«Дорогой Проша!

Пишу тебе не сразу, как обещал. Была запарка. Но зато теперь — обо всем подробно.

Ты, конечно, хочешь знать, как доехал? Нормально доехал. За пироги с картошкой тебе и спасибо огромное, и вздрючка. Признайся, что снес на базар? Последнее вафельное полотенце? Или портянки солдатские, которыми так дорожил? Ах, Зимовец, Зимовец, горе ты мое! Совести у тебя нет, Зимовец. Но пироги — мечта! Мама даже есть жалела. Только на второй день чуть притронулась. Мне пыталась скормить. И все приговаривала, что очень вкусные, но непонятно откуда. Что я ей только не молол! Живем, дескать, — во! Пайки — во! Ты ж понимаешь!

Итак, по порядку: о маме, о ЦК, о Москве.

1. Мама.

Старенькая она у меня совсем. Если бы ты знал, Проха, какая старенькая! Два совершенно разных человека — та, которая в армию меня провожала, и та, что нынче встретила. Белая, легкая, как пушок, на себя не похожа. Одни руки остались прежними. Все чего-то шебуршат, шебуршат. Ты поверишь, не успел я переступить порог, она уже что-то чинила мне, штопала. Только очки никак отыскать не могла, а надела — опять ничего не видит: стекла запотели, и протереть их было уже невозможно, хотя вдвоем протирали.

Такие, Проха, дела. Но работает на старом месте. В первый год войны даже зажигалки гасила. „Я бы, говорит, и сейчас, да, слава богу, не подпускают его больше к Москве“. Убивается из-за меня: „Как ты там? Что ты там?“ Вру, как сивый мерин, но никак в толк не возьму, верит она мне или не верит. Их разве поймешь, стариков? Два пишем — один в уме… Вчера гимнастерку на мне зашивать стала, рукой провела по тощим ребрам моим и вдруг говорит: „Вот и батя твой был такой же. Когда лихо ему, лише некуда, нипочем, бывало, не скажет. Все молчком, молчком. Уж потом, от людей, узнаю, что и как“.

2. ЦК.

Ты не представляешь, как я скис сперва! Знаешь, что они задумали? Инструктором в аппарат! Вы, мол, товарищ Слободкин, с фронта, с завода, про вас в „Комсомолке“ писали, у вас опыт, а у нас нет людей… Разговаривал со мной зав кадрами Гаврусев. Сначала вежливо: „Как дела, как настроение, товарищ парашютист?“ Дальше — больше. Потом пошла какая-то ерунда. Тут я психанул! Сам себя не узнал. Куда девалась моя проклятущая тихость! „Фронтовика просили? Обстрелянного? Зачем, говорю, вам фронтовик? На Маросейке загорать?“ И пошел, и пошел, ты знаешь меня. Вернее, ты меня еще не знаешь совсем, Зимовец! Как все тихие — тих до поры. У кадровика глаза на лоб. „Товарищ Слободкин, вы меня не так поняли. Мы имеем в виду временно использовать вас в аппарате, а уж потом…“ Короче, в ответ на мой рык он малость перестроился. К Стрепетову меня повел, к заву отделом рабочей молодежи. Мужик ничего вроде, обходительный. Он вот что сказал. Вызвали действительно для работы. Какой и где? И тут, в ЦК, дел невпроворот, и в „других местах“, так что военные знания вам, товарищ Слободкин, дескать, пригодятся, и даже специальные, полученные в вашем десанте. Мы, говорит, гордимся парашютными войсками. Комсомол отобрал туда сто тысяч ребят. Вот это масштабы! Оказывается, все обкомы принимали участие в комплектовании парашютных частей и соединений. Так что я, Зимовец, оказался где-то рядом со своею мечтой. Так по логике выходит. Конец разговора совсем был „на уровне“. „Вы где воевали, товарищ Слободкин? В Белоруссии? Прекрасно, товарищ Слободкин! Учтем“. Правда, это еще не совсем был конец. Когда уже стали прощаться, вдруг спрашивает: „У вас, товарищ Слободкин, пропуск ночной есть? Нам тут иногда задерживаться приходится. Оформите сейчас же“, — это он уже не мне — Гаврусеву сказал. Ну, а тот рад стараться. Так решилась моя судьба на ближайшие… дни? недели? месяцы? Сам не знаю.

