Второго мая затеянный Оксаной Тарасовной пир начался до наступления сумерек. Тамадой единодушно избирают Бобровского, он же Бобер, он же механик по эскалаторам. Забойцам немного обидно, что их городку, занятому угледобычей, не приходится мечтать о метро — с того и поддевают добродушного тамаду: больно важные у вас эскалаторы. Дышать не дыши, бежать не беги; на ступеньку не сядь; поклажу, спаси бог, не поставь; теснись вправо, при этом поручней не касайся; терпи, если слева кто толкнет второпях и тебя же ни за что отругает. Бобер похохатывает:

— Правила да всякие «не смей», «не моги» придумывает начальство. Наше дело — без запретов попировать. Валите, братцы, себе на тарелки, чего желает душа. — И поднимает бокал: — За наших трех хозяюшек от мала и до велика!

В среде собравшихся труд подземелья превыше всего. По справедливости требовалось не обойти стороной и небесную высь. Кира мигом сообразила: раз уж самого молчаливого гостя усадили между ней и ее бабой Ксаной, занятой остальными гостями, следует самой завести подобающий разговор.

— Кладите себе салат, не стесняйтесь. И еще, пожалуйста, научите меня предсказывать на завтра погоду.

— Так вот сразу и научить?

— Сразу. Мы же послезавтра уедем.

Девочка смотрит вопрошающе-строго. Именно так умела глянуть на Станислава его другая соседка. Давние воспоминания отзываются болью в душе. Потому и медлит, молчит.

— Хотите, я первая? — Кира вскидывает ладошку. — У нас, например, растет иван-мокрый, такие меленькие цветочки. — Сдвигает пальцы, большой с указательным. — Меленькие, но сильно заметные. Красные. На них, понимаете, перед дождем выступают капельки. Для предсказания.

— Иван-мокрый? Спасибо за сведения.

— Теперь вы.

— Согласен. Жди ненастья, коли птицы летают низко, — повел рукой над столом. — Это они, понимаешь, гоняются за насекомыми, которых тоже тянет к земле. — Большие загрубелые пальцы попытались изобразить трепет крылышек мошкары. — К тому же соль сыреет в солонке, куры затевают купание в песке.

Кира внимательна и серьезна. Предвкушает почтительный интерес своих земляков к сведениям, полученным не где-нибудь, а в Москве у сильно ученого и сильно старого человека. Он синоптик. Он очень важно выговаривает слово штормяга. Забойск-Антрацит далек от морей-океанов, многие жители в жизни не видели кораблей, это Кирины родители познакомились на теплоходе, и то на речном. Кире нравится вторить своему собеседнику: «Солнце красно поутру, морякам не по нутру». Подумав, провозглашает:

— Морякам в телевизоре сегодня все по нутру: живо строятся в большущие кубики да так и маршируют под музыку.

— Гостя не положено заговаривать, следи, чтобы ел. — Оксана, не глядя на Станислава, кладет ему на тарелку кусок холодца, подвигает хрен в полосатом бочонке, предупреждает гостей, что он, хрен этот, хоть и розов от примеси тертой свеклы, хоть и безобиден по виду, а — попробуйте! — злой, шахтерского изготовления. Гость рывком поправляет очки в немодной оправе и смущенно бормочет:

— Самому следует поухаживать. — Однако же слова его остаются словами.

Седой Бобер со своей пышнотелой, до всего любопытной супругой пронаблюдали накануне в антракте в ЦДРИ этого странноватого типа. То поддакнет Оксане Тарасовне, то кинется в спор, то молча насупится. Довел бедную до того, что начала тушеваться. Это она, которая и при повышении в начальницы сумела обойтись без каких-либо штучек, сохранила простоту отношений со всеми людьми! Но он, видать, кого хочешь собьет с толку, запутает. Дичился, изображал, будто пялится по сторонам, однако стоило ей обратиться к кому-либо из гуляющих — кругом же свои! — сразу таращился на нее. Правда, почему не взглянуть? Пылаева, конечно, в годах, но держится, не сдается. Вчера нацепила золотистый кулон специально, чтобы переливался в свете богатых огней. И глазам ее блеска хватало. Ну и бабушки нынче пошли!

Если верить ветеранам метро — а с чего им не верить? — была она в юности жуть до чего хороша. Акульшин Семен Петрович, инженер службы движения, высказался на полном серьезе: нашей бы раскрасавице да сняться в кино, сыграть эдакую передовую колхозницу. Киношники, сказал, для подобных ролей выискивают, чтобы поскладней, посимпатичней на личность. Причем Акульшин мог и не видеть ту личность в полной красе. На работе, будь ты первой красавицей, изволь находиться при черной фуражке, форма полумужская к тому ж.

