Каменный остров, Березовая аллея. Разговор не клеится, хочется поскорей — да, да, как можно скорей! — дойти до того самого здания. Шагаешь усердно, но порой вдруг замрешь. Все же сверлит: еще не поздно назад. Семенящая рядом Настя не стала бы спорить, подхватила бы: поворачиваем, ага!

И Оксана очутилась бы в мире, где жизнь — так ей сейчас представляется — беспечна и беспечальна. Подумать только! Отсюда, с этой утоптанной горем дороги, рукой подать до звонких трамвайных путей, до бурлящей по-утреннему толпы, до людей, не обряженных ни в какие халаты — белые, серые. Вот бы разделить счастье со всеми, кто там мелькает вдали, их веселые — да-да, веселые! — хлопоты. Уйти, убежать, навсегда позабыть тот дом, где ее, возможно, подстерегает беда, и даже непоправимая.

Сбежать и забыть?

У Насти чутье:

— Может, дать деру? — подняла к Оксане скуластенькое лицо. — Соображай, время-то не упущено.

— У-пу-ще-но? — по слогам повторила Оксана. — Нет, нет! Быстро к врачам.

Оформили без задержки, причем буднично, преспокойно. К некой Пылаевой, к ее личности ни сочувствия, ни интереса. Для персонала рядовое событие. Для больного (так с ходу и обратились: «больная») — тягостный переход на новый рубеж.

— Акимовна, белье для больной!

Санитарка, не по возрасту шустрая, втолкнула Оксану в ванную комнату, шваркнула следом тапочки мужского размера; на лавку, не потрудясь ее обтереть, кинула серый халат, бязевую рубаху, носки. Белые нитяные носки на миг воскресили в памяти такого же цвета чулки военных времен, слезно выпрошенные в полупустом магазинчике взамен бесшабашно купленной там «жар-птицы» ядовитых тонов.

— Мойся без канители!

Оксана мылась и одевалась, не позволяя себе никакой проволочки. Жизненный опыт подсказывал: в тяжелую минуту призывай на подмогу выдержку, дисциплину. Не распускаться — это прежде всего.

Особенно подобралась, когда входила в палату. Не комната, а тесно заставленный зал. От стен мышиного цвета разит неуютом, от обитательниц зала тоже несет холодком. На Оксанино «здравствуйте» мало кто отозвался. Кому какое дело, что, переступая через этот порог, она отваживается на решающий шаг! Что им новенькая больная! Все тут больные, как бывает, что все подряд вокруг пассажиры, покупатели, телезрители, просто читатели «Вечерней Москвы». Не имеет значения, что за каждым стоит его профессия, биография, именно его, ни с каким не схожий характер.

Прохладно встретили, безучастно. А может, так получилось по причине захватившей всех суетни? Даже лежачие по мере сил приподнимались с подушек, убирали с тумбочек внутрь на полки разную мелочь, чтоб не портила вид, не маячила наверху. Кое-кто расстилал поверх темного неприглядного одеяла тоже казенное, но посветлей покрывало. Многие торопливо набрасывали на волосы полукосынки-получепцы, головные белейшие уборы со сборками, готовыми взлететь над плечами. Уборы придавали женщинам сходство с монахинями из западных кинофильмов или с сестрами милосердия дореволюционной поры. Оксана подошла к единственной свободной свежезастланной железной кровати и, поддавшись всеобщей спешке, не мешкая разместила внутри своей — уже своей! — тумбочки захваченные с собой пожитки. Те, что из дому, из Москвы, и те, что прикуплены в Гостином дворе.

Устроившись, огляделась. Женщины вокруг друг от дружки, разумеется, разнятся, но чем-то и схожи. Чем? Застылостью черт? Выражением глаз, не знающих беззаботности? Между прочим, и кожей — Петр выразился бы: «кожным покровом» — покров этот соответственно схож. Желто-зеленый оттенок? Или нет, восковой?

Впечатление общности связывалось с первым восприятием Ленинграда, его улиц, мимо которых тряско несся трамвай. Каждый фасад, как выразилась Настя, с особинкой, но в целом Оксане увиделась «общность лиц», «семейное сходство», вплоть до «оспинок», которые не успели заштукатурить.

Тихо постанывала соседка, лежащая, скрючившись, на боку. Кудрявая, синеглазая, с пряменьким носом; не обрети она мучнистую бледность — иначе как куколка не назовешь. «Куколка» напрягшимся голоском сообщила, что зовут ее Зоей. С трудом пригладив золотистые волосы, напоминающие завитой паричок, она единственная в палате осталась простоволосой. Оксане же участливо подсказала:

— Повяжите голову, скоро обход.