3. Москва.

Что сказать тебе о столице? Не упомнил, бывал ли ты тут когда-нибудь? Если бывал, не узнаешь. Как бы тебе получше объяснить? Люди стали другими. О маме ты уже знаешь. Она и зажигалки тушила, а ей шестьдесят, даже с хвостиком. „Стою, говорит, на крыше, в глазах круги огненные от зениток. Щипцы из рук падают, я их все покрепче прихватываю“. Ты слышишь, Зимовец, — „покрепче прихватываю“! И еще показывает, как именно. Так и представляю себе мамусю со щипцами на крыше нашего дома. А если тебе откровенно сказать, то я совершенно не представляю себе этого. Соседи меня увидели — все в один голос: „Мама-то ваша герой из героев в нашем районе“.

Вот хотел тебе про Москву, а получается опять про маму. Не подумай, что хвастаю, — все люди тут теперь особенные. Впрочем, кто это все? Своих знакомых ребят искал — ни души! Ни из школы, ни фэзэушников. Разбросало по белому свету. Учителей и тех след простыл. Но в Москве все равно народу много.

Я тебе про девочку одну расскажу. Тоже к Москве отношение имеет. Лена Лаптева — запомни это имя. В ЦК работает, секретарем отдела пионеров. Перед войной училась в семилетке, сюда попала прямо со школьной скамьи. Да еще крохотуля ростом. Был с ней недавно такой случай. Секретарь ЦК принимал какую-то пионерскую делегацию. Вместе с делегатами в кабинет вошла Лена, села рядом со всеми — у нее было поручение записать беседу. Сидит пишет, а секретарь от одного пионера к другому подходит, каждого расспрашивает о делах, планах и тэпэ. Поравнялся с Леной, погладил ее по голове и говорит: „А ты, девочка, почему без галстука?“ Что тут было! Целый день весь ЦК успокоиться не мог. Лена метнулась из кабинета, вся в слезах понеслась по коридорам и лестницам, пока не свалилась на клеенчатый диван в комнате, где работала. Хотели врача вызывать. Кончилось тем, что секретарь пришел извиняться. Но это еще не сказка, а присказка. Интересно тебе или нет, Зимовец? Потерпи, дальше интереснее будет.

Лаптева, как и все работники ЦК, постоянно задерживается в отделе. Развозят ребят уже где-то совсем под утро на дежурной машине. А живет Лена в Сокольниках, на самом краю Москвы. Она стесняется, что из-за нее шоферам приходится такой большой крюк делать, и всегда просит: „Меня вот тут, на уголке, выбросьте“. Потом бежит по морозу, в кромешной тьме до своего переулка. Так было и в этот раз. Но только развернулась машина, на которой Лена приехала, к ней из темноты трое: „Снимай пальто!“ Девчонка дрожит не то от холода, не то от страха, но вида не подает — сама навстречу опасности: „Неужели не стыдно? Война идет, люди на фронте, врага бьют, а вы…“ Воры обалдели. Глянули друг на друга, выругались и повернулись на сто восемьдесят.

Только дома, когда уже дверь за собой заперла, по-настоящему испугалась Лена. После этого случая шоферам строго-настрого приказали до самого подъезда ее довозить. Так что же ты думаешь? Все равно у того уголка соскакивает! Чуть не на ходу в сугроб прыгает.

Ну, все, Зимовец. Таких длинных писем сроду не писал и не напишу больше. Теперь за тобой очередь.

