К черному фибровому чемодану добавлен коричневый, узорчатой кошелке в пару взята пузатая сумка. Путь предстоит подлинней, чем до Ленинграда, и пойдет он не посуху, а по каналу, по Волге-реке.

Оксане много пожитков не требуется. Зато Маша нарядов прихватила с лихвой. Матери только посмеиваться. Да и полюбоваться. Крепкие ноги одной из лучших на всю школу бегуний быстро пружинят по дорожке, вписанной в зеленый массив. Просторный химкинский парк успел поддаться осеннему увяданию, на его сочную зелень довольно густо наложены мазки теплых тонов. Не замедляя хода, Маша фиксирует глазом окрестную пестроту. Дуновение прохлады подтверждает близость водохранилища — оно само нет-нет да и блеснет между стройных, а то и корявых стволов. Мать немного отстала. Не потому, что идти тяжело — оба чемодана у дочки, — а потому, что Оксану ничто изнутри не подхлестывает, а Машу распирает от радости. Идет и поет:

Ожидание радости — это и есть наивысшая радость. Чего только не повидаешь за долгий маршрут, чего только не может случиться… Плыть без конца и без края. От Северного порта Москвы до Астрахани, где нижнее течение Волги. На всем протяжении тебя будут сопровождать красивейшие пейзажи, тебе встретятся самые интересные русские города. Замечательные путевки для семейства Пылаевых достала Валуева Таисия Константиновна. «Это, — говорит, — цехком расстарался, это из уважения к материнским заслугам. У тебя, Мария, бесценная мать, она пример нашему коллективу», — и пошла толковать про мужество, стойкость, умение не падать духом в самой лихой беде. Маша согласно кивала в ответ, но порой настораживалась. Весной в ее памятное посещение Таисии Константиновны — возле календаря на столе золотились под стать янтарю свежие лютики — та проговорилась насчет онкологии и сейчас не пытается опровергнуть… Аппендицит не помянут, хотя в цехкоме конечно же знают, что за диагноз стоял в больничном листе, или как его… в листке нетрудоспособности. Валуева ответила на чей-то телефонный звонок, огладила на своем полувоенном жакете нашивку (шпала и молоточек), бодро тряхнула серьгами из янтаря и сказала: «Не так страшен черт, как его малюют». Что за черт, стало абсолютно понятно, отсюда и уважительность к мужеству и стойкости мамы.

Она такая — Машина мать, ничуть не киснет, ничего не страшится: задумала долго-предолго жить и много-премного работать. Она в действительности такая! Ей веришь. Как сказала, так и поступит.

Протягивая Маше путевки на теплоход, тетя Тася напутствовала: «Набирайтесь сил, поправляйтесь. Передавайте приветы от московской подземной дороги голубому пути — Волге-матушке».

Дома, собирая чемоданы и сумки, мама весело приговаривала: «Все плохое позади, все благое впереди». Каждой вещице, отобранной Машей, давала наказ: «Пригодись моей доченьке в ее веселой дороженьке». И вот путь-дороженька началась…

Во внутренний кармашек кошелки сунуты туристские книжки. В них указан номер двухместной каюты — девяносто один, объявлено, что осматривать приволжские города — четырнадцать штук — они станут с экскурсионной группой за номером шесть.

Интересно, из кого та группа будет укомплектована? А вдруг сплошь из старух? Это и у мамы не получится поднятие тонуса. Питание во вторую смену? Дело не в смене, а в том, что навалят в тарелки. Хорошо бы нашлась повариха вроде Веры Лукиничны! Хотя, кто круглые сутки на воздухе, на воде, тому любая пища сойдет. Особенно если за столом не скучное общество. Иные старые люди умеют увлекательно порассказать.

Но молодые ведь тоже найдутся, иначе для кого намечены танцы на палубе? А они очень даже планируются, если Валуева не подзагнула, набивая цену своим трудам по выколачиванию профсоюзных путевок. Еще она напирала на кислород при показе кинофильмов на палубе. Приятное совместится с полезным.

