— Порассказать о блокаде… — повторно молвила старая ленинградка.

Поосновательней расположилась на койке, обхватила сухонькими руками приподнятые под одеялом колени и предалась воспоминаниям…

— Спускаюсь я утречком с крыши, где гасила во тьме и грохоте зажигалки, вхожу в заиндевевшую комнату, а мне навстречу из рупора передача «Говорит Ленинград». Обращение к блокадникам, стало быть и ко мне, рабочих Кировского завода. Скорее смерть испугается нас, чем мы смерти. Была я одна в пустом помещении, но закивала в ответ.

Оксана тоже кивнула, не сомневаясь, что целью рассказа было помочь ей не дрогнуть в сложившейся ситуации. Прошедшая сквозь грозные испытания старая женщина задумала на примере своих героических земляков заставить новенькую сохранить присутствие духа. Использовала и высказывание историка Карамзина.

— Еще полтора столетия назад он писал в предвидении будущего: «Мужество есть великое свойство души; народ, им отличенный, должен гордиться собою». — Говорившая тут же перешла на блокаду.

О великом подвиге ленинградцев Оксана была подробно наслышана — на то и печать, и радио, телевидение, но тут сидел человек, видевший все. Человек, самолично читавший выведенное от руки объявление, сунутое в витрину давно бездействующего продмага: «Всем гражданам! Отвожу ихних покойников на кладбище и другие бытовые перевозки».

Подробности хлынули одна за другой. К примеру, значок, жестяной жетон, изготовленный чьими-то мастерскими руками ради поддержки тех, кого гитлеровцы сдавили блокадным кольцом, надолго отрезав от внешнего мира. Жестяная ласточка держала в клюве письмо, как бы обещая вести с Большой земли, откуда в измученный город могли прорваться сквозь вражеские заслоны лишь птицы да с величайшим риском единичные самолеты.

Ежесекундный риск, неотступно преследующая опасность.

— Кто из нас выжил, — подытожила Ангелина Самсоновна, — тот закалился до конца своих дней. — Худеньким пальцем коснулась плеча Оксаны. — После всего пережитого никогда, ни при каких обстоятельствах не дрогнешь душой.

Только ли блокадники умели сохранять силу духа?

В палате, где несомненно находились и заведомо обреченные, и те, чьи последующие судьбы были неведомы даже хирургу, их личному врачевателю; в палате, где кое-кто, улегшись, укрывшись, с трудом удерживал стон, — тему страданий и немощей, словно по общему соглашению, старались не ворошить. Многие избегали ее, подчиняясь негласным правилам дисциплины, товарищества, кто-то попросту по неведению, недооценке случившегося. Могла сказаться и эйфория, которая исключает трезвую оценку именно своего положения, порождает безмятежность, беспечность.

Так или иначе, в громко ведущихся разговорах заведенный порядок старались не нарушать.

Однообразие публично обсуждаемых тем Ангелина Самсоновна объясняла примером. О чем говорят солдаты в минуты затишья? Никогда о надвигающейся опасности, никогда о подспудной тревоге. Чаще всего о том, что оставлено там, в мирной жизни.

Палата приютила в своем большинстве женщин не одиноких, они охотней всего делились воспоминаниями о брошенном доме, о детях и тех, на ком сейчас лежала забота о них. Тут уж со всей очевидностью не обходилось без эйфории. У всех заболевших без исключения прежняя, добольничная жизнь протекала наподобие волшебного сна. Не было ни в чем никаких затруднений, воистину жилось, как в раю!

Схожие чувства подступали к Оксане в войну, особенно в эвакуации. Брошенная квартира, оставленное место работы, знакомые улицы, переулки — все сделалось недосягаемо притягательным. Прошлое, довоенное воспринималось сплошь безмятежным. Память не удержала ни ссор с Петром, ни размолвок у себя в коллективе. Позабылись служебные неполадки, сложности быта, а у кого он прост, коли появился малыш? Неустанно всплывало перед глазами дразнящее зрелище домашней стряпни: горячие, со сковородки, котлеты и блинчики, густой наваристый суп. И чистая, твоей семье принадлежащая комната. И ванна с колонкой — только зажги фитилек! И щедрое освещение города. Как можно было все это не ценить! Все блага тогда воспринимались как должное.

