Нет. Нееет!

Я отшатнулась от кровати, внезапно охваченная такой ужасной, болезненной уверенностью, что еле смогла сделать следующий вдох. Страх захлестнул меня, горькой волной тоски. Я ничего не осознавала от горя, не понимала, даже, где нахожусь.

— Кейли? Ты в порядке? — Эмма шагнула ко мне, заслоняя меня из виду других покупателей, и резко понизила голос. — Это происходит снова?

Я могла только кивнуть. Горло сжалось. Резко. Что-то тяжелое натянулось в животе и скользнуло к моему горлу. По коже поползли мурашки. В любой момент, эта опухоль визга может потребовать свободы, и я начала сражаться с ней.

Один из нас проиграет.

Эмма потянулась к своему кошельку, я увидела беспомощный страх в ее глазах. Или это отражение моего собственного.

— Может нам уйти?

Я покачала головой и прошептала два последних слова.

— Слишком поздно.

Мое горло горело. Глаза слезились. Голова кружилась от боли, эхо крика прокалывало путь, вырываясь из меня. Если я не сдамся, то оно разорвет меня на части.

Нет-нет-нет-нет…! Этого не может быть. Я не вижу этого.

Но он был там, через проход, в окружении банных полотенец всех цветов радуги. Глубокая тень, как кокон мрака. Кто это? Но там было слишком много людей. Я не могла увидеть, кто плавал в этой темноте и кто носил тени как вторую кожу.

Я не хотела видеть это.

Я закрыла глаза, и бесформенный, безграничный ужас закрыл меня со всех сторон. Душил меня. С этим безжалостным горем было слишком трудно бороться в темноте, поэтому я была вынуждена открыть глаза, но даже от этого было мало пользы. На этот раз паника была слишком сильна. Темнота была слишком близко. На расстоянии нескольких шагов влево, я могла прикоснуться к ней. Могла всунуть руку в это гнездо теней.

— Кейли?

Я покачала головой, потому что если я открою рот, или даже разожму челюсти, мой крик вырвется на свободу. Я не могла заставить себя посмотреть в глаза Эммы. Я не могла оторвать взгляд от теней сливающихся вокруг… кого-то.

Тогда толпа передвинулась. Разошлась. И я увидела.

Нет.

Мой разум отказывался переводить изображение, отправленное ему глазами. Не позволял понимать. Но это блаженное неведение было слишком коротким.

Это был ребенок. В коляске рядом с фуд-кортом. Его тонкие руки лежали на коленях, пара ярко синих кроссовок поглощали все его ноги. Унылые карие глаза смотрели с бледного, опухшего лица. Его голова была голая. Лысая. Блестящая.

Это было уже слишком.

Вопль вырвался из моих внутренностей и разорвал мой рот по пути наружу. Было похоже, будто кто-то засунул колючую проволоку в мое горло, потом пропихнул ее через мои уши прямо в голову.

Все вокруг меня замерли. Потом руки взметнулись, закрывая незащищенные уши. Люди повернулись лицом ко мне. Эмма споткнулась, потрясенная. Испуганная. Она никогда не слышала ничего подобного, обычно она только помогала мне избежать этой катастрофы.

— Кейли? — Ее губы шеВэлились, но я ее не слышала. Я ничего не слышала из-за своего крика.

Я покачала головой. Я хотела сказать, что ей нужно идти, что она не может мне помочь. Но я не могла даже подумать об этом. Я могла только кричать, слезы заливали мое лицо, мои челюсти были так широко раскрыты, что причиняли боль. Я не могла их закрыть. Не могла остановиться. Не удалось даже уменьшить громкость.

Люди зашеВэлились вокруг меня. Мамаши перестали трепаться, чтобы увести детей подальше, наморщив лбы от боли, которую мы все испытывали. Как копье в мозгу.

Уходи… подумала я, тихо умоляя мать лысого ребенка увести его. Но она застыла, одновременно испуганная и ошеломленная моей звуковой атакой.

Движение справа от меня привлекло мое внимание. Двое мужчин в форме цвета хаки бежали ко мне, один кричал что-то в рацию, его свободная рука находилась над другим ухом. Я знала, что он кричал только потому, что его лицо пылало от усилий.

Мужчина отпихнул Эмму с дороги, и она разрешила им это. Они пытались поговорить со мной, но я не слышала их. Мне не удалось выудить из немых губ ничего больше, чем несколько слов.

— …Остановите…

— …Больно?

— … Помогите…

Страх и горечь закружились внутри меня как черная буря, заглушая все остальное. Каждую мысль. Каждую возможность. Каждую надежду.

И я все еще кричала.

Один из полицейских торгового центра потянулся ко мне, и я откинулась назад. Я споткнулась об основание выставочной кровати и упала на задницу. Мои челюсти захлопнулись — кратковременная пощада. Но в моей голове все еще звучал эхом мой крик, и я не могла слышать его. Мгновение спустя, мой крик снова вырвался на свободу.

