Еще один год. Еще одна весна… Какая она будет? Что принесет с собой? На фронте вроде лучше пошли дела, не то что в первое лето и первую осень. И на заводе тоже. Что бы ни случилось, каким бы трудным ни выдался день, крыльев никто не опускал. И не только потому, что «юнкерсы» больше сюда не долетали и сирены не выли над крышами бараков заводского поселка. Настроение стало совсем иным. Зимовец как-то верное слово нашел: «Огонек засветился!» Правда, поддакнув тогда другу, Слободкин тут же задумался. Велик ли огонек и всем ли ярко светить будет? Ина ведь так и не нашлась до сих пор. А без нее какой «огонек»? Он так и хотел сказать Зимовцу, да вовремя осекся: у того вообще вся семья потерялась.

С такими мыслями Сергей шагал к станции, и было ему сейчас даже немного стыдно за свою слабость, тем более что надежда когда-нибудь все-таки напасть на след Ины не оставляла его. Вот и сегодня неизвестно еще зачем в обком вызвали. Может, весточка об Ине пришла? Может, сдержал секретарь Радволин обещание, связался, с кем надо — у него ведь такие возможности! Слободкин даже ускорил шаг, но, вспомнив, что до поезда в город еще целых полчаса, пошел медленней, потом вдруг и вовсе остановился: внимание его привлек куст полыни, поднявшийся над снегом в двух шагах от тропинки. Где-то он уже видел точно такой — одинокий, стройный. Где и когда? В далеком детстве, у бабки в деревне? В солдатском своем, но тоже теперь далеком белорусском краю?

«Вспомнил! Совсем же недавно это было — прошлой весной! В такой же солнечный день, как нынешний».

Сергей свернул с тропки, нагнулся, осторожно провел рукой по веткам растеньица. Они оказались упругими, крепкими, и это опять удивило. Всю зиму лапки полыни были плотно впрессованы в сугроб. Уже вроде бы все до капельки в них должно было вымерзнуть, до последней кровинки. Весеннее солнце пронзило почти прозрачные, мертвенно бледные лепестки. Но жизнь в них, оказывается, все еще теплилась! К ночи их снова и снова прихватывал морозец — да еще какой! — они и это выдюжили. Уже давно осели, истончились вокруг снега, которые как-никак берегли от лютого ветра. Теперь и этой защиты не было. Лицом к лицу со стужей, достигающей в иную ночь двадцати, а то и тридцати градусов. Вчера, например, такая была. Сергей из цеха в цех перебежал без шинели — как в прорубь ухнул. А полынь хоть бы что! Шелестит себе бесцветным пергаментом лапок. Сыплется с них в потемневший сугроб какая-то сивая пыльца, и острый запах все настойчивей щекочет ноздри Слободкина. А снизу, из земли, еще не оттаявшей, по невидимым капиллярным сосудам уже подымается новая сила.

Слободкин стоял у полынного куста до тех пор, пока гудок поезда, приближавшегося к станции, не вывел его из задумчивости. Он встрепенулся, зашагал торопливо, с каждым шагом все отчетливей чувствуя, будто с ног до головы его обдувает горьковатый сквозняк весны. Это ощущение не покидало его всю дорогу до города, до обкома, ему даже показалось, что на ворсинках шинели он принес волнующий запах в кабинет Радволина.

— Ты что? — спросил секретарь возбужденного Слободкина, когда тот переступил порог. — Торопился?

— Очень, — сознался Сергей и с надеждой посмотрел на Радволина.

— А я и обрадовать, и огорчить тебя вызвал. Начнем, пожалуй, с огорчений. — Он положил руку на чуть дрогнувшее плечо Слободкина. — Не нашлась пока твоя Ина.

От этого «пока» сердце Слободкина забилось еще сильнее. Он помолчал, потом перевел взгляд на уже хорошо знакомую ему карту, изрешеченную булавками-флажками, вздохнул и спросил:

— Каждый день переставляешь?

— Почти каждый. Душа радуется, Слободкин! Смотри, куда наши махнули! Вот тут, например. И тут тоже…

— Ты так и не подался туда? — спросил Сергей после паузы.

— Ни черта у меня, Слободкин, не вышло. Перегрызся только со всем начальством. А у тебя-то как?

