливое создание не нравилось ему, и Алкеникс не винил его. От внешнего вида монстров Фабия могло вывернуть наизнанку даже обладателей самого крепкого желудка.

— Вот что, я бы сказал, — ответил префект и указал на один из экранов, где в центре разливалось чернильное пятно — чернее даже окружавшей его пустоты. Алкеникс рявкнул приказ, и изображение увеличилось. На фоне звезд мерно плыл многокилометровый обелиск из какого-то темного камня, начисто лишенный любых деталей или орнамента и, насколько можно было видеть, абсолютно гладкий.

— Что, во имя Фениксийца, это такое? — спросил Палос.

— В записях его называют Монолит Имга, — протянул Алкеникс, изучая небесную махину. Огромный обелиск, казалось, поглощал свет окружающих звезд, как будто это было не просто сооружение, а дыра в реальности. — Хотя почему, не представляю. За ним нет никакой истории.

Артефакт находился здесь задолго до того, как человек отправился к звездам, и, скорее всего, будет оставаться еще бесконечно долго. Алкеникс подозревал, что это обломок, появившийся здесь после некоего грандиозного космического конфликта, старше самого человеческого вида или даже богов.

Вселенная была старше, чем они полагали, и куда более обитаемой. Он сам руководил экспедициями в развалины допотопных империй, которые переживали взлеты и падения в незапамятные времена, и видел пиктограммы, вырезанные внутри полостей комет, изображающие вещи, неподвластные пониманию человека.

Время и пространство являлись частью одного и того же безбрежного океана, то расширяющегося, то сжимающегося, вызывая приливы и отливы на протяжении вечности. И именно его сожжет Феникс, когда наконец очнется от своего сна. Обратит в пар и тени, чтобы на его месте возникло что-то новое и лучшее.

— Выглядит… чудно, — буркнул Палос. — Словно он есть и его нет. Мираж звездного света.

— Он вполне реален. Но что-то в нем сбивает с толку корабельные датчики. — Алкеникс облокотился на перила. — Фулгрим как-то упоминал его. По-видимому, один из двух Забытых повел экспедицию к его черному сердцу в первые века Великого крестового похода. Хотя почему он оказался так далеко и что обнаружил, никогда и никем не записывалось. — Префект нахмурился. — Наверное, оно и к лучшему. Что бы там ни находилось, в Галактике и без того хватает дьяволов.

— Если вы закончили любоваться пейзажем, нам есть что обсудить, — раздался за его спиной голос Мерикса. Алкеникс обернулся, сдерживаясь, чтобы не выказать раздражения. Десантник стоял перед проектором гололита и изучал чертежи.

— И что же?

— С Савоной нужно разобраться. — Мерикс перегнулся через зону голограммы, продемонстрировав Алкениксу свою изуродованную шрамами голову. — Она активно действует против нас. Она пыталась убить меня.

— Учитывая то, что ты мне о ней рассказывал, я ничуть не удивлен. Рано или поздно она бы это сделала. — Префект пожал плечами. — Возможно, она и вправду против нас, а может, просто воспользовалась случаем. Так или иначе, я не намерен отвлекаться.

Мерикс отступил. Хотя его рот был скрыт респиратором, Алкеникс мог уверенно заявить, что он раскрылся от удивления.

— Она больше чем просто отвлекающий фактор.

— Для тебя, пожалуй. Для меня — нет.

— А что Арриан? Он тоже лишь отвлекает внимание?

Алкеникс крякнул.

— Я прощупал Пожирателя Миров. Он опытен.

Мерикс прищурился.

— Ты одолеешь его?

— Нет. Но я могу просто убить его. — Флавий растянул губы в усмешке. — Я не настолько высокомерен и не требую, чтобы каждая битва была достойной. Некоторые — всего-навсего средство достижения цели. Арриан должен умереть, но мне необязательно расправляться с ним лично. При условии, что его череп и содержащаяся в нем информация не пострадают, я согласен и на менее почетную смерть для него.

Легионер отрывисто рассмеялся:

— И сколько же должно умереть, чтобы гарантировать эту самую «менее почетную смерть»?

— Столько, сколько потребуется. — Алкеникс развел руками. — Это война, Мерикс. А на войне солдаты погибают. Они умирают, чтобы достичь целей, поставленных начальством. Это был первый урок, который Фулгрим преподал нам после нашего первого перерождения, и мы хорошо его усвоили.

— И какова же твоя цель? Я имею в виду настоящую цель. — Мерикс залился скрипучим смехом. — Что бы ты ни утверждал, не думаю, что это план Эйдолона.

— Осторожнее в высказываниях, старший помощник. Ты переходишь границу дозволенного.

— И что с того? Мы всегда так поступали. Такова природа нашего легиона.

Префект выждал паузу, а затем усмехнулся.

— Впрочем, зерно истины в твоих словах есть. Ладно. Я намерен убить Фабия Байла. Раз и навсегда.

