Сквозь стекла, чисто протертые по весне, сияют многоцветные гирлянды электрических ламп; натянутые в выси, они ощутимо соединяют две стороны улицы, два ряда домов. Лучи света, падающие сбоку раструбом, скользят по толпе, по красным флагам и транспарантам. В чьих-то руках колышется гроздь воздушных шаров. На круглых боках — синих, желтых и алых — прыгают блики. Главное, не прозевать бы салют! Мать с ее объявившимся на старости лет кавалером лишатся в стенах ЦДРИ завидного зрелища. В раннем Машином детстве взлетающие к небу огни были неотделимы от радостных сводок, от счастья победы.

Перед глазами иллюминация, за спиной ритмичная музыка, чеканный воинский шаг.

— Ма-а-а! Можно папу позвать?

— Он занят. Сиди.

— Хочу объяснить ему про войну. Понимаешь, я сейчас догадалась: не будет ее! Точно тебе говорю. Они знаешь как шли! Солдаты, матросы. Они…

— Не шли, а маршировали. Успокоилась, наконец?

— Ага! Поняла: такие силачи врага не пропустят. Тем более там наш Сергун. Он их повыстроит цепью, они и загородят все входы в нашу страну. — Просительно улыбнулась. — Верно ведь? Ну скажи…

— Молодчина! Правильно расценила. А теперь забудь про войну. Жди салюта, будет тебе полное удовольствие. Но условились — с балкона сразу в постель.

Девочка потянулась, прикрыла глаза.

— Куда меня? Опять к бабе?

— Не третьей же сюда, на тахту.

Прихватив цветы, Маша вышла на кухню, отвернула кран с холодной водой.

— Как мой шеф-повар?

— Именно твой. Надо же потомственному шахтеру попасть под команду, а точнее, под каблучок инженеру-технологу общественного питания. Нашему неученому брату предпочтительней рубать уголек.

— Зато завтра, спасибо вашему брату, будет что порубать за столом.

— Худо-бедно спроворим.

— Спроворь-ка обеденный стол. Мама просила с вечера его подготовить.

— Есть подготовить! — Снял крышку с кастрюли, отпрянул от пара, ткнул внутрь вилкой; приоткрыл другую посудину, прислушался, как булькает варево — будущий холодец. — Сейчас, только руки ополосну. Чего смеешься? Фартук мне не к лицу? Сама же обмундировала.

К лицу — не к лицу? Мужчине не обязательно быть красавцем, для Маши он все равно лучше всех! Плечистый, волосы что твой антрацит. Распахнутый ворот обрамляет крепкую шею, закатанные рукава приоткрывают мускулистые сильные руки. Ни к чему баловать, не то бы сказала: все тебе гоже! И фартук плюс поварешка, и спецовка да каска плюс брезентовая сумка на прочном ремне. Посмеиваясь, произнесла:

— Как обрядила, так и ходи. Пришла доложить насчет Кирки. Такое у телевизора сказанула. — Повторила соображение дочки насчет входов в нашу страну. Михайло одобрительно крякнул:

— Смышленая. Вся в мать!

— С ума сошел! Кто на кухне целуется?

— Кто? Повара.

— Отчаливай в комнату, там дочку целуй.

Прежде чем раздвинуть обеденный стол, Михайло чмокнул Киру в светлое темечко: «Заметано. Не будет войны». Справившись со столом, притворно поохал и поплелся обратно к плите. Маша расстелила белую камчатную скатерть, странным образом сохранившуюся с довоенных времен. Закинув на плечо край полотенца, перетерла «гостевые» чашки-тарелки, томившиеся в серванте от случая к случаю. Завтра, второго мая, как раз и будет тот случай. Девятого мая сервиза никто не коснется: Машино семейство отметит День Победы в Забойске, мать звана к ветеранам его дивизии.

Вот он, Петр Андреич Пылаев, в углу посреди небольшого стола с выдвижными ящиками, куда Маша с первого класса прятала учебники и тетрадки. Столик этот не мыслится без большого, мастерски увеличенного снимка отца. В роли подставки, можно сказать — постамента, толстый справочник фельдшера. Отцовский взгляд и на фотокарточке отличается твердостью и бесстрашием, приказывает держаться, не унывать. Сейчас он устремлен на Кирин затылок, на светлые тугие косички. У Маши екает сердце: «Какой же ты дед! На снимке ты скорее сойдешь за моего младшего брата. Да, а брата я так и не получила, поскольку ты не вернулся с войны».