— Ты все сам знаешь, секретарь. Больше года тут загораю. Совсем работягой заделался, даже корни пустил…

— Корни? — удивился Радволин.

— Не подумай чего-нибудь такого. Мои «корни» на фронте и писем не шлют, ты же в курсе. Так зачем же ты меня вызвал?

— Переходим ко второму вопросу повестки дня. — В голосе Радволина послышалась удивившая Слободкина торжественная нотка. — Так вот, товарищ парашютист, из ЦК комсомола важная бумага пришла. Срочно двух надежных ребят в их распоряжение.

— Что значит надежных?

— Ну как тебе объяснить? Проверенных, испытанных. Побывавших на фронте обязательно.

— Так и сказано?

— Вот, посмотри. — Радволин вынул из ящика стола аккуратно сложенный лист, протянул Слободкину.

Сергей с первых же прочитанных слов понял, что Радволин не шутит, а дочитав до конца, убежденно сказал:

— Надо послать нас с Прокофием Зимовцом. Он тоже фронтовик, комсомолец и заявлениями всех забомбил.

— Точно, забомбил. Куда только не писал!

— Ну вот, видишь!

— Вижу. Но у меня таких, с заявлениями, знаешь сколько? Словом, Зимовца своего не сватай. О тебе речь. Согласие даешь?

— Что за разговор!

— Лады! Одна гора с плеч. Я тут, Слободкин, совсем зашиваюсь. То не так, это не этак. Просто все из рук валится.

Слободкин скользнул взглядом по узким плечам секретаря, по всей его тщедушной фигуре. Сколько они не виделись? Месяц? Или больше? Около двух, кажется. Как же здорово сдал Радволин! Выглядит хуже, чем после перенесенной в прошлом году болезни.

— Не бережешь ты себя, секретарь…

— Ты на себя посмотри.

— Я человек маленький. Что есть, что нету — никто не хватится. А тебе вон какое дело доверили! Область!..

— Пожалел? Тебя в начальники мне — сразу бы все вопросы решились.

— Я сам когда-то в ФЗУ секретарем был. У тебя небось тысяч тридцать на учете? Или все пятьдесят?

— До войны около этого было, а сейчас… — Радволин развел руками и присвистнул.

— Военная тайна?

— Какая, к лешему, тайна!

— Тогда сколько же?

— Не скажу.

— Не знаешь, по глазам вижу, не знаешь. Угадал?

Радволин вместо ответа сокрушенно вздохнул. Сергей сочувственно покачал головой.

— Да-а… Нелегкая у тебя делянка! И хоть должность большая, а стружку все равно снимают небось?

— Это уж как водится. Что бы в области ни случилось, во всем комсомол виноват. То инициативу не проявили. То проявили, да не ту, то ту самую, какая нужна, да не ко времени. То мало женской молодежи вовлекаем. То у нас одни девчата на любой работе…

— Характер… — перебил Радволина Слободкин. — Характер у тебя стал портиться, поистрепал нервочки, хуже чем в самом пекле. Сколько лет секретарствуешь?

— Пятый год уже.

— На комсомольской работе лучше недосидеть, чем пересидеть.

— Да ты, я смотрю, профессор в этом деле. Точно все понимаешь.

— Говорю тебе, сам в твоей шкуре был. Анкету мою читал небось?

— Читал. Не помню только насчет стажа.

— Около года.

Радволин усмехнулся.

— Считай, тебе повезло.

— Что быстро ушел?

— Во-первых, что был секретарем, а во-вторых, что ушел вовремя. Комсомольская работа, ты прав, прекрасная вещь, если глотать ее не лошадиными дозами. Ну, мы что-то отвлеклись с тобой, Слободкин, от главной темы. Давай лучше… помечтаем.

Сергей удивленно поглядел на Радволина.

— Думаешь, спятил человек на секретарском посту, да? Я просто завидую тебе, товарищ Слободкин С. А.! Даже вот тут колет, как завидую! — Радволин ткнул себя пальцем чуть ниже уха. — Я вдруг ясно представил себе всю твою дальнейшую судьбу. Хочешь, погадаю?

Слободкин доверчиво и почти серьезно протянул Радволину левую руку ладонью вверх.

