Доктор Нельсон просто кивнул, потом снова посмотрел в файл.

— Было ли когда-нибудь такое, что люди стремились достать тебя?

Ощутив на секунду облегчение, я переместилась на одно бедро, упершись локтем на ручку кресла.

— Гм… я вполне уверенна, что мой учитель химии ненавидит меня, но т. к. она ненавидит всех, поэтому я не принимаю это за личное.

Очередная писанина.

— Ты когда-нибудь слышала голоса, которых не слышали другие?

— Неа. — Этот был легким.

Доктор Нельсон почесал лысину короткими, опрятными ногтями.

— Твоя семья или друзья когда-нибудь говорили, что твои утверждения необычны?

— Имеете в виду, говорю ли я что-нибудь бессмысленное? — спросила я, и он кивнул, ничуть не выглядя настолько изумленным своим вопросом, какой была я. — Только на уроке французского.

— Ты когда-нибудь видела вещи, которые не видели другие?

Мое сердце упало в пятки, а улыбка растаяла как мороженое в августе.

— Кейли?

Я скрестила руки на груди и попыталась проигнорировать страх, крутящийся внутри меня, как память о том темном тумане.

— Ладно, слушайте, если я отвечу честно, это прозвучит, будто я чокнутая. Но факт в том, я знаю, это означает, что я не сумасшедшая, правильно?

Доктор Нельсон поднял тонкие серые брови.

— Чокнутая — это не диагноз и не термин, который мы тут используем.

— Но вы понимаете, что я имею ввиду, правильно?

Вместо ответа он скрестил ноги в коленях и отклонился в кресле.

— Давай поговорим о твоих приступах страха. Что вызвало тот в торговом центре?

Я закрыла глаза. Он не сможет помочь, если ты соврешь. Но не было и гарантии, что он может помочь, если я скажу правду. Это ни к чему не приведет.

— Я видела ребенка в коляске, и у меня появилось жуткое чувство, что… что он должен был умереть.

Доктор Нельсон нахмурился, держа карандаш над моим файлом.

— Почему ты думала, что он должен был умереть?

Я пожала плечами и несчастно посмотрела на свои руки на коленях.

— Не знаю. Это просто было очень сильное чувство. Как иногда, когда вы чувствуете, что кто-то смотрит на вас. Или стоит за спиной.

Он несколько секунд сидел тихо, только скрипел ручкой по бумаге. Потом поднял глаза.

— Так что ты видела, чего никто не видел?

Ах, ну да. Исходный вопрос.

— Тени.

— Ты видела тени? Откуда ты знаешь, что больше их никто не видел?

— Потому что если бы кто-нибудь видел, я бы не была центром внимания. — Даже с моим мозгоразрывающим визгом. — Я видела тени, окружающие ребенка в коляске, но не касающиеся никого другого. — Я начала рассказывать остальное. О тумане и том, что крутилось и корчилось в нем. Но тут хмурый взгляд доктора Нельсона расплылся в вид терпеливого покровителя — снисходительное выражение, которое я часто видела за два дня в Лейксайд. Он думал, я была чокнутой.

— Кейли, ты описываешь иллюзии и галлюцинации. Теперь, если ты действительно не принимаешь наркотики, и твой анализ крови подтвердит это, имеется несколько других причин для таких симптомов…

— Например? — спросила я. Мой пульс громко стучал в горле, и я так сжала зубы, что челюсть заболела.

— Ну, еще рано говорить, что после…

— Скажите. Пожалуйста. Если вы собираетесь сказать мне, что я сумасшедшая, по крайней мере скажите, какого типа.

Доктор Нельсон вздохнул и захлопнул файл.

— Твои симптомы могут быть последствиями депрессии или даже сильной тревоги…

Но было что-то, чего он не договаривал. Я видела это по глазам, и мой желудок начал пульсировать.

— Что еще?

— Это может быть какая-то форма шизофрении, но это и правда преждевременно. Нам нужно сделать больше тестов…

Но я его больше не слушала. Он положил мою жизнь на дробильный станок одним этим словом, и бросил все мое будущее в суровую бурю неуверенности. Невозможности. Если я была сумасшедшей, то как я могу стать кем-нибудь еще? Никак.

— Когда я смогу пойти домой? — Это темное, тошное чувство в животе выбивалось из-под контроля, и все, чего я хотела в тот момент, это свернуться калачиком в своей кровати и уснуть. На очень долгое время.

— Как только мы установим определенный диагноз и сбалансируем прием лекарств…

— Когда?

— Две недели, по меньшей мере.

Я встала и была почти сбита с ног одолевшей меня безнадежностью. Останутся ли у меня какие-нибудь друзья, если это закончится? Буду ли я теперь той чокнутой девчонкой в школе? Той, о которой все шепчутся? Вернусь ли я вообще когда-нибудь в школу?

Если я действительно сумасшедшая, было ли это важно?

