— За старые анекдоты в Древнем Риме рубили голову.

Зима умолк, но я дал знак ему продолжать. И в конце концов он перешёл непосредственно к своему предложению:

— Беда в том, что новое мы ищем на старых испытанных путях и не находим его не потому, что не умеем искать, а потому, что его там нет. Мы забыли о правиле спирали. Пришло время возвращаться от специализации к универсализму, перейти от неорганики к органике, от печатной схемы и кристалла к живой клетке. По сути, всё, что мы делали до сих пор, если собрать это воедино, позволит нам разработать схему живого существа с почти идеальным устройством обоняния. Это и будет тот универсальный прибор, который мы мечтали создать.

Представляете, что тут поднялось? Все заговорили наперебой, заспорили. Николаю Ивановичу стоило большого труда навести подобие порядка. Совещание затянулось до полуночи. Домой я шёл вместе с Зимой. Прощаясь, сказал ему:

— Вы временно возглавите отдел по разработке — общей схемы нового «аза». Николай Иванович будет осуществлять связь с Институтом синтеза белка, а я добьюсь новых ассигнований.

— Только не суйте мне в отдел эту Маргарину Помадовну, — сказал Зима.

Я понял, кого он имеет в виду.

— Как вам не стыдно? Она старейший, преданный делу работник. Её называют совестью коллектива, а вы так…

— Ну и добейтесь для неё соответствующей должности. Замруководителя по совести, что ли… Где-нибудь в канцелярии она окажется на своём месте.

Он был неисправим.

«Демонстрация нового „аза“ — „аза-16“, созданного лабораторией профессора А. С. Михайлова совместно с Институтом синтеза белка, проходила в сессионном зале Академии наук, так как никакой другой зал не вместил бы всех желающих присутствовать при таком событии. Профессор А. С. Михайлов под приветственные возгласы друзей взошёл на кафедру и стал рассказывать об истории изобретения. Два лаборанта принесли клетку, задёрнутую шторками. Профессор нажал кнопку, и шторки раздвинулись. В клетке находился зверёк, напоминающий лабораторную мышь, но его шкурка была совершенно иного цвета.

— „Аз Один Вэ“, — произнёс А. С. Михайлов. — Орган обоняния, смонтированный в этом живом организме, позволяет зверьку не только улавливать и предельно точно анализировать малейшие запахи, но и воспринимать иные колебания, иные волны. С помощью своего органа он может, например, сигнализировать космонавтам о возникновении трещин в обшивке корабля ещё тогда, когда никакой иной прибор не способен этого сделать.

На демонстрационном экране вспыхнули колонки цифр, описывающие характеристики зверька и его удивительного органа обоняния.

Но вдруг со своего места поднялся академик Т. Б. Кваснин. Его лицо пылало негодованием. Он поднял над головой, как оружие, увесистый том „Жизни животных“.

— Ваше изобретение похоже на анекдот, профессор, — сказал академик Т. Б. Кваснин. — Знаете, что вы изобрели и как назывались когда-то ваши „азы“»?

Газета «Передовая наука» и на этот раз, как всегда, сумела точно и лаконично передать обстановку в зале. Она забыла только указать, что там присутствовало много журналистов — корреспондентов центральных и зарубежных газет, явно кем-то приглашённых. Каждое движение моего друга Аскольда Михайлова тотчас запечатлевалось на плёнку. А он вёл себя так, будто открывал новую эру в науке, стеснялся этой своей значительности, но ничего не мог с ней поделать.

И когда академик Кваснин обрушил на него свой сарказм и возмущение, он не дрогнул. Склонил набок голову, внимательно слушал академика, а тот продолжал:

— Подумать только, зверёк, видите ли, сигнализирует космонавтам о возникновении трещин в обшивке! А он не может _предсказать_ катастрофу? Именно так невежды говорили о его предках, покидающих морские корабли задолго до того, как они шли на дно. Вы просто воспользовались тем, что теперь на нашей планете остались только лабораторные белые мыши, у которых нюх слабо развит. Вы, очевидно, полагали, что никто не помнит об их предках — серых мышах, так называемых «полёвках»? Так вот, вы изобрели, сконструировали, синтезировали серую мышь-«полёвку»! И это обошлось государству в два миллиарда рублей!