— Предстоит тебе дальняя дорога, парашютист. Дальняя! Затребовали ведь не кого попало, а тех, кто опалил перышки. Смекаешь? Посмотрят твои документы в Москве, поговорят с тобой, пошлют к докторам…

— Опять к докторам? Сколько можно?

— Вот видишь, волнуешься, перебиваешь секретаря обкома. Нервочки, значит, тоже того. Пошлют, пошлют к докторам как пить дать! Ну, там уж от тебя все будет зависеть, от твоего духа.

— Духом мы никогда не падали, даже в госпитале.

— Кто это «мы»?

— Я и Проша Зимовец.

— Я уже сказал тебе — второй человек у нас есть. И не перебивай больше. Так вот, посчитают доктора твои ребрышки и запишут: «Практически здоров».

— Я давно здоров. И практически, и теоретически.

— Знаю. Открою тебе один военный секрет. Мы тут докторов просили, чтоб они иной раз специально браковали вашего брата по здоровью. А то все на фронт, на фронт — у станков стоять некому.

— Об этом, представь, догадывался и злой был на вашу медицину.

— Злой даже?

— Как черт! Потому что хитрость копеечная. Думаешь, без нее нельзя? А сознание?

— Это ты сейчас так заговорил — сознание! Первое время совсем другая песня была.

— Тоже верно, — согласился Слободкин. — Я их растерзать тогда был готов, докторов ваших. И вас вместе с ними.

— Вот это откровенно.

— Как полагается между порядочными людьми.

— Спасибо за комплимент. А мы снова куда-то уехали.

— Это все потому, что я счастливый сегодня. Ты даже не представляешь, какой я счастливый, Радволин! У меня ведь мама в Москве! Ждет не дождется…

— Точно! — воскликнул Радволин. — Как же я раньше не сообразил? Открою тебе еще один секрет, правда, не военный: на волоске вчера висела твоя кандидатура. Вот на таком! Решили в твою пользу на бюро большинством всего в один голос.

— Спасибо! Чем отблагодарить тебя?

— Членскими взносами. Плати аккуратней.

— А может, не уходить тебе еще с комсомольской работы? — в тон Радволину сказал Сергей. — Чувство юмора пока налицо — первый признак молодости!

— Все равно не отпустят, вот и молодимся, как кто умеет. А вообще-то я старик уже.

— Двадцать шесть исполнилось уставных?

— Прошлой зимой.

— Да-а… Возраст солидный, что и говорить. А с виду ты совсем хлопец. Моложе Зимовца моего.

— Ему двадцать, — сказал Радволин.

— Откуда такие точные данные?

— Последний секрет выдаю тебе: Прокофий Зимовец твой тоже был среди кандидатов. Я сам называл его на бюро. Парень он подходящий. Плохо, что вы с одного завода. Целая буча поднялась из-за этого. Только ему ни слова.

— Что ты! Не маленький. А он, бедолага, столько заявлений настрочил — во все концы! И в кадры, и в военкомат. И в обком небось?

— Нет, нам не писал, но в военкомате всех обошел, мне сообщили. Так что не береди его душу. Одного, мол, человека от области запросили — и точка.

Слободкин задумался.

— Нет, так тоже не годится. Если одного человека, то почему именно меня? Как бы еще большей обиды не было.

Радволин устало махнул рукой.

— Ну, придумай сам что-нибудь правдоподобное. Мне надоело тут перед вами изворачиваться. И собирай пожитки. Со Строгановым и вообще с заводом вопрос улажен.

Поздно в тот день вернулся из города Слободкин. Да он и не торопился. Ему хотелось спокойно, наедине с самим собой, все обдумать. Он подошел к какому-то новому рубежу в своей жизни. С заводом, судя по всему, было покончено. Хорошо это или плохо? На этот заданный самому себе вопрос, как ни странно, оказалось трудно ответить. Вот вроде рвался, рвался с завода, а сейчас вдруг понял, почувствовал всем существом своим: завод — частичка души. Зимовец, Каганов, Баденков — это же теперь его семья. Сколько пережито вместе, сколько выстрадано! Под одним ревевшим днем и ночью небом работали. А Зимовец так ближе брата родного. Одной шинелью укрывались в нетопленном бараке. На одну хлебную карточку жили почти целый месяц — было и такое! «Верно сказал старик Скурихин — после фронта завод стал моей первой ротой!» Сергей тогда не задумался над этими словами, посмеялся в душе над старым, а ведь прав, тысячу раз прав человек! Но ведь и мечта, давняя, заветная мечта снова попасть в десант, в действующую, к ребятам с крылышками, не оставляла Слободкина ни на миг уже столько времени. «Под этим и сейчас подписываюсь!»