На последней страничке книжки оттиснуты правила поведения, имеется информация о почасовом распорядке теплоходного дня. Обещаны исключительно интересные вечера под названием «культмассовая работа».

Вот и пристань, мостки. От вспененной бурлящей воды зарябило в глазах. Вдоль причала плещутся волны; не менее рьяно колышется нетерпеливая толпа пассажиров. Первыми по трапу восходят два пожилых экскурсанта — по Машиному разумению, жутко древние деды. Оба для пущего интереса покряхтывают: каково им во цвете лет брать такие препятствия. Матрос, играющий роль судового оркестра, вдохновенно растягивает аккордеон, исполняя марш из «Веселых ребят». Музыку перекрывают возгласы провожающих:

— Я все передам!

— Пошефствуем, не оставим!

— Все твоей половине до тютельки освещу!

Почуяв ступнями, податливыми подметками туфелек подрагивание палубного настила — отчаливаем, ура! — Маша бросает прощальный взгляд на знакомое с детства здание Речного вокзала. Архитектор так его и задумал — водным, речным. Очертание вокзала повторяет контуры того самого теплохода, где Пылаевым в каюте номер девяносто один предназначены обе койки. Надо бы по случаю торжественного отплытия помахать шпилю с пятиконечной звездой, венчающему вокзал, да разве в толкучке сообразишь, куда девать свой немалый багаж; приходится отделываться незаметным кивком.

Задолго до ужина чей-то голос пророкотал на все палубы, салоны, каюты — что-что, а радиоточки распихали с избытком, — оповестил «всех-всех», что эти «все-все» приглашаются на вечер знакомств.

Наспех поужинав, единым махом одолев коридор с вереницей однотонных дверей, Маша поспешила достать белое платье с голубой оторочкой и голубым кушаком — новенькое, надеванное всего один раз по случаю школьного выпуска. Наряжалась сосредоточенно, каждой складочке уделила внимание. Зеркало в каюте над умывальником с нескрываемым удовольствием отразило темнокудрую девушку во всей ее неоспоримой красе. Вошла мама, сполоснула пальцы под краном, чтобы всплеснуть не липкими после еды, а чисто вымытыми руками. Известная аккуратистка.

— Принарядилась, невеста, — смеется, опускаясь на нижнюю койку, над которой нависла вторая, отведенная Маше: ей-то проще простого забираться под потолок.

— Ты тоже собралась? — тянет Маша, видя, что мать набрасывает на плечи теплую кофту. В глубине души «невеста» предпочла бы поблистать среди молодежного общества подальше от материнской опеки. — Ты же устанешь. Там ветрено на корме. Полежала бы, а?

— Ветрено и прохладно. — Оксана достает из кошелки плотную клетчатую, по определению Маши, «старушечью» шаль. — Накинь, я прошу.

— Эту? Чтоб я? — ужасается Маша и стремительно роется в куче вещей. Слава богу, сообразила взять в дорогу связанный на манер кружева, весь в зубчиках шарф.

— Чистое решето! — пробует шарф на ощупь Оксана, но, убедившись в бесполезности спора, соглашается. — Ладно, пошли. Отбою не будет от кавалеров.

Сглазила. Как бы не так! Шлюпочная палуба, ее конечная часть, отведенная под культмассовую работу, смахивала на трамвай в часы пик. И деликатные дамы и любезные кавалеры имели единую цель — отхватить, каждый себе, получше местечко. Стулья и скамьи, наставленные рядами, вмиг оказались расхватанными. Оксана Тарасовна не робкого десятка товарищ, но в первую же минуту дала себя оттереть, еле протиснулась к боковой, плохо освещенной скамье. Ну и Маше пришлось туда же пойти.

Какая ты ни есть нарядная интересная пассажирка семнадцати лет, оставайся весь вечер в тени. Матери хорошо, она свое смолоду получила. Ей на вечере знакомств никакие встречи, никакие приключения совсем ни к чему. А ты пропадай, притулившись к брезентовой огородке, вся пригасшая, неприметная, не нужная никому.