Удивленный, полицейский шагнул назад, говоря что-то по рации. Он был в отчаянии. Ужасном.

Во всем виновата я.

Эмма упала на колени рядом со мной, закрыв уши руками. На земле лежал потерянный ею кошелек.

— Кайли! — она кричала, это единственный звук, который я услышала.

Она потянулась к телефону. И когда она набрала номер, цвета вдруг утекли со всего мира, как в «Волшебнике из страны Оз» только противоположным образом. Эмма стала серой. Полицейские посерели. Магазины стали серыми. И вдруг все стало вихрящимся, закручивающимся, бесцветным туманом.

Я сидела в тумане.

Крича, я махнула руками близко к полу, пытаясь его почувствовать. Настоящий туман должен быть холодным и сырым, но этот был… ненастоящим. Я не могла чувствовать его. Не могла всколыхнуть его. Но я его видела. Я видела вещи в нем.

Слева что-то изгибалось. Корчилось. Что-то слишком толстое и вертикальное, чтобы быть змеей. Оно как-то изогнулось через полки с полотенцами, даже не касаясь покупателей, приближавшихся к ним, чтобы быть как можно дальше от меня в пределах отдела.

По-видимому, я достаточно показала себя сумасшедшей, чтобы оправдать боль от моего крика.

Справа от меня что-то стремительно пробежало через туман по земле, где он был самым густым. Оно побежало ко мне, я вскочила на ноги и потащила Эмму прочь. Копы отпрыгнули, опять всполошившись.

Эмма высвободилась из моей хватки, в ужасе раскрыв глаза. И только тогда я отключилась. Я больше не могла терпеть, но и не могла остановиться. Я не могла остановить крик, или боль, или туман, или жуткие движения. И что хуже всего, я не могла прекратить верить, что ребенок, этот бедный маленький мальчик в инвалидной коляске, умрет.

Скоро.

Смутно я поняла, что закрыла глаза. Попытка заблокировать все это.

Я слепо протянулась, отчаянно пытаясь выбраться из-за тумана, я ничего не чувствовала. И ничего не видела. Мои руки коснулись чего-то мягкого и высокого. Что-то чему я не находила слов. Я вскарабкалась на него, ползя по куче ткани.

Я свернулась в клубок, одной рукой прижав что-то плюшевое к груди. Гладя его пальцами снова и снова. Цепляясь за единственную реальную вещь, которая все еще существовала для меня.

Больно. Мне больно. Моя шея болит.

Мои пальцы были мокрыми. Липкими.

Кто-то схватил мою руку. Удерживая меня.

Я билась. Я кричала. Мне было больно.

Острая боль пронзила ноги, а затем огонь взорвался у меня под кожей. Я моргнула, и знакомое лицо попало в центр моего внимания, серое в тумане. Тетя Вэл. Эмма стояла за моей тетушкой, с лицом испещренным полосами окрашенных тушью слез. Тетя Вэл что-то сказала, я не слышала ее. И вдруг мои веки отяжелели.

Новая волна паники захлестнула меня. Я не могла двигаться. Не могла открыть глаза. А мои голосовые связки все еще были натянуты. Мир закрылся от меня, темный и тесный, без каких-либо звуков, кроме моего вопля, который все еще выливался из моего горла.

Новая темнота. Чистая. Больше нет серых цветов.

А я все еще кричала…

* * *

Мои мечты смешались в неистовый хаос. Трясущиеся руки. Болезненный захват. Сбитые тени. Сквозь все это раздавался нескончаемый визг, теперь лишь хриплое напоминание бывшей силы, но не менее болезненный.

* * *

Свет проходил сквозь закрытые веки; моим миром было красное пятно. Воздух был неправильным. Холодным. Пахло не так. Слишком свежо.

Мои глаза распахнулись, но мне пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусироваться. Язык был таким сухим, что походил на наждачную бумагу на губах. Во рту был странный привкус, и все мышцы болели.

Я попыталась привести себя в порядок, но руки не двигались. Не могли. Они были привязаны к чему-то. Пульс бешено стучал. Я дернула ногами, но они тоже были связаны.

Нет! Сердце стучало, я дергала руками и ногами, влево-вправо, но не могла двинуться более чем на несколько сантиметров в сторону. Я была привязана к кровати за запястья и лодыжки и не могла сесть. Не могу перевернуться. Не могу встать на локти. Не могу даже дотронуться до своего носа.

— Помогите, — кричала я, но вместо моего голоса послышалось только хриплое карканье. В ответ ни звука.

Снова моргнув, я потянулась в одну сторону, потом в другую, пытаясь определить свое местоположение.

Комната была катастрофически маленькой. Пустая, не считая меня, только камера вмонтирована в один угол, и высокий твердый матрац лежал подо мной. Стены были чистыми, белыми, сложенными из шлакобетонных блоков. В радиусе моего зрения не было окон, и я не могла видеть пол. Но оформление и запах антисептика были до смерти определенными.