Это было, наверное, совсем по-мальчишески, но Сергей остановился на тропке, ведущей от станции к заводу, поднял из-под ног какую-то щепочку и старательно вывел ею на высвеченном луною голубоватом снегу свои инициалы. Постоял, поглядел по сторонам и, убедившись, что никто этого не видел, быстро зашагал к заводскому поселку, где его ждал Зимовец, которому он, как бы там ни было, первому должен сообщить привезенную из обкома новость.

Зимовец не спал, дожидаясь друга. Лежал и дымил в потолок. За этим занятием и застал его Слободкин, но все-таки, не зная, как получше начать, спросил:

— Не спишь?

— Брось дипломатничать, Слобода, все понимаю. Подаешься от нас? Выкладывай.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда, откуда! По счастливой морде твоей вижу, вот откуда. И не забывай, что я член заводского комитета комсомола. Одним словом, рассказывай честно.

У Слободкина отлегло от сердца. Значит, не надо в самом деле морочить Зимовцу голову. Все знает и даже, кажется, все действительно понял. Сергей в знак благодарности как-то необыкновенно деликатно, с особыми предосторожностями, въехал под шинель на своей половине койки.

Дав приятелю устроиться поудобнее, Зимовец спросил:

— Неохота тебе уезжать, да?

— Почему неохота?

— Ну, меня, например, жаль бросать? Или ты уже весь там?

— Весь, — признался Слободкин. — Заметно?

— Я ж говорю — на морде написано.

— Если совсем честно хочешь: я весь уже «там» и весь еще «тут». Понятно что-нибудь?

— Больше половины. Но ты не бреши, Слобода, у тебя же мать в Москве, повидаешься.

Зимовец вздохнул, не умея скрыть своей зависти.

— Ну, а еще какие новости в городе? Мы здесь, как кроты, закопались в землю, никого не видим, ничего не слышим.

— Я только у Радволина был, только с ним разговаривал.

— Ничего себе «только»! Это же первый секретарь обкома! Что на фронте?

— Карту опять показал мне. Другой совсем вид! Справа налево зашагали флажки! Веселей, говорит, теперь их переставлять. А про Ину пока ничего. — Слободкин, как и Радволин, сделал ударение на слове «пока». — «Терпи, сказал, и собирайся. В Москву».

— Ну, оттуда она скорей сыщется, твоя Ина, — опять вздохнув, сказал Зимовец. — Из нашей дыры днем с огнем не найдешь.

Слободкин задумался. «Дыра? Конечно, дыра, глушь самая настоящая. Но поменяй нас судьба с тобой местами, ты эту дыру, Зимовец, эту глушь тоже так просто не бросил бы, ручаюсь. И дело не в том только, что человек ко всему привыкает. Дело в другом. В чем? Громких слов не люблю, а то сказал бы…»

— Ты чего молчишь? — Зимовец толкнул приятеля в бок локтем.

— Я почти все тебе доложил.

— Почти или все?

— Смеяться не будешь?

— Не буду.

— Про полынь еще осталось.

— Про что, про что? Про полынь?..

— Про самую обыкновенную. То есть не совсем, конечно. Рассказать?

Внимательно, не перебивая, слушал дружка Зимовец. Это, впрочем, не помешало ему утром все обратить в шутку.

Первая блестка рассвета не успела просочиться сквозь замерзшее окно барака, а Зимовец уже был на ногах, брился и после каждого взмаха бритвы острил:

— Полын Полыныч, подъем! Фантазер ты и выдумщик, Полын Полыныч! Ты стихов в детстве не писал случайно?

— Отвяжись! — незло огрызался Слободкин, который не хотел напоследок ссориться с другом.

— Писал или нет? — наседал Зимовец. — Говори, не отстану.

— Надоест — отстанешь.

— Не надоест, ты же знаешь. И не будем перед разлукой ругаться. Давай! Все равно ведь знаю — писал. И, может, даже печатал?

— Вот этого никогда не было.

— Ясно. Я же чувствовал, что писал. О чем?