Сегодня Оксана Тарасовна в белом — ну прямо невеста! Правда, «жениха» предоставила внучке — не до него. А девчушка у них не промах, умеет втянуть в беседу. Ишь, ухажер, расстарался, навалил ей гору салата, какую и мужику не умять. Да злого хрена сунул ребенку.

Бабка есть бабка — ей никакого внимания. Смутен ход Оксаниных мыслей, корит себя, что вчера после ЦДРИ несколько занеслась. На людях держалась, а после, при расставании, излишне расслабилась. Не следовало так долго топтаться у входа в метро. Тянули, прощались не просто, а со значением. Что он, что она…

Оба поддались минуте, она не жалела, а он, как видно, казнится. Видно, тут же опомнился. Прийти пришел, но какой-то не тот.

Станислав действительно не тот. Известно, чем выше тебя взметнет, тем больнее грохнешься оземь. Ничего не попишешь, утро вечера мудренее. Утренняя почта, вразрез с ночными мечтаниями, заставила опомниться, отрезветь. Дочкино поздравление, как правило, запоздавшее, было длинным: не открытка, а страница из школьной тетрадки, исписанная с обеих сторон. Длинным и невеселым, хоть и начиналось со слов «С праздником, папа!». Совестно стало: после встречи возле «Спортивной» и отъезда своих обратно в Уфу он про этих своих не больно-то вспоминал. Оксана все заслонила, то и дело мерещилась. И молодая, и теперешняя — вовсе не постаревшая!

Вчера, приведенный на вечер в расшикарный ЦДРИ, он бессовестным образом ошалел. Ее присутствие, он готов был поклясться, озаряло и без того сияющий зал; к ней тянулись, овевали свежестью и весной понаставленные всюду растения; светильники все как один стремились хотя бы на миг отразиться в блестящем украшеньице на цепочке, обхватывающей стройную шею. Ту шею, которая помнилась ему истончившейся, хрупкой. Было с Оксаной такое. И в войну. И когда провожал ее в Ленинград.

Опять про Оксану! Будто не расстроен весточкой из Уфы.

В виде укора предстала Женина тонкая шейка, вот-вот готовая надломиться. Перед мысленным взором мелькнули угловатые локти, худые коленки, бледное личико Евгении, его единственной дочери, весь ее хватающий за душу вид.

Дочкина нескладная жизнь тягостней собственной несложившейся. В доме отдыха влюбилась в какого-то там Геннадия, уехала за ним от отца. Там, не подумав, выбрала себе специальность маляра-штукатура, а здоровья-то нет. Работать на стройке оказалось ей не под силу. Могла бы на заводе малярить, но там для нее слишком шумно, всегда ее, слабенькую, влекло к тишине. Занялась текущим ремонтом в каком-то институте — приятно, говорит, сразу видеть результаты работы. Многое обрисовала, когда гостила с Димкой в Москве на каникулах. Сама измотана, Димка вконец расхлябан. Станислав принимал их по наивысшему классу. Развлекал, как только мог, — цирк, театр, елка с подарками. Подбодрил, подкормил, но перемены в их судьбу не внес. Дочка не так чтобы очень уж сетовала, но и врать не смогла. Обрисовала свою ситуацию точно и незлобиво. Геннадия, оставившего ее без всякой подмоги со второклассником на руках, не кляла, не честила. Даже словно оправдывала: Гена всегда был взрослым дитем, кто приласкает, к тому и идет. Сыскалась одна охотница, взялась его по ресторанам таскать. Пригрела, но быстро переметнулась, пустила под откос — выбирайся, миленький, сам.

Свою исповедь Женя закончила так: «Мне жизнь трудна, а Геннадию не мила. Рассуди, кому из нас хуже?»

Будто вопрос в том — кому? Тревожно за Димку, стал неслухом без отца, — основная тема «поздравительного» письма. Пропускает школу, от домашних заданий отлынивает. Мать не ведает отдыха по выходным. Мало ей забот по хозяйству, корпит над уроками вместе с мальчишкой, лишь бы как-то выпутывался, тянул. А он вместо «спасибо» корит: «Ты что, вот папку я бы послушал». Евгения и здесь находит ему оправдание. У Димки не было детства; пока снимали комнату у людей, только и дергала: «Тихо!», «Уймись!». Теперь, когда получили жилье, удержу нет. Все перевертывает, носится как шальной.