Твой Слобода»

Слободкину в самом деле не довелось больше писать другу таких длинных писем. На короткие и то времени не хватало. С матерью поговорить не было иной раз минуты. Вставали они оба рано. Так вообще было заведено в их доме с давних пор. Но только прежде у каждого были свои обязанности, теперь у каждого долг. У матери, как всегда, и дом, и работа. Но она все успевала. Каким-то чудодейственным образом оказывались починенными, приведенными в полный порядок гимнастерка и шинель Сергея. Появился у него чистый, ослепительно белый подворотничок. А уходила из дому мать всегда первой и успевала еще поторопить соседку, замешкавшуюся в самый последний момент, и, наклонившись к самому уху спящего сына, нежно сказать:

— Сереженька, сыночек! Петю слышал? Пора!

И хотя мать почти каждый день повторяла одно и то же, Сергей не то спросонья, не то дурачась, как в детстве, переспрашивал, о каком таком Пете речь, но уже через несколько минут после ухода матери, выпив глоток подогретого ею чая и даже сделав что-то вроде зарядки «по сильно сокращенной программе», торопился на Маросейку, к которой от их дома путь был немалый. Целый час только в одном трамвае приходилось трястись.

Но Сергей не жаловался. Даже самому себе. Он учился ко всему относиться философски. В данном случае философия была простой: работа у него хоть и непривычная, и оттого еще более сложная, чем на заводе, но все же кому-то и зачем-то, очевидно, нужная, может, даже необходимая. Значит, не хныкать! Изо всех сил делать то, что поручено. И ждать, терпеливо ждать… Стрепетов в первом же разговоре сказал: «Вы теперь на вышке, товарищ Слободкин, учтите». Что и говорить, вышка огромная, намного выше любой парашютной. Такое сравнение все чаще в последнее время приходило на ум Сергею. «Но что я вижу с этой вышки? Самую малость. Слишком много в бумагах копаться приходится. Во „входящих“ и „исходящих“. В которых иной раз ни бум-бум!»

Все росло и росло в душе Слободкина какое-то тревожное чувство. Он сидел за массивным, невероятных размеров, письменным столом с телефоном, который тоже причинял всякие неприятности. Первый же телефонный разговор Сергея вызвал целую кучу осложнений.

Звонили рано утром с какого-то завода (в волнении Слободкин даже не расслышал, с какого). Просили оказать срочную помощь комсомольско-молодежной бригаде, которой «не создают условий для стахановской работы».

— А какие вам нужны условия? — удивленно спросил Слободкин.

На противоположном конце провода пробурчали что-то явно недовольное. Сергей попросил говорить яснее.

— Это ЦК комсомола? Куда мы попали?..

— Да, ЦК. Что вы хотите?

— Мы комсомольско-молодежная бригада. Хотим работать по-стахановски.

— Прекрасно! Вам мешает кто-нибудь?

— Нам не помогают.

— В чем нужна помощь?

— Ордеров на промтовары дополнительных не выдают. И вообще…

— Дополнительных ордеров? А давно вы стали стахановцами?

— Не в этом дело. Мы будем работать, как все. Но пусть и они…

— Как не в этом? — рассердился Сергей. — Именно в этом самом! Вы еще только собираетесь работать по-стахановски. Даже не по-стахановски, а просто «как все». За что же вам премии? Если хотите, приезжайте, поговорим, но так ставить вопрос нельзя, поймите…

В трубке раздались гудки, разговор оборвался, последних слов Слободкина уже никто не услышал, кроме него самого. Впрочем, подняв голову, Сергей увидел стоявшего перед ним заместителя заведующего отделом Ломидзе, который несколько дней назад объяснял Слободкину, в чем на первых порах будут состоять его обязанности.

— Кого это вы так отчитали? — Ломидзе едва заметно улыбнулся.

— Не так что-нибудь? — Слободкин еще не почувствовал лукавой нотки в вопросе начальства.

— Почему же? В принцине верно. В комсомоле не должно быть иждивенческих настроений. Никогда, в такое время — тем более!

Слободкин вздохнул облегченно. Ломидзе сказал:

— Хорошо, что в отделе появился еще один человек, прошедший такую трудную школу, на личном опыте знающий, как и чем живут сейчас молодые рабочие.