Не вернулся. Погиб, возможно, в этой вот казенной ушанке с ввинченной в бобрик эмалированной пятиконечной звездой, выверенной точно по переносице. Фото сделано на морозе — под белым халатом топорщится стеганка. Что за брызги на нем — йод или кровь?

Ага! Средний ящик стола полузадвинут, оттуда свисает кончик книжной закладки. Интересно, что за штуковину мать, уходя, прятала второпях, прибирала с их глаз? Сразу не разберешь. В ящике в левом углу, как тому и положено, белеет последняя весточка от отца; долго она плутала по военным дорогам, прибыла позднее похоронки. Весточка, весть… Всякий раз по приезде возвращаешься к ней.

Звучный голос певца рвется из телевизора, славит мирную жизнь. А отец небось выводил свое предсмертное послание домой под стоны раненых, под грохот бомбежки.

«Держитесь, родные мои, мы тоже здесь не сдаемся. Развернули госпиталь на трех параллельных улицах. Заняли корпус бывшего санатория, используем школу. Поток раненых не убывает. Забираем одного за другим в сортировочную, торопимся обработать, отправить транспортабельных в тыл. Транспорта не хватает. Сам начальник становится на перекрестке дороги и заворачивает к нам пустые машины. На них не мешкая укладывают людей: транспорт задерживать не пристало — командирован за боеприпасами, но и раненых нельзя оставлять в самом пекле. Дороги ухабистые, машины попадаются всякие. Раненым на прощанье вводим морфий, чтобы уменьшить страдания от толчков. Бывают такие бураны, что сбивают с ног. Гул ветра смешивается с гулом моторов в небе, с треском зениток. Уже перестали отличать эти звуки один от другого».

Отец, не мысля о том, что жизнь его вскорости оборвется, с гордостью сообщал о себе:

«Набираюсь опыта с быстротой снаряда. Яков Арнольдович, вы знаете, ну Полунин, наш ведущий хирург…»

Этот Полунин фигурировал в каждом письме. Не ведали только, что будущее сулит ему быть не просто ведущим хирургом в одном из прифронтовых госпиталей, но и прославить советскую медицину. Знать не знали, какую сами испытают к нему благодарность.

«…Он надеется на меня, зауряд-врача, больше, чем на иных, кому война не оборвала учебу после третьего курса, не оставила без диплома. Очень мне Яков Арнольдович по нутру, да некогда переброситься словом, еле выкраиваем время для сна. А все же случалось делиться. Я ему, Ксаночка, немало из нашей жизни обрисовал, и попала твоя душа к нему под рентген, насквозь просветил. Ваша жена, сказал, из тех, кто радость и горе пьют полной чашей; у таких натур, сказал, все доверху, через край. И ведь действительно тебе свойственно — через край! Перестраивайся, моя дорогая, время суровое. Укрепляй в себе стойкость, терпение. Даешь обещание держаться, не унывать? Мало ли что…»

Это «что» в недобрый час нагрянуло, настигло семью. И прежде были случаи, когда отцу доводилось быть от гибели на волосок. Коли ты в непосредственной близости к передовой, жди беды каждый день, каждый час. На территорию госпиталя без стеснения залетали осколки. Чего там осколки!.. Однажды при мощном налете отец заканчивал обработку раненого, а ему на спину летит штукатурка и волной воздуха высаживает обе оконные рамы. Прикрывал собой раненого, пока вся перевязочная не превратилась в груду щебня и стекла. Зауряд-врача вместе с раненым еле извлекли из-под обломков. Оба остались живы. «Я заговоренный, — шутил отец в письмах, — со мной ничего не станется». Верил, что ничего. Положим, такая уверенность не мешала ему сообщать, что поблизости от их главного корпуса санчасть одного из вновь прибывших полков была целиком выведена из строя. «При такой бомбежке, — описывал он, — вся земля покрывается высокими земляными столбами и кажется, что небо обрушивается на землю». Не мог не добавить: «А меня, тьфу-тьфу, заговоренного, ничто не берет». В конце обещание: «Вернусь к вам целехоньким!»