* * *

Мои следующие четыре дня в Лейксайде заставили фразу «скучно до смерти» казаться определенно возможной. Если бы не записка от Эммы, которую передал дядя Брендон, я могла бы совсем сдаться. Но услышав о ней, зная, что она не забыла обо мне — или не сказала никому, где я нахожусь — внесло релевантность в мою жизнь вне Лейксайда. Все вновь обрело значение.

Эм все еще планировала унизить Тоби в эти выходные, и скрестив пальцы ожидала, что я вернусь в школу к этому времени, чтобы все увидеть. И в том случае, если я не успею вернуться, она планирует транслировать его падение на Ютьюб[1], только для меня.

Это стало моей новой целью. Делать и говорит все необходимое для того, чтобы выйти. Чтобы вернуться в школу и обратно к моей жизни.

Медсестра Нэнси начинала каждое утро с тех же двух вопросов и добросовестно записывала мои ответы на карточку. Я видела доктора Нельсона каждый день по несколько минут, но его, казалось, больше волновали побочные эффекты лекарств, которые он предписано, а не их действие. На мой взгляд, тот факт, что у меня больше не случались приступы крика, было полное совпадение, а не результат таблеток, которые они заставили меня принять.

И таблетки…

Я с самого начала решила не спрашивать от чего они были. Я не хотела знать. Но я не могла игнорировать побочные эффекты. Я все время чувствовала слабость, и половину первых двух дней проспала.

В следующий раз, когда пришли мои тетя и дядя, они принесли две пары моих джинсов и «О дивный новый мир», и следующий день я провела, читая его во время бодрствования. В тот вечер, Паул дал мне шариковую ручку и блокнот, и я начала писать обычное письмо, отчаянно скучая по ноутбуку, который мой отец прислал на мой последний день рождения.

На пятый вечер моего пребывания в Ле-Ле-Лэнд, мои тетя с дядей и я сидели на диване в общей зоне. Тетя Вэл бесконечно лепетала о рутине в танцевальной команде Софи и о многих раундах дискуссий со спонсором команды насчет новой формы: Комбинезоны или отдельные джемперы с шортами.

Меня лично не волновало, даже если Софи будет танцевать в обнаженном виде. В самом деле, когда-нибудь жизненный опыт может для нее открыть некоторые интересные возможности для карьеры. Но я слушала, независимо от того насколько скучна была история тети Вэл, но все это происходило в реальном мире, а я пропускала в реальном мире больше, чем когда-либо что-нибудь в своей жизни.

В середине подробного описания комбинезона несколько одновременных статических вспышки привлекли мое внимание к палате медсестер. Я не могла разобрать слова, раздающиеся из рации, но очевидно происходило что-то необычное.

Спустя несколько мгновений, где-то за пределами палаты медсестер крик разорвал больничную тишину, и у главного входа возникла суета. Затем дверь распахнулась, и в дверь вошли двое больших мужчин, ведя парня примерно моего возраста, крепко держа его за руки. Он отказался идти, так что его босые ноги волоклись по полу позади него.

Новый мальчик был худым и долговязым и разрываясь кричал, хотя я не могла понять ни слова. Он был полностью обнажен и пытался сбросить наспех накинутое на плечи одеяло.

Тетя Вэл вскочила на своих высоких каблуках, как и ожидалось, в шоке. Ее рот раскрылся в удивлении, а руки безвольно повисли по бокам. Дядя Брендон нахмурился, и кому-то мог казаться парализованным. И все пациенты секции высыпались из своих комнат, чтобы рассмотреть беспорядок.

Я осталась на диване, парализованная ужасом не только из-за того, что увидела, но из-за того, что вспомнила. И я выглядела так, когда санитары привязали меня к постели? И мои глаза были настолько яркими и устремленными в никуда? Мои конечности так же вышли из-под контроля?

Я была одета, конечно, но это было бы не так, если бы мой следующий приступ паники произошел бы в душе. Потащат ли они меня голой и привяжут ли меня к другой кровати?

Пока я смотрела, завороженная и испуганная, санитары протянули новичка через половину секции, дядя Брендон дернул тетю Вэл в один из углов теперь почти пустой комнаты. Он взглянул на меня, но я сделал вид, что не замечаю, зная, что он не хочет, чтобы я слышать то, что он хочет сказать.

— Мы поступили неправильно, Вэл. Она не должна быть здесь, — прошептал он яростно, и глубоко в душе мне стало веселее. Шизофрения или нет — диагноз еще не был подтвержден — но я не принадлежала Лейксайду. У меня не было сомнений.

Краем зрения я увидела как моя тетя скрестила руки на узкой груди.

— Доктор Нельсон не позволит ей выйти, пока…

— Я могу изменить его мнение.

Если кто и может, то это дядя Брендон. Он может продавать воду рыбе.