— Ты ненавидишь его. За что?

Алкеникс замялся.

— Самая простая причина — зависть, — ответил он, пожимая плечами.

— Что особенного есть у этого мерзавца, чему ты можешь позавидовать? — недоверчиво спросил Мерикс. — Цвет его опухолей?

Алкеникс тихо рассмеялся.

— Нет. Я завидую любви нашего отца. Фулгрим полюбил Фабия первым и сильнее всех. О, тщеславные дураки вроде Люция или бешеные псы вроде Эйдолона поведают тебе другое, но я-то знаю. И Касперос Тельмар знал, и Грифан Торн. Даже громила Нарвой Квин видел это совершенно ясно. — Он вгляделся в полотно своего клинка. — Люций был его чемпионом, Эйдолон — величайшим полководцем, но Фабий был его доверенным лицом. Фабий понимал его так, как не дозволялось никому из нас. И оттого я завидую ему, оттого ненавижу его. Если на то будет воля Слаанеш, я прикончу его за это.

— Если все и впрямь обстоит так, как ты говоришь, Фулгрим не поблагодарит тебя.

— Нет. — Алкеникс провел по лезвию скальпом, полируя шероховатости, видимые только ему. — Не поблагодарит. — Его улыбка стала шире. — Но он простит меня. Он увидит, что так будет лучше.

— Или убьет тебя прямо там, где ты преклонишь перед ним колени.

Флавий пожал плечами.

— В любом случае Паук раньше меня окажется в аду. Мне этого достаточно.

— Ты отказал мне в битве. Я разочарован, Фабий, — рокочущий голос Диомата разнесся по камере-пещере, отчего покрытые грязью резные фигурки херувимов сползли с каменистых насестов, рухнули на нижнюю палубу и разлетелись вдребезги. — Я чувствовал, как корабль дрожит. Видел врага, пылающего в пустоте. А как же твое обещание?

— Прости меня, брат. Во всей этой суматохе было мало времени, чтобы вызволить тебя. Впрочем, все закончилось довольно быстро. Они весьма пылкие, наши далекие родственнички, но не так уж искусны. — Фабий аккуратно пробирался сквозь завалы. По нефу были раскиданы растерзанные останки нескольких сервиторов. До прибытия Фабия Диомат, очевидно, бурно выражал негодование. Наверное, стоило поблагодарить его, что он не занялся этим сейчас.

Разговор с Фулгримом вывел Фабия из равновесия. Близость примарха, даже клонированного, негативно влияла на его волю. Делала невозможное возможным, а глупое заставляла казаться мудрым. Фабий не знал, почему испытывал необходимость отыскать Диомата. Возможно, он хотел испросить совета у такого же, как он, — у того, кто был свидетелем древней славы и безрассудных прихотей. Или ему просто нужно перед кем-то выговориться.

Дредноут-контемптор стоял перед одним из богато украшенных обзорных окон и ритмично разминал когти. Затем он отвернулся от грязного стекла.

— Я слышал, у нас гости. Флавий Алкеникс, ни больше ни меньше. Из числа молодых дворняг Фениксийца.

Фабий помрачнел.

— Откуда такая осведомленность?

Диомат постучал по шару, служившему ему головой.

— Прости меня. В изоляции я начал подслушивать внутренние вокс-частоты.

Байл хмыкнул.

— И что еще ты слышал?

— Он хочет избавиться от тебя.

— Я бы счел его еще большим дураком, если бы он не попытался. — Фабий встал рядом с дредноутом. — Не сомневаюсь, наш брат Эйдолон подговорил его.

— Эйдолон? — Диомат издал резкий металлический смешок. — Это в его духе.

— Это в духе всех нас. Кроме, наверное, тебя.

Диомат слегка повернулся, шестерни и поршни застонали.

— Что ты хочешь этим сказать, брат? Еще одно завуалированное оскорбление?

— Это не оскорбление. — Фабий заколебался. — По крайней мере, не в этот раз.

Апотекарий пристально посмотрел на древнего. На его обветшалое шасси и выцветшую краску. На потускневшую от времени позолоту и дурные знаки, высеченные на керамитовых пластинах мучителями в прошлые века. Подобно ему, Диомат многое перенес от рук своих братьев. Как и его самого, дредноута тоже недолюбливали остальные Дети Императора. А еще…

Внезапно лишенный уверенности, Фабий провел рукой по волосам и, непроизвольно выдрав несколько, почувствовал, как где-то внутри него защемило. Не приступ боли, нет. Для нее было еще рано. Хотя она обязательно вернется. Как и всегда. Он снова взглянул на Диомата.

— Это не оскорбление, — повторил он. — Эйдолон считает, что нашел пропавшую генодесятину. Сейчас мы как раз в пути, чтобы забрать ее. Он хочет, чтобы я создал для него легион.

Диомат помолчал.

— А ты этого хочешь?

— Пока не решил.

Диомат опять выглянул в смотровое окно.