Слободкин смутился. Ломидзе больше не улыбался, говорил серьезно:

— Как это вы сказали? «Еще ничего не сделали, а уже хлопочете о премиях»? Правильно я расслышал?

— Точно.

— Ну, а они?

— Проглотили пилюлю. Согласились, наверно.

— Наверно или согласились? — Вокруг глаз Ломидзе собрались пучки морщинок.

— Швырнули трубку. Куда им деваться?

— Кто ж такие строптивые? С какого завода?

— Не знаю… Не спросил, вернее, не переспросил. Но они позвонят еще…

— Вот это уже хуже. — Ломидзе вздохнул. — А вдруг они с «Мотора», например? Там ребятни полно, самой настоящей ребятни.

— Ребятни? Да они меня к чертовой бабушке чуть не послали!

— Тем более. Предположим, даже не «чуть», а послали действительно. Раздражены, обижены чьей-нибудь черствостью, несправедливостью. С таким народом надо трижды внимательным быть. Вполне возможно, что они ничего еще не сделали особенного на своем заводе. Только собираются, согласен? Но вдруг ордера или усиленное питание, например, было им действительно кем-то обещано? Посулили и отдали другим. Обидно? Еще как!

С каждым словом Ломидзе краска стыда все гуще заливала лицо Слободкина. «Провалился! С первого же раза провалился. Отругал, оттолкнул ни в чем не повинных ребят. Воспитатель молодежи! Элементарного такта не проявил, простой внимательности».

Не было таких ругательств, каких не обрушил бы сейчас Слободкин на свою голову. Униженный в собственных глазах до последней степени, он проклинал тот день и час, когда согласился на эту работу.

— Надо немедленно выяснить, откуда звонили, — сказал Ломидзе. — Вы окончательно не запомнили?

Слободкин вместо ответа опустил глаза и стал пристально рассматривать свои дырявые сапоги.

Ломидзе, заметив это, тоже остановил свой взгляд на сапогах Сергея.

— Давно они у вас такие?

Это повергло Слободкина в еще большее смущение. «Переводит разговор на другую тему, хочет сделать вид, что ничего особенного не произошло, а сам бог знает что обо мне думает! Чего доброго, еще утешать начнет. Мальчишкой считает». Подумав так, Сергей ответил раздраженно:

— С тех пор, как прохудились.

Ломидзе сдержался, на резкость не ответил и морали читать не стал.

— Я хочу, чтобы на заводе о нас с вами плохого мнения не были, только и всего.

— Но на каком? — воскликнул Слободкин. — В Москве столько заводов…

— Ну, раз вы тоже считаете, что нужного разговора с ребятами не получилось, половина дела уже сделана. Остается отыскать этих «стахановцев», только вы их, чур, больше не обижайте, если они даже в чем-то неправы будут. Есть у меня подозрение, что они с «Мотора». Подъедем, все уладим на месте.

— А если не с «Мотора»? — спросил Сергей.

— Почти уверен — с него. Мне на днях рассказывали — на «Моторе» сплошной детский сад чуть не в каждом цехе.

— Надо ехать сегодня же, — решительно сказал Слободкин.

— Нет худа без добра, как говорится! Неизвестно, когда бы мы к ним выбрались, — сознался Ломидзе. — Может, прямо сейчас и двинем?

— Так рано?

— Да, воспользуемся тем, что мы с вами первыми на работу явились, и исчезнем, пока колесо не закрутилось.

— Мне казалось, что я первым пришел сегодня, — сказал Слободкин.

— А я думал, что раньше меня вообще никого не бывает в отделе, — ответил ему Ломидзе.

— Я в армии привык рано вставать. А вы?

— А я в комсомоле.

Они рассмеялись. В это мгновение стрелка висевших на стене часов вздрогнула, перескочила на следующую черточку, завибрировала, словно не была уверена в абсолютной точности отсчитываемого ею времени, потом замерла, напряглась, приготовилась к новому скачку вперед.