Но вот после очередного обстрела к ним втащили нескольких пострадавших. Оксана про ту гибельную историю рассказала Маше, когда она уже пошла в школу. Среди принесенных, нуждавшихся в операции, оказалась одна женщина-врач, работавшая с отцом. Она не за ранение свое волновалась, а из-за того, что пропала ее гимнастерка. «В кармане на левой груди, — всхлипывала она, — письмо от сына, с номером его новой полевой почты». Она твердила: «Мне неважно, что там со мной, мне его адрес дороже».

Семье потом написали: «Ваш «заговоренный» кинулся искать ту ее гимнастерку. Кто знает, может даже нашел, но женщине адрес сына все равно не понадобился, — не более часа прожила. А любимый наш друг, наш товарищ, наш Петр Андреич Пылаев и часа не протянул. Смерть настигла его среди того хаоса, где он надеялся найти гимнастерку, куда его понесло по велению сердца. А сердце остановилось. Убит. И каждый из нас, кто останется жив, будет помнить и чтить его впредь на все времена».

Отцово письмо пришло в Киров с большим опозданием, отстало от похоронки это его наставительное письмо, где он просит укреплять в себе стойкость, терпение. Ждет ответа, ждет обещания достойно держаться.

Поздно было давать обещание — некому. Но выдержку, стойкость мать в его память железно блюла. И Маше с малолетства втолковывала: не распускайся!

Она и не распускается. Собрала листки, запечатлевшие почерк отца, положила на место. А ну веселей! Дочка увлечена передачей, за окошком иллюминация, в квартире уют, белоснежная скатерть, цветы. Под снимком отца, вокруг толстого справочника разбросано множество первомайских открыток. Рассматривай, читай — не секрет.

«Дорогая Оксаночка!» «Милая Ксана!» «Уважаемая Оксана Тарасовна!»

Глянцевитые, яркие. Пусть довольно шаблонные, повторяются — пусть! Все едино — поднятие тонуса. В пожеланиях, конечно, повторы: долгих лет, здоровья, успехов в работе. И — скажите на милость! — личного счастья. Это в мамины годы! Хотя кто их, теперешних пожилых, разберет…

Памятуя о материнской страсти к порядку, Маша выравнивает кипу открыток и, прежде чем пристроить их у подножия «постамента», задумчиво тасует, словно карточную колоду. В мыслях сверлит: что же такое мать не захотела оставлять наверху? Отцово письмо и без того было в ящике. Да и какая в нем тайна, коли читано-перечитано! Неужто хитрила, прибирала чье-нибудь особое поздравление?

Особое?

Все-таки чье?

Коли скрывает, то нечестно читать. Разве что на подпись взглянуть. Маша роется в ящике и обнаруживает в его глубине, похоже, привет от Полунина — хирурга высшего класса. Говорят, врачи любят своих бывших больных, тех, кому они сохранили жизнь, добились выздоровления. Любят! Стало быть, и в поздравлении нет ничего удивительного. Но почему — говорят, все профессора по-своему чудаки, — почему он сунул свою праздничную открытку в мрачный служебный конверт? Еще бы не мрачный, когда от обратного адреса всякого бросит в дрожь. Мамин адрес (когда-то он был и Машиным адресом) выведен каким-то безликим старательным почерком. Дело не в мамином, не в московском, а в адресе отправителя. Понизу лиловеет штампованный, ясно отпечатанный текст, обведенный лиловой же рамкой — длинным прямоугольником:

Ордена Трудового Красного Знамени НИИ онкологии

им. проф. Н. Н. Петрова

188643, Ленинград, Песочная — 2.

Внутри конверта легко прощупывается почтовая карточка; она потоньше, чем все эти глянцевитые, зато поизящней — может, и рисунок высокого качества, хотя тоже, наверно, флаги, тюльпаны.

В один из наездов в Москву — Кире как раз стукнул годик — Маше попался точно такой же конверт; мать его быстро перехватила, убрала не распечатав. Ну его! Давно уж выброшено из головы.

Затем пояснила: ту больницу перебросили за город, в новое помещение из нескольких корпусов, нет никакого желания о ней вспоминать. «От Полунина?» — это Маша спросила. «От него», — отрезала мать.

Ничего не скажешь: внимателен фронтовой друг отца. Но мог бы сообразить, мог бы пользоваться другими конвертами, чтобы не пугать получателя, а тому не прятать невинное поздравление подальше от глаз, беречь своих близких от страшного «НИИ онкологии».

Ящик с треском задвинут. В доме, за окнами, на всей советской земле сегодня тон задают радостные эмоции.