Вот и теперь в окружении стен мышиного цвета все сильнее охватывает тоска. Где она, нормальная жизнь? Далеко где-то там — за чертой.

— Пропащее дело, если не взять себя в руки, — сказала Ангелина Самсоновна. — Отнеситесь разумно к любым деталям обследования, наберитесь терпения. Напрочь отбросьте брезгливость, стеснительность, они в сложившейся ситуации помеха, балласт. Надо так надо. Уважайте действия персонала. — Указания давались непререкаемым лекторским тоном, Оксана принимала их к сведению. Хотелось разобраться в деталях, да возникла вдруг перепалка — вспыхнула, словно сухие ветки, брошенные в костер.

— Галдеж всегда начинают приезжие, — недовольно отреагировала старая ленинградка, — а там и наших, коренных, не уймешь.

Оксане уже было поведано, что неказистый стационар является всесоюзным, принадлежит Академии наук СССР. Стекаются сюда из разных городов и республик — откуда пришлют. В их, самую большую, палату кладут в основном на обследование, на подготовку к операции (сроки подготовки различные). Случается, доставляют сюда же из послеоперационной палаты (кивок в сторону Зои). Большого порядка не жди, покуда больницу не перебросят в новые корпуса. Великое будет на весь Союз достижение — вот где создадут подходящие условия для больных! Конечно, посетителям ездить за город, на Песочную, будет утомительнее, чем на Каменный остров, особенно тем, кто в Ленинграде ютится на птичьих правах. И тем, кому следует неотступно быть при больном, коли случай сугубо тяжкий (опять же кивок в сторону Зои, укрывшейся с головой).

Шум в палате не затихал, сцепились два четко определившихся лагеря. Кому-то требуется, чтобы немедля отворили окно: «Духотища! Не продохнешь!». В ответ с той же силой: «Не имеете права! Сквозняк!». На хилую девушку, перекрывшую общий гул напрягшимся голоском: «Свежий воздух необходим для укрепления организма», — одна из спорщиц цыкнула, привскочив и употребив выражение, годное не для всяких ушей.

Ангелина Самсоновна посоветовала Оксане: «Вам бы лучше пройтись». Та послушно ретировалась. Однако выход в свет, попросту в коридор, не принес должного облегчения. Шла, отвернувшись от унылой шеренги дверей, но и окошки с выцветшими портьерами не манили к себе. Навевали тоску и диванчик, и пустые кресла в полотняных чехлах. Одним из кресел все же воспользовалась, посидела в нем минуту-другую, но вскочила и быстро — в сторону кабинета с табличкой «Завотделением». Туда ее толкнула надежда, что фронтовой товарищ Петра, если с ним поговорить по душам, пойдет ей навстречу и согласится обследовать амбулаторным путем.

Она будет благоразумной. Она отбросит и брезгливость, и стыд. Ни разу не опоздает, ни от чего не станет увиливать, персоналу не помешает, не пикнет.

Подойдя к кабинету, опомнилась, поостыла. Во-первых, Полунина не будет на месте — он сейчас оперирует на втором этаже. Во-вторых, идея нелепая, за нее не только Полунин, Петр бы при всем своем сочувствии пристыдил. Разве что Стась… Будь он рядом, он бы вошел в ее положение, не смог бы не пожалеть.

Господи, до чего докатилась! На жалость начала бить.

Повернувшись круто, насколько позволяли тапочки почтенных размеров, Оксана сделала шаг в направлении лестницы, к площадке с перилами — в нее упирался конец коридора. Лестница эта, как легко было догадаться, вела во внутренний двор, где кроме всяческих служб — о морге забудем — расположился виварий. Ангелина Самсоновна успела расшифровать это слово, оно от латинского vivus — живой. Опыты над животными ведутся ради спасения человека.

Неказистая подсобная лестница подсыхала после утренней влажной уборки. Вниз по чистым ступенькам здоровущая санитарка волокла увязанный в несвежую простыню неохватный узел белья. Две хохотуньи — да, да, хохотуньи: не могут молоденькие девчата в продолжение всего рабочего дня быть погруженными в гнетущую здешнюю атмосферу — с грохотом тащили большие алюминиевые бидоны. Их ноша распространяла запах еды, на какую у Зои, избалованной свежими окуньками, вовсе нет аппетита, да, как видно, ему больше не быть… Обгоняя бидоны, поднимались пузатые бутыли, в которых плескался зеленоватый раствор. Жидкость эту осторожно несла юная свеженькая сотрудница, судя по всему, лаборантка.