Хохот, раздавшийся в зале, можно было сравнить разве что с рёвом Ниагарского водопада или стартующей ракеты устаревшей конструкции. Нервное напряжение разрядилось. Академики хохотали, как дети, размазывая слёзы по щекам. Не смеялись только некоторые далёкие от науки журналисты, не понимающие анекдотичности случившегося.

Я тоже не мог сдержаться. И хоть моё сочувствие к бывшему однокашнику не дремало, я хохотал до истерики.

А профессор Михайлов стоял на кафедре, всё так же склонив голову набок, и смотрел то на академика Кваснина, то на людей в зале. Его лицо оставалось спокойным, весёлым, чуточку насмешливым. Это так подействовало на присутствующих, что зал постепенно затих, с удивлением глядя на него. И тогда Аскольд произнёс слова, которые знает наизусть половина жителей планеты.

— Разве мало истин высказано в форме анекдота? И разве не оказывались анекдотами некоторые истины, высказанные всерьёз?

Он положил руку на клетку со зверьком и обратился к академику Кваснину:

— Вы правы, «Аз Один Вэ» похож на мышь-полёвку. Но только похож. Мы не повторили природу. Перед вами таблица характеристик «Аза Один Вэ». Сравните её с характеристикой обоняния обычной мыши, существовавшей в природе…

На второй половине экрана вспыхнули колонки цифр. Потом они сменились другими цифрами.

— Это уже характеристика возможностей обонятельного аппарата собаки. Как видите, по сравнению и с мышью, и с собакой у нашего «аза» преимущество в семь диапазонов. Благодаря ему мы установили, например, что запах приятен животному, если модуляции колебаний молекул пахучего вещества соответствуют модуляциям биотоков в определённых группах клеток. Более того. Синтезированная «мышь» чувствует ультразапах. Но самое удивительное состоит в том, что ультразапах вот в этих частотах колебаний становится похож на некоторые виды жёстких излучений, а здесь — отличается от всех известных нам волн, напоминая по способности проникновения некие пси-волны, придуманные фантастами. Анекдот же заключается в том, что подобные свойства ультразапаха предсказывали вы сами, академик Кваснин!

«Вчера в Токио для участия в Первом Всемирном конгрессе по ультразапаху вылетела советская делегация. В её составе академик Т. Б. Кваснин и профессор В. И. Афиногенов. Возглавляет делегацию всемирно известный учёный академик А. С. Михайлов».

Я тоже был среди провожающих. Просто не мог не придти. У каждого есть свои слабости, а я очень горжусь дружбой со знаменитым Аскольдом Семёновичем Михайловым. Кстати, мы продолжаем регулярно встречаться с ним до сих пор, и Аскольд Семёнович при всех называет меня просто Митей. Частенько он просит меня отредактировать его статью для журнала или газеты.

На аэродроме я встретил Маргариту Романовну и дядю Васю. Мы поговорили о разных разностях, а больше всего — о моём знаменитом друге — академике, о его выдающихся качествах учёного и руководителя. И тут Маргарита Романовна не удержалась от нетактичного, я бы даже сказал, злопыхательского замечания:

— Да, нашему Аскольду Семёновичу не откажешь в умении бесподобно использовать своих друзей и сотрудников, особенно их идеи…

Мне не понравились ни её слова, ни тон, которым они были сказаны, и я, не мешкая, поспешил отомстить. Мой вопрос о Зиме заставил Маргариту Романовну поморщиться. Ведь ей так и не удалось выжить его из лаборатории, и он, оказывается, уже собирает материал для кандидатской диссертации.

Возвращаясь домой, я всё время вспоминал, как уверенно держался тогда Аскольд Семёнович под ударами Кваснина, и мысленно любовался им. Жаль только, что несколько мешало этому ядовитое замечание Маргариты Романовны, которое я почему-то никак не мог забыть.

А ещё я подумал о том, какой незаметной бывает подчас граница между истиной и анекдотом, между спиралью и кругом, и каким зрением нужно обладать, чтобы суметь их различить…