Ломидзе, подумав, сказал, что сейчас дежурной машины, пожалуй, не выпросишь, поэтому лучше всего добираться своим ходом.

Через несколько минут Ломидзе и Слободкин шагали по еще темной Маросейке. Некоторое время шли молча. На асфальте лежали редкие звездочки снега. Сергей все время поеживался.

Заметив это, Ломидзе сказал:

— Промокли? Не должны вроде бы — ночью вон как прихватывает. Но сапоги мы вам все-таки починим. Напомните мне, когда вернемся. С вашими сапогами только на юге жить.

— Ваши ненамного лучше, — заметил Слободкин.

— Все некогда, некогда.

Они пошли быстрее, обгоняя прохожих, поторапливая друг друга. Они наслаждались утренним воздухом и этой ходьбой, радуясь тому, что спешившие с ними в одном направлении трамваи были переполнены до предела и можно было пройти пешком еще один квартал, еще одну остановку, еще до одного угла…

— Не устали? — переводя дух, на одном из перекрестков спросил Слободкина Ломидзе.

— Что вы! Я в армии знаете какие кончики делал! А вы вот уже задыхаетесь.

— Это вам показалось, — сказал Ломидзе. — Сейчас второе дыхание откроется. Вы давно не были в Москве?

— С осени сорокового. Сейчас вот иду, а сам все сравниваю, сравниваю…

— Да-а… Осень сорокового и весна сорок третьего! Две эпохи! Земля и небо. Какое у вас, Слободкин, самое главное ощущение?

— Вы знаете, внешне — все не то, все на сто восемьдесят повернуто, — ответил Сергей. — Патрули на каждом углу, пустые магазины, темнотища, хоть глаз выколи. Такой никто никогда не видал Москву. И все-таки что-то осталось здесь неизменным. Вы не думали об этом?

— Что же именно? — Ломидзе с интересом взглянул на спутника.

— Я сам не разобрался еще как следует. Но с первой минуты, как только спрыгнул с поезда на Павелецком, возникло во мне это чувство и сидит вот здесь. — Слободкин дотронулся рукой до груди.

— Вы москвич? — спросил Ломидзе.

— Родился тут, отсюда ушел в десант.

— Я в сравнении с вами новосел. Немного со стороны посмотреть могу. Так вот послушайте, что я вам скажу. Москва — это москвичи, в этом вся штука.

— Тбилиси — это тбилисцы, Курск — это куряне, — не то возразил, не то согласился Слободкин.

— Правильно. Тбилиси — это тбилисцы, поверьте, я патриот Грузии, горжусь своим народом, но неужели вы никогда не замечали, что в москвичах есть что-то, ну как бы вам это объяснить… Словом, москвич — это москвич. Кто бы ни был он до этого, откуда бы ни приехал сюда — из Курска или Тбилиси.

— Пожалуй, вы правы, — задумчиво усмехнулся Слободкин.

— Нет, серьезно. Вы просто давно здесь не были. Как хорошо, что я вас на «Мотор» вытащил! Надо вам земляков своих рассмотреть как следует.

— Но ведь по вашей теории все земляки, каждый встречный.

— А на «Моторе» москвичи из москвичей, уверяю вас. А вот и «Мотор», кажется, на горочке, видите? Я тут частенько бывал по пути на фронт.

— На фронт? — переспросил Слободкин.

— Не сейчас, конечно. Раньше. Фронт тогда знаете где был?

— Слышал, а не верится как-то.

— Мне самому теперь не верится. Утром — туда, вечером — обратно. Химки — это был уже фронт. Я тогда в «Комсомолке» работал. Вернешься, бывало, под вечер с материалом в редакцию — тебе уже с порога кричат: «Ломидзе, где тебя черти носили до сих пор? Всю газету держишь!» — «Где носили, говорю, там их уже нет: на целых два километра фронт отодвинулся». — «Честно?» — «Честно!» — «Ломидзе, милый, Ломидзе, дорогой, ты устал, наверно? Ел ли чего-нибудь? Пил ли чего-нибудь?» Вместо ответа сунешь им блокнот из кармана шинели, разбирайтесь, дескать, сами, — и скорее на бок, прямо тут же, в редакции.