— Вот пристал! Люди могут услышать. Что подумают?

— Подумают, что у Зимовца культурный друг — в рифму может. И потом, если тихо читать, никто не услышит. Ну!

— Да чего ты привязался? Я за всю свою жизнь, может, всего один стих и написал.

— О чем?

Слободкин на мгновение задумался.

— Ну… о фламинго.

— О фламинго?..

— Птица такая есть.

— Знаю без тебя, что птица. Но с какой стати именно о ней?

— Ты видел ее когда-нибудь?

— Только в книжках.

— Она всегда стоит на одной ноге.

— Почему?

— Вот и я подумал — почему? Из этого стих и получился.

— Да-а? Читай тем более.

— Ты не поверишь, но я, ей-богу, забыл. Помню только, что об этой-то ноге и написал. Одна, мол, здесь, а вторая где? Вторая, дескать, давным-давно уже в дальних странах.

— Интересно! Писал про птицу, а получилось про себя?

— Как это?

— Очень просто, Слобода: одна нога твоя тут, другая…

— Я же знал, что будешь язвить.

— Да нет же, нет! Под рифму совсем, наверно, неплохо.

— Если бы хорошо было написано, никогда не забыл бы, — признался Слободкин. — Так умные люди считают.

Оба рассмеялись, но по-прежнему тихо, чтобы не разбудить соседей, которым до подъема оставалось еще добрых полчаса.

— Обязательно напиши о Полын Полыныче! Почему ты, чудак, в многотиражку не пошел? Так звали тебя, так звали: чувствовали — талант в человеке погибает. Жаль.

— А я не жалею ни капли. У меня сейчас совесть чиста — из ржавого станка своего все выжал. Не сразу, конечно, но человеком себя почувствовал.

— Это всякий знает на заводе.

— Этого никто толком не знает. Ты, Зимовец, плакал когда-нибудь?

— Плакал? — удивился Зимовец.

— Да, по-настоящему? Нет? Тебе хорошо. Ты свое монтерское дело мигом вспомнил, с марша. Мне же станок все руки отбил, все мослы и кости. Вот погляди! Видишь? Ни черта ты не видишь. Не знаешь и того, сколько раз моя половина подушки бывала мокрая от слез. От злости на самого себя.

— Что ж ты молчал?..

— Потому что гордость во мне есть. Я и сейчас-то не должен был тебе говорить. Но дело прошлое. И опять же расстаемся. Дружба с чего начинается, знаешь?

— С чего?

— С того, что один другому верит больше, чем самому себе. Я это уже давно понял.

— В роте, что ли?

— В первой роте. И еще когда с тобой, черствая ты душа, познакомился. У меня только два настоящих друга и было за всю жизнь. Кузя и ты.

— Слушай, Слобода, а может, еще оставят тебя? Заменят кем-нибудь?

— Ты понимаешь, что говоришь, паразит? — Слободкин сердито повернулся с боку на бок.

— Ладно, ладно, не буду, не заменят. Я в общем-то рад за тебя.

— Это другое дело. А то «заменят», «оставят»! Так знай: не оставят, не заменят. И не надейся. Готовься к проводам, пеки пироги.

— Ладно, будут тебе пироги. Испеку. Но ты сказал бы все-таки толком, зачем тебя в Москву требуют? Как Радволин тебе объяснил?

— «Военная профессия у тебя, говорит, ну как бы получше выразиться, дефицитная, что ли». Словом, он считает, что в ней все дело, в профессии.

— В парашютной, что ли? — не скрывая зависти, спросил Зимовец.

— Получается так, — ответил Сергей.

— Везет некоторым.

— Местами, — попробовал с безразличным видом пошутить Слободкин.

Но притворством этим ему не удалось обмануть Зимовца. Тот еще раз откровенно вздохнул, сказал, не скрывая своих чувств:

— Ну, черт с тобой, собирайся. Провожать не приду, чтоб не лопнуть от зависти. Я и сейчас уже трещу по всем швам, слышишь?

Зимовец, дурачась, резко присел на корточки — все суставы его захрустели.