Поднималась сюда, на корму, в предвкушении праздника, чего-то нежданного, неизвестного. Было сладостно на душе. Крутая узкая лесенка, застланная ворсистой дорожкой, обещающе манила наверх.

«Туфелька веселила ножку» — сразу не вспомнишь, где такое прочла. Просто так или по школьной программе? Маша не шла по ступенькам, она как бы взлетала по ним. Голос из радиорупора дружески подгонял: спешите, спешите на вечер знакомств! Первое знакомство завязалось с массовиком; дюжий дядька улыбался, как солнце, нарисованное детской рукой: воображение Маши само вывело непременные лучики, расходящиеся в стороны от круглящегося лица. Массовик умел привлечь внимание публики тщательно отработанным простодушием, ролью безотказного остряка.

— Разрешите представиться. Зовусь Осипом Борисычем. Запомнили? — С напускной строгостью переспросил: — Все как один?

На его крупную голову, несмотря на теплынь, была натянута бордовая шапочка с лохматым помпоном. Лыжная? Детская? С чего это он без нужды нацепил вязаную шапочку? Оксана шепнула Маше:

— Лысину маскирует. — Посочувствовала: — Брюшко упрятать трудней.

— Повторяю: Осип Борисыч. Несу ответственность на всем протяжении маршрута за ваш драгоценный досуг. Попробуйте у меня, — пригрозил пальцем-сарделькой, — хоть часок поскучать! Веселимся по дороге туда, — указал в сторону теплоходного носа, — веселимся обратно, — жест, повторяющий очертания кормы. — Внимание! Приступаем! Начнем с совместного «ля-ля-ля». А ну, дружнее лялякайте!

Присутствующие, не чинясь, подхватили, встречный ветер отнес к взрыхленной килем воде споро пропетое «ля-ля-ля». Тот же ветер не давал покоя выцветшему красному флагу — завершению кормы; поперек ее конечного края светлела длинная шлюпка, бело-голубая, как Машино никого не пленившее платье. Не замечают — не надо! Еще не наступила прохлада, однако Маша сердито набросила поверх платья прихваченный по настоянию матери зубчатый шарф. Часть кормы заменяла сцену, подмостки; декорацией служил изменчивый, не знающий повтора пейзаж. С бокового места, с которым Маша успела смириться, получился отличный обзор проплывающих берегов, вернее, одного, видного с ее стороны. Не надо приподниматься или тянуть шею. Откидывай голову, упираясь в брезент, шатром раскинувшийся над посадочными рядами, вглядывайся в густой лесной покров, а то и в одиноко растущее дерево, лови их дрожащее повторение в неумолчной воде.

Белая громадина, плывущая со скоростью двадцать пять километров в час, пульсировала, постукивала, насыщала воздух диковинным духом, не свойственным ни самолетам, ни поездам. Что входит в смесь судовых особенных запахов — смола? машинное масло? замутненная речная вода? Машу будоражит донесшаяся из недр теплохода команда: «Боцману пройти на бак!» Между прочим, неплохая идея — пойти учиться на речника. Одновременно с обдумыванием мелькнувшей идеи до сознания доходят шутки «со сцены», долетает частушка:

— Аплодируйте, смейтесь! — подзадоривал массовик. — Я понимаю, вынудить аплодисменты, как и ответную любовь, невозможно. Но вы, мои милые, поднатужьтесь. Ну-ну, без опаски, все это входит в стоимость путевки. — Покладистая публика не скупилась на смех и хлопки. — Назовите мне женские русские имена, чтоб не кончались ни на «а», ни на «я».

Аудитория зашумела, задачка казалась неразрешимой. Осип Борисович выдержал паузу и, подмигнув, довольным тоном провозгласил:

— Одно имечко найдется… Я вам его подскажу, а вы с пониманием повторите: Любовь! — Повторили охотно.

