«Поступите как следует, по-мужски. Вы найдете, что ей сказать».

Памятуя о напутствии Полунина, Стась начал объяснение вскоре, как был встречен Оксаной и усажен ею за накрытый для чаепития стол. Самой ей не дал проговорить и словечка. Боясь утратить накопленную решимость, твердо — по-мужски! — выложил годами лелеемую мечту о совместной с ней жизни.

Выложил, а в ответ тишина. Оксане тоже, наверно, нужно набраться решимости.

Тишину нарушает сам Станислав, нервно позвякивая ложечкой о стакан со стынущим чаем. Губы наглухо сжаты, ноздри не расширяются — какой там юмор в решающий час. Минутами Станислав весь нетерпение, весь надежда; минутами выглядит так, как выглядел бы, попав к тем же онкологам на обследование. Своей беззащитностью, безыскусным своим поведением он Оксане особенно мил. Больше, чем мил. Что-то помешало ей первой начать объяснение. Она бы могла, ей всегда было свойственно действовать напрямик. Иной раз не рассчитаешь удара, иной раз нанесешь его заодно и себе. Перед внутренним взором опять оживает давний полуночный час, памятный полусумраком этой их комнатенки, морозными узорами на окне, хвойным смолистым духом. Стась тем вечером, не предвидя категорического отказа, выплеснул, что скопилось в душе, и замер, ожидая ответа. Но ответа тогда еще быть не могло, слишком поторопился. То есть ответ получил. Получив, покорился. И, не затягивая, можно сказать, с кондачка, выполнил ее суровый наказ — взял да обзавелся семьей.

Что и как у него получилось, пока покрыто туманом. Станислав еще в мае в зале ожидания, вернее, пережидания ливня отделался шуткой: выбился в отцы-одиночки.

Нынешним вечером ему не до шуток. С ее стороны бессовестно так долго молчать, самой непонятно, почему онемела, никак не подыщет подобающих слов.

Безмолвие нарушается неустанным ходом будильника, его ритмичное тикание напоминает: время движется, движется и прогулочный катер, вспенивая водную гладь, торопится доставить Машу назад, к Речному вокзалу. Договаривайтесь быстрее — время не ждет.

Время не ждет, понимает Оксана. Надо отозваться, ответить. Пусть знает, что лишь в нем, в его доброй надежной улыбке она видит свое спасение. При чем тут спасение? Счастье. Настоящее счастье возможно только со Станиславом. Не может она без него! Одно его присутствие и успокаивает, и придает обыденной обстановке неуловимую праздничность, особый настрой. Самой себе неловко признаться в сладостно-пронзительном чувстве, вызываемом нечаянным прикосновением, рукопожатием или хотя бы взглядом, всегда несмелым.

Но бесчувственным — никогда!

А сама она разве бесчувственна? Ну и решайся. Говори, тебя ждут. И не давай своему сердцу так громко стучать.

Сквозь растворенное окошко струится медленно остывающий ветерок; он еще несет в себе следы дневного тепла, но сидящим в комнате и при зное было бы знобко. Оксана непроизвольно поворачивается к окну. Там посреди беззвездного, однотонно синеющего пространства лимонно светится круг луны, безразличной к смятению, охватившему одновременно двоих.

— Стась, укажите мне на этом светиле Море Кризисов или Озеро Сновидений. Видите, кое-что усвоила из ваших рассказов.

— Кризисов? Не терпится посмотреть?

— Машеньке повезло: может с палубы наблюдать одновременно луну и ее отражение.

Господи, куда ее все время заносит? Надо прямо, как есть: нельзя нам больше быть врозь, остаток жизни проведем, не зная разлуки. Ей заранее представляется: он, ее дорогой Станислав, за каждым семейным их чаепитием будет в память сегодняшних напряженных минут так же позвякивать ложечкой о стакан. Но не хмуриться, не робеть, а счастливо улыбаться. Сейчас она его вызволит из недвижности, заставит вскинуть голову, положит руки ему на плечи. Можно без слов — и без них все станет ясным. Все. Навсегда. До конца.

«До конца?» — врезалось в мысли и сразу затормозило, точно кто-то дернул стоп-кран. Этим стоп-краном было сверкнувшее молнией: сколько ей до конца? Онкологи в таких случаях предпочитают не отвечать.

— Так и будем молчать? — чайная ложечка со звоном падает на пол, отлетает под застланный скатертью стол.