— Так мы с вами оба солдаты, выходит! — воскликнул Слободкин.

— Я в армии не был, только на фронте, — усмехнувшись, ответил Ломидзе.

— А я, наоборот, в армии был, но фронта не нюхал.

— Как это? Вы же фронтовик и ранены даже.

— Насчет ранения верно, а насчет фронта ошибаетесь.

— Забыл, забыл, вы десантник, парашютист! — воскликнул Ломидзе. — Вас в тыл забросили. Так это же еще больше, чем фронт.

— Опять опечатка. Парашютист, но никуда нас не забросили. Мы недалеко от границы стояли. В первый же день войны сгорели наши крылышки на земле, прямо на аэродроме. И самолеты, и парашюты. Покрутились, повертелись мы — что делать? А война идет полным ходом. И подались в пеший десант. Приходилось слышать о таком роде войск?

— В первый раз, — сознался Ломидзе.

— Тот же десант, только на своих двоих. По принципу дальше в лес — больше дров. Ну, тут мы уж постарались!

— Ну вот, а говорите, фронта не нюхали! Да вы фронтовик из фронтовиков!

— Что вы! Если бы все шло нормально, мы бы ему с первого дня такого всыпали!

— Если бы в мире все шло нормально, войны бы не было.

— Тоже верно, — согласился Слободкин.

За разговором незаметно они оказались у высоких, плотно закрытых ворот. На воротах не было никакой вывески, но, поравнявшись с ними, Ломидзе и Слободкин остановились одновременно.

— По-моему, здесь, — сказал Ломидзе.

— Точно, — уверенно ответил Сергей.

— А вы откуда знаете? — удивился Ломидзе.

У Слободкина напряглись и слегка шевельнулись ноздри.

— Чую!

Сергей всем существом своим с наслаждением ощутил тот непередаваемый, едва уловимый запах металла, машинного масла и еще чего-то, чем пахнет любой завод, что бы на нем ни производили — часы или паровозы, турбины или электролампы.

— А ведь верно! — воскликнул Ломидзе. — Чутье у вас превосходное.

— Классовое! — уточнил Слободкин.

Они распахнули дверь проходной. Через несколько минут перед ними стоял смущенный, виновато улыбавшийся парень, оказавшийся секретарем заводского комитета комсомола «Мотора».

— Товарищ Ломидзе, вы же обещали на будущей неделе…

— Не волнуйтесь, товарищ Савушкин, мы к вам ненадолго, по одному конкретному поводу. Не ваши ребята в ЦК звонили? Обижают их.

— Это ошибка, от нас никто звонить не мог.

— Ага, попались, Савушкин! Только звонок опровергаете, а обижать обижают, выходит? Правильно?

— Кого обижают? Ребят? Да у нас весь завод ребята, вы же знаете, товарищ Ломидзе. И потом…

— Самых энтузиастов вроде бы обижают, целую комсомольскую бригаду…

Савушкин почему-то покраснел. Ломидзе, заметив это, подмигнул Слободкину. Точно, мол, попали по адресу!

— Нам извиниться перед ребятами надо, — сказал Ломидзе.

— Вам? Извиниться?! — совсем опешил Савушкин.

Ломидзе пояснил:

— Договорить с ними до конца не смогли, разъединили нас. Словом, ведите нас в эту бригаду и немедленно.

— Не могу, — сказал Савушкин упавшим голосом. — Это, наверное, бригада имени Талалихина. Спит она после ночной. Прямо в цехе…

Глаза у Ломидзе сделались вдруг злыми.

— Вот видите, товарищ Слободкин, значит, приехали мы с вами вовремя. Товарищ Савушкин забомбил ЦК своими рапортами. Посмотрим, чего эти рапорты стоят.