…Случилось так, что Зимовец и в самом деле чуть не опоздал к поезду, с которым уже на следующий день уезжал Сергей. Это был конец месяца, когда аврал налезал на аврал, штурм на штурм, смена натыкалась на смену, и Слободкин уже мысленно простил друга, которого не мог отыскать глазами на станции. До отхода поезда оставалось всего пять минут, всего три минуты, всего одна…

Чугунный лязг буферов уже прокатился по всему составу, когда Сергей разглядел наконец в полутьме знакомую фигуру в распахнутой шинели, мчавшуюся в сумерках от вагона к вагону.

— Сюда, чертушка, Зимовец! Сюда!.. — только и успел он крикнуть приятелю.

А у того не хватило времени вообще ни на одно слово. Поравнявшись с вагоном, на подножке которого висел, размахивая одной рукой, Слободкин, Зимовец, задыхаясь от быстрого бега, швырнул в Сергея каким-то свертком и тут же отстал, остановившись у края платформы.

Состав быстро набирал скорость и сразу за семафором начал круто поворачивать вправо. Еще несколько мгновений, и Слободкин уже не видел ни Зимовца, ни самой станции…

Минут через пять поезд проходил мимо заводского поселка.

Слободкин стоял у окна, прижавшись лбом к влажному, холодному стеклу, но как внимательно ни вглядывался в даль, ничего разглядеть не мог. Ни одного огонька, ни одной искорки не было видно в весенней степи.

Где-то здесь, совсем недалеко, не спал, жил напряженной жизнью завод. Его завод, его девятый цех, с которым столько связано. Бессонные ночи. Грохот взрывов. Пламя пожаров. Сырое тесто в столовке. Смертельная усталость после смены, после тревоги. И несмотря на все это — радость победы.

Да, да, именно это чувство не раз испытал он с той поры, когда по-настоящему понял, какие умные и тонкие приборы автопилоты, когда ощутил, что и его труд приводит в движение их колесики, шестеренки и роторы. Приборы ведут боевые машины на врага, помогают штурманам наносить точные неотвратимые бомбовые удары. Чем лучше сработан и выверен автопилот, тем удар сокрушительней. Тем большее удовлетворение в сердце тех, кто согревал их в холодном, нетопленном цехе своими руками, своим дыханием, укутывал полой своей шинели, как это делал Слободкин.

И вот это все куда-то уходит. Не просто проносится за покрывшимся изморозью стеклом — уходит совсем, чтобы больше уже не вернуться, уступить место новому. Каким оно будет, это новое? Что несет, что сулит? Попадет ли он когда-нибудь в свою роту, к однополчанам? И какая она теперь, его рота? Кто остался в строю? Много ли их, его друзей? Кого заменили новые? Чего хочет от него комсомольский ЦК? Куда пошлют, с каким заданием? Медицина к нему теперь не придерется. Он в самом деле чувствует себя хорошо, не так, как после госпиталя. Доктора, конечно, правы были тогда, сейчас уж можно себе в этом признаться. Правы. Но теперь!.. «Приду в ЦК и скажу: „Пошлите сразу на фронт, в парашютную часть. Я совершенно здоров“».

Он ощутил вдруг в себе такую накопившуюся энергию, такие силы! А когда подумал, что через два дня увидится с матерью и, может быть, нападет наконец на след Ины, и вовсе повеселел.

Слободкин лежал на третьей, предназначенной для вещей, узкой полке. Шинель от тряски все время сползала то с ног, то с плеч. Он на ощупь подхватывал ее в темноте, подстилал под себя — острые пуговицы, на которых держался хлястик, сильно врезались в ребра. Свертывал из непокорного сукна подобие подушки — начинал свою неторопкую, но верную работу холод. Особенно мерзли почему-то те места, которые ныли от пуговиц.

Хорошо бы, конечно, в дороге выспаться, думал Сергей. Явиться к матери отдохнувшим. Да и перед комсомолом надо быть молодец молодцом.

Проворочавшись чуть не всю ночь, Сергей наконец понял, в чем дело: «Просто жрать я хочу смертельно, вот и все…» И только тут он вспомнил про сверток Зимовца. «Интересно, что это он приволок такое. Не пироги же, в самом деле? И откуда?» Слободкин сглотнул слюну. И все же взял себя в руки — не стал разворачивать свертка, задвинул его подальше, насколько позволяло узкое пространство полки, и уже в полудреме подумал: «Вот и есть гостинец для мамы…» И он провалился в глубокий сон.