Дети есть дети. Сейчас, при званом народе, рассудительная, вроде бы степенная девочка тоже вдруг по-шалому себя повела. Не посчитавшись ни с кем, опрокинула стул, нырнула под стол.

— Кира, ты что? — всполошилась Маша.

— Крышка тычется в ноги, а их тут полно. — Крышка оказалась некой выдающейся черепахой, захваченной по настоянию девочки в гости в Москву. Кира, пошарив среди туфель и полуботинок, высунула из-под скатерти раскрасневшееся лицо. Приподняла черепашку. Крепкий панцирь, беспомощная головка. — Баба Ксана, салата!

— Корми. — Оксана протянула на вилке бледно-зеленый сморщенный лист, усмехнулась. — Без Крышки она никуда.

— Не такая, чтобы своего ребенка бросать! — с достоинством молвила Кира и снова нырнула под стол.

Вернула Станислава к недавним тягостным думам.

К чаю подали крендель. Пышный, румяный, он вольготно расположился на блюде, обведенном двухцветной каймой.

Маша пустила в ход длинный зубчатый нож; крендель, расчлененный на ломти, заблагоухал с удвоенной силой. Предцехкома Валуева Таисия Константиновна, та, что, провожая Оксану на пенсию, выспрашивала «секрет вечной молодости», сейчас затребовала рецепт «фирменной сдобы Пылаевых». Поднеся к кончику носа свежий пухлый кусок, втянув в себя пряный дух, деловито осведомилась:

— Что за добавка?

«Фирменная сдоба» содержала специю кардамон, это ею веет от выборгских кренделей — так их звали в стародавние времена.

— Весь город небось пропитан кардамоновым духом? — вставила Таисия Константиновна.

— Ну нет… Он морем пропах.

— Смотрите, поэзия!

Оксана не подхватила. Слишком много прозы пришлось ей хлебнуть в том прекраснейшем из городов. Лучше вернуться к вошедшим в поэзию кренделям. Были они приметой старого Петербурга, как и Высшие женские курсы, где слушательниц звали бестужевками. С одной из таких смолоду образованных женщин (редкость при царском режиме) судьба свела Оксану лет двадцать назад. Где, по какой причине свела? Про то могут поведать запросы, присылаемые НИИ имени профессора Н. Н. Петрова. Одним словом, их судьбы скрестились. Ленинградку, еле выжившую в блокаду, навсегда охватило желание потчевать, кормить, угощать. Оксану, поскольку иногородняя, особенно пичкала доставляемыми из дому припасами. Заодно делилась рецептами. Аромат кардамона по сию пору воскрешает картину, живо обрисованную старушкой, любившей повспоминать о своей петербургской юности. Вот и сейчас перед мысленным взором Оксаны взблеснул огромный позолоченный крендель, поддерживаемый консолью на уровне вывески, высоко над плиточным тротуаром. Отодвинув тарелку, обернувшись к незанавешенному окну, к вечерней уличной тьме, заштрихованной многоцветными цепями огней, она воспроизвела хрипловатый голос старой бестужевки:

— Скука-то откуда? — сдвинула бровки жена тамады. Сам он не столько слушал, сколько отдавал должное притягательно душистым ломтям.

— Ладно тебе, — отмахнулась Валуева, потряхивая янтарными серьгами. — На то и стихи. — Отставила мизинец, продемонстрировав золотое колечко, снова тряхнула серьгами. — Лирики не понимаешь.

Станислав лирику понимал. Было время, недолгий счастливый период, когда они с Оксаной читали друг дружке вполголоса (маленькая Маша спала) страницы из книг, собранных Петром на студенческие гроши. Это Петр приохотил Оксану к чтению, это он водил ее на выставки, образовывал, дал возможность закончить вечерний техникум, мечтал, чтобы поступила в МИИТ. Сам набирался знаний, где только мог. Будучи зауряд-врачом, поражал своих соратников по госпиталю удивительной сметкой, схватывал на лету приемы, метод Полунина, тот сам восхищался: талант! Сулил, отмахиваясь от ненадежности фронтовой обстановки, немалое будущее: «Дайте ему дождаться победы — развернется, покажет себя».

Это он, Петр Пылаев, нынешним майским вечером вдумчиво глядит с фотографии на свою семью, на гостей. Приветствует ли он появление здесь Станислава?