Цех, где работала бригада талалихинцев, внешне был похож на любой цех любого хорошего завода. Станков было много, но стояли они в строгом порядке, не мешая друг другу. Слободкин заметил это сразу. У него на заводе до такой рационализации руки еще не дошли. Правда, были на то свои причины. Его завод новоселье справил осенью сорок первого в чужом городе. Сперва вообще под открытым небом работали. Сергей этого сам не видел, но когда после госпиталя перешагнул первый раз порог девятого цеха, то ужаснулся. Теснота, земляной пол, холод, стены, густо беленные инеем. А тут ничего, тут можно план выполнять! Сергей шел по пролету между стоявших в идеальном порядке станков и с чувством некоторой ревности присматривался и прислушивался ко всему, что происходило в цехе. К тому, как ровно гудели станки, к тому, каким щедрым светом было залито все вокруг — и вращавшиеся патроны самоточек, и ловкие, быстро сновавшие руки ребят. Да, это были именно ребята, мальчики. Самые настоящие. Неизвестно даже, успели ли они кончить курс мудрых рабочих наук в ФЗУ. Вон тот, например, вихрастый. Мужичок с ноготок! Только пиджак на его плечах большой, наверное, отцовский — от этого парнишка еще меньше кажется. Откуда у таких силы берутся? Станок и так огромный — перед таким «с ноготок» громоздится и вовсе горой.

— Теперь на многих заводах так, — сказал Ломидзе, — я побывал кое-где. И у вас, думаю, то же самое.

— И у нас, — согласился Сергей. — Только там мы ко всему привыкли — эвакуация!

— В Москве не лучше.

Разговаривая, Ломидзе и Слободкин ушли в самый дальний конец цеха, но нигде спящих людей возле станков не обнаружили.

— Ну где же они? — спросил Ломидзе у Савушкина, который плелся следом.

— Не видите? — ответил тот недоверчиво. — Да вон они, вон туда гляньте, повыше…

Ломидзе и Слободкин запрокинули головы и только тут заметили — под самым потолком цеха была натянута проволочная сетка, предназначавшаяся для каких-то технических целей. В ее насквозь просвечиваемом огромном гамаке тут и там чернели свернувшиеся калачиком фигурки мальчишек. Как они забрались туда, было непонятно.

Ломидзе и Слободкин молча переглянулись. Савушкин затараторил:

— Не хотят ничего! Мы давали им паклю, ветошь — не надо, говорят, и так тепло. Оно и верно, если разобраться: теплый воздух от станков поднимается, согревает… Мы им сто раз предлагали…

— Кто это «мы»? — сухо спросил Ломидзе. — И что вы им «предлагали», если сами считаете, что спать на голом железе даже лучше?

Секретарь обиделся:

— Когда припечет с планом, и я иной раз в этот гамак заваливаюсь…

— У нас иногда на войну списывают все беды, все тяготы! — едва сдерживаясь, сказал Ломидзе. — Даже то, что происходит от нашей лени, косности, равнодушия к людям… Так кто же все-таки «мы»? Комитет комсомола?

— Почему комитет? — Савушкин развел руками. — Мы все вообще. Цех…

— Не надо свою вину на других валить, Савушкин! Не надо!

Тон Ломидзе становился все более непримиримым. Не «товарищ секретарь», не «товарищ Савушкин», а именно «Савушкин» — одно голое слово, как тело на железе без всякой подстилки.

Слободкин понял, что Савушкину несдобровать. Решил вступиться за него, попробовал сказать что-то смягчающее. Куда там!

Выручил старик мастер. Увидев, что комсомольского секретаря отчитывают какие-то незнакомые люди, подошел, поздоровался с Ломидзе, со Слободкиным, даже Савушкину демонстративно протянул руку, давая этим понять, что его в цехе знают и уважают.