Достав с железного изголовья повисшую там «монашескую» косынку, Оксана натянула ее на свои куцые волосенки, потуже запахнула серый халат, примостилась на койке и стала считать, сколько койко-мест разместилось в палате. Семнадцать! Разве что в госпиталях бывало подобное. Семнадцать судеб, в том числе и ее. Посреди комнаты нашлось место столу, окруженному разномастными стульями, покрытому потертой клеенкой. Появилась санитарка Акимовна, со стуком водрузила на ту, видавшую виды клеенку графин, наполненный по горлышко кипяченой водой. Не без торжества объявила.

— Приубрались красавицы для профессорского обхода, а он отменен.

— С чего это?

— Какая причина?

— Уважительная. У вашего Якова Арнольдыча срочная операция. Одну из третьей палаты сволокли на второй этаж.

— Откуда вдруг срочная?

— Которую сволокли?

Заметив входящих в двери медсестру и врача, Акимовна прикусила язык и юркнула в коридор.

— Наш палатный. Сергей Петрович, — шепнула Оксане слабоголосая Зоя, поправляя тонкой рукой светлые прядки, свисающие на лоб. К ней, лежащей пластом, палатный врач направился, минуя всех остальных.

— Как сегодня наши дела?

Оксана не уловила смысла его дальнейших расспросов, отметила лишь усиленное внимание, плохо скрываемое сочувствие. Обнаружив, что рядом с Зоей есть новенькая, спросил, как фамилия, откуда сама, и пошел дальше. Нашлись и другие, возле которых врач почти не задерживался. Как можно было понять, сосредоточивался на тех, кто вернулся из послеоперационной, да тех, за кем была очередь в ближайшие дни. Профессорский обход, надо полагать, был бы менее скоропалительным.

Не успел Сергей Петрович скрыться за дверью, как больные с облегчением стянули с себя косынки. Тут же с порога послышалось:

— Вот он и я! — Палату пересек молодой высокий мужчина. Шел деликатно, мягко ступая, стараясь умерить топот сапог. На них не виднелось гуталинного блеска, были они просто обмытыми, причем вне дома, судя по приставшим травинкам. Зоя приподнялась, ее кукольное лицо как бы расправилось, озарилось улыбкой.

— Рыбачил? Заботливый ты у меня.

Небрежно наброшенный на плечи посетительский белый халат оттенял загар, неожиданный в эту пору у ленинградца. Обветренная рука протягивала промаслившийся пакет, источавший запах свежезажаренной рыбы.

— Окуньки. Ешь, пока тепленькие, — придвинул к себе табурет. — Слушайся мужа. — Тон приказа не вязался с бесхарактерными чертами лица, с вялой линией подбородка. Но сказанное «слушайся мужа» умилило жену, она принялась есть, звучно обсасывать косточки, выказывая всем своим видом несказанное удовольствие. Ожила на глазах, бледность и та утратила мучнистый оттенок. Поделилась с Оксаной:

— Ни к чему нет охоты, а вот рыбка речная мне всласть тем более собственного улова. — С любовью вскидывала глаза-васильки на «собственного поставщика». Внезапно мускулы лица напряглись. — Скажи по правде, и в этот раз жарил сам?

— Что из того?

— Ведь ты мне родной. Родной ведь?

— Ну да…

— Переживаю, что сбиваешься с ног. Легко ли работать на грузовой! А тут еще рыбалка чуть свет да стряпня. Ни выспаться толком, ни поесть вовремя…

— Вот и поправляйся скорей.

— Я стараюсь. Но все-таки, покуда я тут, к матери хоть иногда обратись. Что ей несколько рыбешек почистить. Она бы изжарила, тебе передышка.

Поерзал на стуле, не скоро нарушил тягостное молчание.

— Был уговор моей матери не касаться. Просил ведь тебя. — Приоткрыл запястье, взглянул на часы, предпочел не заметить, что жена утратила аппетит. Недоеденное завернула вместе с костями в пропитанную маслом бумагу, не глядя положила на тумбочку. Муж встал, натянул на плечи сползший было халат. — Ну, мне пора.

Зоя виновато спросила:

— А завтра когда?

— Как сумею. — Не забыл вернуть табуретку, где взял. Нагнулся, чмокнул жену, будто клюнул. Больше ни звука и к двери. Обходительный, на цыпочках шел. Вежливенько кивнул кому-то при выходе.