Любовь… Пригашенные краски вечернего неба сгущались у горизонта, таяли в вышине. Вдоль берега замерцали огни поселка, а там пошла темнота. Вскоре ее прорезал высокий жаркий костер, сыпавший искрами и взбрасывавший дымок. «Ночное!» — чуть не вскрикнула Маша. Развернувшаяся картина связалась в ее восприятии с сочинением Тургенева, по которому дядя Стась осваивал свою послевоенную специальность. Сюжет не захватывающий, сплошь описания, но в памяти все-таки отпечатались белобрысые ребятишки, стерегущие конский табун. А кто сейчас на берегу, интересно, поддерживает огонь? Не разобрала, что за фигуры, — по вине излучины с глаз долой и пламя, и дым. Сгинул кустистый пейзаж, просторно раскинулась луговина, затем зачернел таинственный лес… зазевалась и проморгала, с чего пошло движение по корме.

Ага, массовик дал команду сдвигать стулья.

— Милые девушки, приглашайте мужчин. Пойти он обязан, у нас корабельная дисциплина. Непривычен к танцу? Какое имеет значение! — Прищелкнул толстыми пальцами, прищурился с хитрецой. — Главное, правильно выбрать!

— Ступай и не ошибись, — поддразнила дочку Оксана, забирая у нее на хранение зубчатый шарф.

Покуда Маша выкарабкивалась из своего закутка, «кавалеры» были разобраны. Оставалось одно — сесть поближе к «бальному залу» и удовольствоваться ролью бесстрастного наблюдателя.

Танцевали под звуки оркестра (матросик с аккордеоном). Оксана тоже, причем с большим удовольствием, занялась наблюдением. Могла ли она, маясь в больничной палате, окруженная постылыми койками, имея перед глазами лица воскового оттенка, фигуры в серых халатах, могла ли она представить себе, какого рода зрелища у нее впереди! День протекал в обрамлении прекрасных пейзажей, вечер — в гуще веселящейся молодежи. Полунин строго-настрого приказал как можно скорей изгнать из памяти пребывание в его отделении. Велел включаться в радости жизни. А что? Оксана включается!

Музыка гремела вовсю. Пары взялись за дело с энтузиазмом. Иные избранники хватали своих дам двумя руками за талии, другие прижимали ладони к дамским лопаткам, прижимали не просто, а с шиком оттопырив мизинцы. Скученность вынуждала толкаться на месте, но толкались в такт музыке, с блаженным выражением лиц. Девушки ухитрялись, невзирая на тесноту, изгибаться всем телом, не считаясь с тем, платья на них или плащи. Плащ плащом, а ноги, как правило, без чулок. Какая ни есть, а все же участница бала. Массовик — простите, церемониймейстер — не давал себе передышки. Его неумолчные реплики тоже, как видно, включались в стоимость туристской путевки.

— Молодцы! — Осип Борисович поддавал жару. — Чудесная смесь камаринской с шейком!

В среде «болельщиков» вспыхивают аплодисменты и смех. Смеется и Маша, готовая поддаться общему настроению, готовая пожалеть, что не находится в общем кругу, оторвалась от масс, не сумела сыскать себе танцора под пару.

Под пару… Впала в задумчивость, а там пошла витать в небесах. Не обязательно в небесной выси — от раздолья широченной реки, от текучей красы вот этого берега непрестанно перехватывает дыхание. А тут еще наползает туман — клочкастый, густой, вот-вот все окутает — тоже ведь волшебство! Казалось, все уже застлано, сизая завеса опустилась на мир. Но нет… опять по-волшебному! Откуда-то вынырнула, засияла луна, преобразив все окрест. Луна была не полной, а несколько на ущербе. На обратном пути Машу должен приветствовать уже полумесяц, он непременно уставится на нее раздумчиво-вопрошающим взглядом: «Обманул я тебя или нет? Сбылось мое предсказание?»