— Вы насчет ребят? — без лишних слов спросил мастер. — Я вам так скажу — общежитие на Стромынке, а мы где? То-то! Два часа туда, два обратно. И ребятам плохо, и заводу один урон. Вот и не протестуем. Я человек семейный, дом у меня есть, а сколько раз ночевал на этих полатях! И рабочая сила все время под рукой. Надо смену поднять — только свистни! Хотите испробовать?

— Нет, что вы! Пусть снят, — запротестовал Ломидзе. — Уморились ведь. И шума не слышат?

— Какое! — махнул рукой мастер. — Это им словно дождь по железной крыше. Усыпляет! Вы из ЦК, что ли?

— Откуда вы знаете? — удивился Ломидзе.

Старик ухмыльнулся:

— Если не буду знать, кто у меня в цехе, какой я к шуту мастер? Савушкина проверяете? Ну что ж, проверьте, проверьте, прорех у него сколько хочешь. И про обещанные ребятам ордера позабыл, забегавшись. Но мы исправим это дело. А в остальном вашей вины больше.

Ломидзе еще более удивленно глянул на мастера.

— Верно слово! Помогли бы с общежитием, и виноватить бы никого не пришлось.

— Но вы же знаете, в Москве… — попробовал возразить Ломидзе.

— Знаю, знаю, все знаю, в Москве и с этим трудно, и с тем нелегко. А ты все равно «найди и доложи», так, что ли, в армии говорят? — Старик перевел взгляд на Слободкина.

— Говорят, — поддакнул Сергей.

— Понял намек, — помолчав, согласился Ломидзе. — Подумаем насчет общежития. Обязательно подумаем.

— Вот это серьезный разговор серьезных людей! — обрадовался мастер. — А на полати я вас все-таки подыму. Не беспокойтесь, ни один не проснется, как пить дать.

Мастер подвел Ломидзе и Слободкина к темной стене, показал на вделанные в нее железные скобы.

— Шагом марш! — И сам первым стал карабкаться к узкому проему между стеной и сеткой.

Через несколько секунд мастер, Ломидзе, Слободкин и Савушкин повисли над цехом, рядом со спящими ребятами. Сюда снизу подымался не только теплый воздух от работающих станков. Казалось, грохот от всего, что вертелось, крутилось, металось внизу, сконцентрированно устремлялся вверх, словно вырвавшийся из сотен раскаленных зенитных стволов. Уж на что был привычен к заводской обстановке Слободкин, но и у него голова загудела. Мастер попробовал что-то сказать, но расслышать его тут было нельзя. Они молча полежали в неловких позах, посмотрели вниз — на работающих, еще раз — на спящих, потом друг на друга и так же молча спустились.

— Ну, как? — спросил мастер, обращаясь к Ломидзе.

— Плохо, — ответил тот.

— А я думаю, ничего, терпимо, с одной стороны. Война все-таки, разве до всех руки дойдут? У заводского комсомола забот во! — Мастер провел ребром ладони но горлу. — Да и у ЦК вашего. Не правда, что ли? — спросил старик уже более дружелюбно.

— При чем тут ЦК? — спросил вдруг Слободкин. — У ЦК своих дел хватает…

— Вот и я об этом! — подхватил мастер. — Не заметили нас — маленькие.

— Василий Сергеевич! — подал голос молчавший все это время Савушкин.

— Цыц! — одернул его старик. — С начальством тоже надо уметь разговаривать. Сам в начальстве хожу. — Он с гордостью поправил на себе засаленный ватник, так, словно это был мундир генерала. — На начальство, брат, тоже иногда гаркнуть полезно. Чтоб не зазнавалось.

Старик миролюбиво хлопнул по плечу сперва Ломидзе, а потом Слободкина.

— Не серчайте. Просто к слову пришлось. Начальнички, мать вашу за ногу! У меня свой такой же был. Выдвинули, потом, слава богу, обратно к станку поставили. Не выдержал пробы.

Мастер не спеша закурил, поделился куревом со Слободкиным и Ломидзе, но прежде, чем распрощаться, еще раз спросил:

— Значит, подсобите? Дайте хлопцам что-нибудь поближе к заводу.