Не сразу опомнившись, Зоя, словно бы успокаивая себя, залепетала, обращаясь к Оксане:

— Вы не подумайте… Он у меня золотой… Просто временем дорожит, рассчитывает на премиальные: шибко ответственное задание. — С гордостью улыбнулась. — Водитель он у меня. График скользящий. — Передохнула с минуту. — Из-за графика и пускают ко мне в любые часы: навещайте супругу, когда позволяет работа. — Важно повеличала себя супругой. — Сергей Петрович сам предложил ему пропуск. Особый. Вовсе не по причине, будто я больнее других, не такая уж я ослабшая, видите сами. — Синеватые губы попытались изобразить довольную улыбку. — Меня сам оперировал. Яков Арнольдович — слышали о таком? Резал четыре часа, всю брюшину для прочности заменил на капрон, а может, нейлон. У хирургов ничего не поймешь. Одно талдычат: живите спокойно. Я и живу! — Вспышка бодрости тут же и попригасла, устало смежились веки.

Оксана вся сжалась от такого соприкосновения с действительностью.

Зоя немного передохнула, шепот возобновился:

— Сами видели, как заботится, жалеет меня, а за мать человек не в ответе. Ей не по нраву моя хвороба, но что я — нарочно? И так уж скрывала, тянула, сколько могла, не обращалась к врачам. Господи, чего она только не выдала, как узнала, что я в больницу ложусь! Думаете, хоть разок навестила? А я ее всегда почитала, ухаживала, чай подавала исключительно свежей заварки… Конечно, в доме без моего хозяйствования получилось куда побольше возни. Но я вернусь, свое отработаю.

— Конечно, вернетесь! — пылко заверила вторая соседка Оксаны, седая, с морщинками не только у глаз. — Досыта, милая, нахозяйничаетесь. Отдыхайте пока.

Зоя рывком, словно бы отгораживаясь от соболезнующих взглядов, натянула одеяло выше золотистой макушки. Зоина утешительница поманила к себе Оксану.

— Вы, голубушка, местная?

— Нет, из Москвы.

— Как по имени-отчеству?

— Зовите Оксаной.

— А я Ангелина Самсоновна. Аборигенка.

Непонятное, шутливо произнесенное слово означало: коренная здешняя жительница. Место рождения — Санкт-Петербург. Гимназия на Васильевском острове. Бестужевские курсы. Высшие! Впервые в России осуществили право женщин на высшее образование. Петербург. Петроград. Ленинград. Все революции, все войны пробыла в родном городе, испытала наравне с земляками выпавшие на их общую долю трудности, голодовки.

— Вы мне тоже порасскажете о себе. Договорились? — старая, больная (иначе зачем ей больница), а интерес ко всему. — Кстати, признайтесь, плотненько перед уходом поели? — Порылась в тумбочке. — Надо бы вас подкормить.

— Ни в коем случае! — отмахнулась Оксана. — Я до отвала назавтракалась. — «До отвала» была выпита лишь чашечка кофе. Настя напрасно настаивала на бутербродах и пирожках — ничего не хотелось. Перевела разговор на другое: — Удачная вам досталась постель, хорошо под окном. Не спится — на звезды гляди.

— То ли зрение мне стало отказывать, то ли звезды с неба вздумали исчезать… — Положила на подоконник худую бледную руку, разрисованную голубыми, по-старчески выпуклыми сосудами. — Не желаете есть, стихотворением угощу:

Впоследствии, перед выпиской Ангелины Самсоновны, Оксана это рассуждение Маяковского, поэта, почитаемого Петром, внесла в блокнот, приобретенный в Гостином дворе, записала для Маши, с младенчества неравнодушной к чудесам вечернего неба. Сейчас она сама охотно «угощалась» стихами. В первый больничный день соприкоснулась с поэзией.

В четком говоре седенькой собеседницы проступала многолетняя тренировка, сказывался длительный лекторский стаж. О научных лекциях Оксана имела точное представление, Петр не раз и не два приводил ее в набитую студентами аудиторию: набирайся ума!

В ходе доверительного разговора с Ангелиной Самсоновной Оксана перекинулась на свою довоенную жизнь, а там и на год сорок первый; коснулась тягот эвакуации; не обошла и год сорок третий, один ошеломительный вечер в разгаре зимы. Именно в этот вечер ей посчастливилось быть на спектакле в Большом драматическом, когда, оборвав представление, кто-то вихрем влетел на сцену и бросил в зал сообщение о прорыве ленинградской блокады.

— О блокаде, — раздумчиво произнесла Ангелина Самсоновна, — о тяготах, не сравнимых с эвакуацией, я хоть сейчас готова порассказать. В качестве очевидца.