Больница. Я была привязана к больничной койке. В одиночестве.

Это было как в одной видео игре Эммы, где главный герой просыпается в странной комнате, не помня как туда попал. Кроме того, что в реальной жизни не было сундука в углу с ключом от цепей и спасительного совета на пергаменте.

Надеясь, что здесь также не было игровых монстров, жаждущих сожрать меня в тот момент, когда я освобожусь, потому что даже если кто-то оставил мне оружие, я не знала, как им пользоваться.

Но моя цель была ясна: Вставай. И иди домой.

К сожалению, это легче сказать, чем сделать без помощи рук.

Пульс шумел в ушах, как пустое эхо настоящего страха. Непреодолимой потребности в крике уже не было, но паника иного рода поселилась на ее месте. Что если случится пожар? Или торнадо? Или крики продолжатся? Кто-нибудь может прийти и спасти меня или же они оставят меня умирать? Я не хотела бы стать легкой добычей для тех теней, или стихийного бедствия, или для психов, которые бродят рядом.

Я должна была слезть с кровати. Убраться подальше от этих дурацких… кроватных наручников.

— Пожалуйста… — я просила у камеры, разочарованная своим собственным слабым голосом. Я быстро сглотнула и попробовала снова. — Пожалуйста, отпустите меня. — Мои слова сейчас были такими пронзительными, если не громогласными. — Пожалуйста…

Ответа не последовало. Пульс пронзал меня, накачивая адреналин по моим жилам. Что делать, если все они мертвы, а последний человек на земле привязан к кровати? Был ли это конец цивилизации? С кожаными ремнями и мягкими наручниками?

Без паники, Кайли.

Реальность, возможно, была менее надуманной, но такой же пугающей: я была в ловушке. Беспомощная, обезоруженная и уязвимая. И вдруг я не смогла дышать. Мне не удалось остановить забег моего сердцебиения. Если я скоро не освобожусь, я начну снова кричать, сейчас это типичный признак страха, но результат будет тот же. Они снова меня усыпят, и так будет повторяться до бесконечности. Я останусь на этой кровати до конца моей жизни, свернувшись в тени.

Что если здесь не было окон и верхние лампы освещали комнату. В конце концов, здесь будут тени, и они придут за мной. Я была в этом уверена.

— Пожалуйста, — кричала я, как головокружительно услышать возвращение своего голоса. — Отпустите…

В эту секунду дверь распахнулась, прежде чем я начала не на шутку драться с веревками.

— Здравствуй, Кайли, как ты себя чувствуешь?

Я пыталась поднять голову лицом к мягкому, мужскому голосу. Он был высоким и худым, но выглядел сильным. Не здоровая кожа, хорошие волосы.

— Как лягушка, что вот-вот будет расчленена, — ответила я, пока он освобождал мою левую руку.

Я уже его люблю.

— К счастью для вас, я никогда не умел хорошо пользоваться скальпелем. — Его улыбка была милой, и его карие глаза были добрыми. На его бейджике было написано: Паул Коннор, Специалист по Психическим Заболеваниям.

Психические заболевания? Мой желудок скрутился в узлы.

— Где я?

Паул осторожно освободил мою вторую руку.

— Ты в Лейкмодском Центре Психического Здоровья, прилагаемого к Арлингтон Мемориал.

Лейксайд. Палата для душевнобольных. Черт.

— Хм, нет. Я не должна быть здесь. Тут какая-то ошибка. — Страх наполнил мои сосуды достаточно быстро, чтобы у меня появилось чувство покалывания на коже. — Мне нужно поговорить с моей тетей. Или дядей. Он все уладит. — Дядя Брендон умел улаживать дела, не раздражая людей — навык, которому я часто завидовала.

Паул еще раз улыбнулся и помог мне сесть.

— Когда вы хорошенько устроитесь, вы сможете пригласить их.

Но я не хочу устраиваться.

Мой собственный носок на краю кровати привлек мое внимание.

— Где мои туфли?

— Они в вашей палате. Мы должны были их снять и расшнуровать. Для обеспечения безопасности каждого пациента мы не допускаем никаких шнурков, ремней, халатов, или галстуков.

Мои шнурки не безопасны? Борясь со слезами, я наклонилась вперед, пытаясь освободить мою правую ногу.

— Осторожно. Вы можете некоторое время быть немного неуклюжей и неустойчивой, — сказал он, уже работая над моей левой ногой. — Вы долгое время были без сознания.

Мое сердце болезненно стучало.

— Как долго?

— Ну, где-то 15 часов.

Что? Я сидела и чувствовала, как мои глаза тускнеют от ужаса.

— Вы меня привязали к кровати на пятнадцать часов? Разве нет какого-нибудь закона запрещающего это?