— Эйдолон себе, наверное, места не находит от нетерпения. Касперос Тельмар часто говорил о нем, когда приходил терзать меня в моем саркофаге. Эйдолон хочет снова стать первым лордом-командующим и повести обновленный легион к тому, что, как он считает, предначертано Третьему.

— Насколько я могу судить, это значит быть лакеем Абаддона.

Диомат издал непонятный звук, нечто между хрюканьем и скрипом металла.

— Зачем ты пришел ко мне, Фабий? Тебе нужно отпущение грехов или разрешение на что-то?

Байл не нашелся что ответить. Правильно ли он поступал? Он отмел эту мысль. Ему нужно было выговориться, чтобы облегчить душу. И Диомат был единственным, кто мог по-настоящему понять, пусть его и считали спятившим.

— Не совсем. Я кое-что нашел на Гармонии. Точнее, кое-кого.

— Кого? — не оборачиваясь к нему, поинтересовался древний.

— Фулгрима.

Тяжелый взгляд дредноута оторвался от звезд и пал на него.

— Что-о-о? — взревел он, окатывая Фабия звуковой волной, подобной грому.

— Его клона. Одного из сотворенных мною. Без признаков порчи.

— Там все испорчено. Все, что составляло наше естество, прогнило до костей.

— Не в его случае. Теперь я в этом убежден. — Фабий закрыл глаза. Голова раскалывалась под тяжестью ноши. — Ты понимаешь, Диомат? Видишь, какие открываются возможности передо мной? Перед нами?

Огромные механические когти сжались в кулаки, и на мгновение старший апотекарий задумался, не собирается ли дредноут пустить их в ход против него. Вместо этого Диомат повернулся и потопал в конец нефа, где, возможно, когда-то располагался алтарь.

— Это какой-то трюк, Фабий? Изощренная пытка, которую ты придумал, чтобы изводить мой разум?

— Если так, она тоже не дает мне покоя, брат. Нет, я пришел к тебе потому, что больше не к кому. Я долго думал, почему пожалел тебя, Диомат, ведь ты мне по-настоящему не нужен. Теперь мне кажется, причина в том, что ты напоминаешь мне о былых возможностях. Об идеале, к которому мы когда-то стремились. Герой Вальпургии. Последний настоящий брат. — Он горько рассмеялся. — Полагаю, из тех же соображений Касперос оставил тебя в живых. Это как бередить старую рану.

Диомат протянул руку и раздавил череп одного из удерживающих его сервиторов. Перед смертью тот жалобно взвизгнул: звук эхом вырвался из вокс-решетки в армированном туловище. Диомат проследил за падением киборга и развернулся к Фабию.

— Да. Я одна сплошная старая рана. Комок агонии. И я желаю, чтобы все страдали так же сильно и долго, как страдал я. Я умер на Истваане, брат. Все, что от меня осталось, — это предсмертный крик, раздающийся в вечности. — Он указал на Фабия когтем, влажным от крови и масла. — Ты смешон, брат. После всего, что ты сделал и еще сделаешь, ты осмелился прийти ко мне и говорить о новорожденных примархах и легионах, восставших из пепла? С какой целью? Чтобы нас простили за наши преступления?

— Не ради отпущения грехов. Ради нового начала, — вспылил Фабий. — Чтобы начать все с чистого листа, Диомат.

— Ничего из того, что взрастает в этом царстве, нельзя назвать чистым.

— Он совершенен, Диомат. Он… совершенно невинен. Он тот Фулгрим, каким был когда-то. Каким всегда должен был быть. С его помощью и с генной десятиной я смогу восстановить Детей Императора. Возможно, я смогу спасти нас от безумия Фениксийца… и от своего собственного.

Диомат неподвижно и безмолвно глядел на апотекария.

— Так ты со мной? Мы собираемся вторгнуться в мир, которого боится даже Эйдолон. Это будет очень опасно. Возможно, это будет самоубийством.

— А может, я больше не хочу умереть.

Фабий изучал невыразительный саркофаг дредноута.

— И не надо. Просто пойдем со мной, Диомат. Помоги мне вернуть наше будущее. Наше прошлое. Помоги мне направить его в нужное русло, как в лучшие времена ты наставлял новобранцев. Мы можем начать все заново, твердо помня об уроках прошлого. — Байл протянул руку к дредноуту. — Помоги мне спасти наш легион.

Диомат зашелся скрежещущим смехом, который напоминал Фабию предсмертный хрип.

— Здесь нет ни начала, Фабий, ни конца. Только медленное приближение забвения. И чем раньше ты это поймешь, тем скорее осознаешь то, что осознал я. — Он снова ткнул в апотекария когтем. — И тем не менее, быть может, я увижу для себя что-то новое под солнцем этого мира, прежде чем встречу свой неминуемый конец.

Диомат посмотрел на Фабия сверху вниз и прогремел:

— Да, я буду сопровождать тебя.