Служебная лестница, как вскоре убедилась Оксана, использовалась и для посторонних противозаконных целей. Разве могло у всех близких постоянно выкраиваться свободное время именно в часы, отведенные для посещения больных; не было возможности, а то и не хватало терпения дожидаться этих часов. Во всяком случае, сюда, на площадку впритык к коридору, непрестанно просачивался пришлый народ. Никаких положенных для посещения халатов (выдавали их в гардеробе у главного входа), шли как были: в пыльниках, куртках, плащах. У каждого заняты руки, каждый хоть что-нибудь прихватил.

Стоило понаблюдать за возникавшим тут персоналом. Акимовна, например, не терялась, взяла у еле переводящего дух старичка писульку («Миленькая, ты уж дочери в руки»), взяла узелок с припасами, буркнула как автомат: «Ждите ответа». И отправила хорошо отработанным жестом благодарственную рублевку в карман. А вот медсестра, знакомая по первому приходу в больницу (парадный вестибюль, светло-русые кудерьки, ямочки на щеках), «благодарности» отвергала. Приняв у встревоженной женщины в неказистом жакете записку и сверток, произнесла с подбадривающей улыбкой: «Как хорошо, что вы пораньше пришли, она сразу повеселеет» — и, оглянувшись, шепнула: «Знаете что? Я попытаюсь привести ее вам сюда на порожек. Возьмемся ее успокоить под завтрашний день? Назначено. Точно».

На площадке показалась сухопарая тонкогубая сестра — «инструмент». Заслышав металлический звук ее голоса, Оксана захотела поскорей вернуться к себе. Вернулась, но внутрь не зашла. Прикрытые двери не помешали ей разобрать: «Надоело! Затворите окошко! Развели сквозняки!». Ответно, в нарушение всех негласных запретов, кто-то взвизгнул: «Хватит вам, все равно всем вскорости помирать!»

Предпочтительней было побродить коридором: кадка с чахлым растением хотя бы молчит. Запахнув потуже серый халат, Оксана миновала несколько женщин, одетых, как и она, в казенное, унылое, серое. Все они льнули к окнам, за которыми пахло не хлоркой, а расцветшей весной, за которыми простирался оставленный временно — может быть, и навечно — широкий мир со всеми его соблазнами, радостями, пусть даже с неизбежными горестями — все-таки жизнь!

В другом конце коридора виднелась парадная лестница, каждой ступенькой зовущая в вестибюль — к гардеробу, к знакомой по первому здесь появлению скамье. Окажись рядышком Настя, она бы наверняка взялась подбивать: «Не теряйся, беги!». Подобной придумщицы на всей планете не сыщешь. Шальная! Так и рвется чего-то наворотить. И все же Оксана в эту минуту готова была полжизни отдать хотя бы за звук ее голоса с раскатистым «р-р-р». Одолжить у кого нибудь двушку? Встать в очередь на площадке, где подвешен телефон-автомат, ощутимей всяких окошек связывающий с миром, с миллионами жителей города, имеющих телефон? Миллионы! А знакомых ни единой души, некому позвонить, услышать с воли сочувственный голос. Некому совершенно! Настя предупредила, что будет до вечера занята каким-то общественным поручением.

Покинула площадку, поволоклась обратно по коридору, заметила никем не заслоненное окно — и к нему. Белоствольные деревца, выпустившие листочки, казалось, столпились здесь во дворе по своей доброте, специально покинули Березовую аллею, чтобы порадовать узниц, глядевших на них из печальной темницы. Протягивали ветви, звали: спускайтесь! Еще пуще манили к себе синий купол над ними, перистые полупрозрачные облака. Какого бы оттенка ни было небо, оно не может представляться казенным даже синоптику, хотя оно для него вроде бы рабочий объект. Небеса равно прекрасны для всех!

— Вы новенькая, если не ошибаюсь? — ворвался в уши голос, полный металла. За спиной выросла сухопарая медсестра. — Не толкитесь повсюду, а идите на отдых. Завтра с утра возьмемся за вас, будет вам работенка.

— Работенка?

— Вы сюда не в гости пришли.