Оксана тем временем разобралась, откуда взялся стоп-кран, по какой причине застопорило, заело. Она поняла. Она не вправе принять предложение Станислава. Выложить ему все о себе? Зачем? Зачем заставлять его жить в постоянной тревоге? Ему, как и Маше, как и всем на работе и в доме, выдана безобидная версия — острый аппендицит. Все, товарищи, позади! Несомненно, Яков Арнольдович не счел себя вправе посвятить постороннего — все-таки постороннего? — в суть операции, врачебную тайну держал при себе. Истинную правду, коль дело касается онкологии, выкладывают только родным.

В памяти всплыло кукольное личико Зои, сумевшее утратить свою привлекательность, пока она читала и перечитывала послание свекрови. Безжалостное письмо, доставленное в палату не ее слабохарактерным мужем, дотоле преданно рыбачившим ради нее, а нянечкой в желтых новеньких босоножках. «Оставь моего сына в покое… Ловко ты его окрутила…»

Окрутила?! Состояние здоровья Оксаны вовсе не безнадежно. Как больная она — кажется, так у врачей принято говорить? — вполне перспективна. Но все-таки… все-таки рак!

В воздухе продолжает висеть тяжкая немота. Станислав делает вид, будто занят поисками оброненной ложки. Делает вид. Лицо его скрыто, мысли припрятаны. А мысли такие: опять чего-то недоучел, снова без оснований занесся. Это Полунин сбил, не иначе, когда его большая натренированная ладонь легла на снимок, где он рядом с Кориной. Он сдержанный, а тут вдруг засветился лицом: поступите как следует, по-мужски; здесь нужен решительный прямой разговор.

Конечно, нужен! А если в ответ опять мучительное молчание?

И тогда — по-мужски! Утешаться тем, что в грозной, почти немыслимой ситуации он был ей поддержкой, хоть какой-то опорой — сама позвала! Знала о его вечной преданности и… любви.

Да, любви! Любовь остается любовью, даже если она безответна, — об этом думает Стась.

Полунин не скрыл от него, друга Петра, что гистология подтвердила первоначальный диагноз. Не давая Стасю впадать в отчаяние, заверил: много шансов на благополучный исход (стало быть, можно и худшего ожидать…). Про благополучный прогноз сказал не раз и не два. Особенно, добавил, если сама нам поможет. Опыт онкологов говорит: колоссальную роль играет душевное состояние. Чем ярче положительные эмоции, тем вероятней полное выздоровление. Ни в коем случае не опускаться, не довести себя до хандры. Оптимизм, радость, сумевшая пересилить уныние, действеннее фармацевтических средств.

Вот и взялись бы вместе радоваться. Оно вернее — вдвоем.

Мысли Станислава вновь обратились к Полунину. То, что он сейчас скажет, должно прозвучать твердо, именно по-мужски.

— Нам с вами, Оксана, одна в жизни дорога: всегда безотлучно вместе. Сами знаете, нет мне от вас избавления. Значит, вместе? Идет?

— Нет, нет! — по-женски моляще сказала Оксана и вскинула руки, словно защищая себя. Ладони отвергающе повернуты к гостю. — Нет! Это окончательно, Стась.

Было такое? Стасю уже выпадало ощутить сходное чувство? Было. В войну. Совсем еще не обстрелянный лаборант, он выскочил из основного здания сразу после бомбежки. Очумело осматривается, вертит в руках ключ от входа в лабораторию. А лаборатории нет!

— Не желаю я всю жизнь мириться с судьбой! Постоянно против меня.

— Кто там против? — раздался веселый девичий голос. Маша без стука влетела в комнату. — Что тут за споры? — Взрослые невозмутимо, как бы подчеркивая спокойную атмосферу чаепития, поднесли свои стаканы к губам. — Я сейчас на канале додумалась знаете до чего? Как только маму начнут направлять в санаторий, я пойду к тете Тасе и все объясню. Ей же осточертела больница, а санаторий будет напоминать. Пускай схлопочут путевку на теплоход, и мы вдвоем отправимся в плавание. Странствие среди природы — это же полное обновление. Здорово, а? Поддержите меня, дядя Стась.

— Поддерживаю. Конечно, вдвоем. — Встал рывком. — А теперь я прощаюсь. — От двери сказал, обращаясь к Оксане: — Спасибо за честный ответ. — Маше кивнул, но улыбка не получилась. — Спокойной ночи обеим.