Один из санитаров отпустить руку пациента, чтобы поправить одеяло, и новый парень толкнул его назад, а затем попытались высвободиться из хватки другого санитара, теперь из его уст лился случайный поток проклятий.

— Он не работает сегодня вечером, — прошептала тетя Вэл, нервно смотря на драку. — Ты не сможешь связаться с ним до завтра.

Хмурость моего дяди усилилась.

— Первым делом с утра я позвоню ему. Это будет ее последняя ночь здесь, если я могу ее вызволить.

Если бы я не боялась привлечь внимание к тому, что подслушиваю, я бы вскочила и повеселела.

— Если у нее не будет другого… приступа между сейчас и потом, — сказала тетя Вэл, эффективно надвинув дождливую тучу над моим парадом.

И вот тогда я заметила Лидию, свернувшуюся калачиком в кресле в глубине комнаты, с лицом искаженным от боли, смотрящую на нас троих, а не на драку. Она делала все усилия, чтобы скрыть, что подслушивает, и даже послала мне тонкую, грустную улыбку, когда увидела, что я заметила ее.

Когда санитары схватили нового парня под контроль и спокойно ввели в закрытое помещение, мои тетя и дядя быстро распрощались. И на этот раз, когда дверь за ними закрылась, мой обычный горький ручей одиночества и отчаяния был разбавлен тонкой, сладкой лентой надежды.

На расстоянии восьми часов и телефонного звонка была свобода. Я бы отпраздновала вместе с дизайнером блестящего спортивного костюма.

* * *

Следующее утро отметило мой седьмой день в Лейксайде, и моя первая мысль была, что я официально пропустила свой танец возвращения домой. Но трудно было быть сильно расстроенной, поскольку моя вторая мысль была, что я буду спать в своей постели уже этой ночью. Одно знание того, что я выйду, заставляло все остальное выглядеть немного ярче.

Может быть, я не была сумасшедшей, в конце концов. Может быть, я просто была склонна к приступам паники, и таблетки предписанные доком, может, держат это под контролем. Может быть, я смогу жить нормальную жизнь — однажды оставив Лейксайд позади себя.

Я проснулась на рассвете и уже наполовину закончила паззл из пятисот кусочков до того как медсестра Нэнси пришла в общую комнату, чтобы спросить о моем здоровье и самоубийственных порывах. Я даже немного улыбнулась, когда в ответ предложила куда ей засунуть свои табличку с записями.

У остальных сотрудников, казалось бы, мое внезапное хорошее настроение вызывало тревогу, и, клянусь, они посматривали на меня чаще, чем обычно. Что было бессмысленно, потому что все, что я делала, это работала над паззлом и смотрела в окно, скучая по свежему воздуху. И по пончикам. У меня появилось страстное желание съесть пончик, только потому, что я не могла их получить.

После завтрака, я собрала все свои вещи. Даже глупый блестящий спортивный костюм и пару пушистых носков. Мой экземпляр «О дивный новый мир» и мое рукописное тысячепятьсотдвадцатидвухсловное эссе, каждое слово сосчитано, просто чтобы убедиться. Три раза.

Я была готова идти.

Медсестра Нэнси отметила мои упакованные вещи и аккуратно застеленную кровать поднятой бровью, но ничего не сказала, в то время как меня проверяла.

К обеду, я неудержимо заерзала. Я постучала вилкой по столу и уставилась в окно, наблюдая за видимой частью автомобильной стоянка для моего дяди. Или моей тети. Каждый раз, когда я поднимала глаза, замечала Лидию, смотрящую на меня с молчаливой хмуростью на лице, а теперь еще и с постоянной гримасой боли. То, что было в ней не так, становилось все хуже; она завоевала мою симпатию. И я не мог прекратить удивляться, почему они не дали ей более сильное обезболивающее. Или давали ли они ей вообще что-нибудь.

После обеда я работала над паззлом уже почти час, когда грохот в крыле мальчиков, повторился, и испуганные санитары помчались в том направлении. Когда они побежали, знакомая мрачная паника охватила меня, сжимая грудь, словно кулаком, так, что я не могла дышать.

Отчаяние поселилось во мне, горькое и отрезвляющее. Нет! Не опять! Я выхожу сегодня…

Нет, если ты закричишь снова. Нет, если они должны будут пристегнуть меня к кровати. Нет, если они должны будут накачать меня таким количеством лекарства, что я просплю в течение следующих пятнадцати часов.

Мое сердце перекачивается кровь так быстро, что закружилась голова. Я осталась сидеть на своем месте, в то время как другие пациенты потихоньку подбирались к широкому дверному проему. Крик еще не вырвался. Возможно, если я останусь спокойной, он не вырвется. Может быть, я смогу контролировать его на этот раз. Может быть, сработают таблетки.

Внизу в зале, что-то глухо стукнулось о стену, и темная паника расцвела во мне, в результате чего мое сердце наполнилось тяжелым горем, которого я не понимала.