— Ваше изобретение похоже на анекдот, профессор, — сказал академик Т. Б. Кваснин. — Знаете, что вы «изобрели» и как назывались когда-то ваши «азы»?
Он раскрыл 2-й том «Жизни животных»…
Профессор Аскольд Семёнович Михайлов — мой друг и однокашник. Только поэтому он разрешил мне заглянуть в «святая святых» — в его дневник. С профессором мы учились вместе в школе, начиная с шестого класса, и ни разу не подрались. Он списывал у меня сочинения, я у него — решения математических задач. Его мозг работал уверенно и быстро, как вычислительная машина, был надёжен, как арифмометр. Но Аскольд отнюдь никогда не слыл сухарём. Всегда — с друзьями, всегда — улыбчивый, внимательно-прищуренный, доброжелательный, — он умел соглашаться там, где я бы непременно затеял жаркий спор и нажил врагов. Он соглашался, кивая большой головой с красивым покатым лбом, а потом доказывал своё.
Мы выбрали его старостой, комсоргом, редактором стенной газеты, членом учкома, председателем секции по плаванию, заместителем председателя шахматного кружка, президентом Малой академии наук, объединявшей школьные научные кружки целого района.
После школы наши пути разошлись. Аскольд поступил в университет, я не прошёл туда же по конкурсу, хотел завербоваться строителем на Луну здоровье подкачало, два года работал шофёром в родном городе, учился заочно в политехническом институте, бросил, перешёл в автодорожный, бросил, поступал в театральный — не приняли, начал писать стихи — их не печатали, взялся за прозу — мои рассказы увидели свет в молодёжном журнале. Я поступил в литературным институт.
С Аскольдом Михайловым мы встретились, когда я уже был известным писателем, а он — руководителем лаборатории Объединённого научного центра бионики имени академика Курмышева.
Аскольд мало изменился внешне, даже пробор в его густых волосах был таким же идеальным, как прежде. Профессор Михайлов сделал то, чего никогда бы не позволил себе школьник Михайлов, — «спасовал». Он так обрадовался мне, что не пошёл на заседание научной секции, и мы болтали часа три без передышки. Самые лучшие друзья у каждого — друзья детства и ранней молодости. Хотите знать — почему? У меня есть своё мнение на этот счёт, но я умолчу о нём. А вот один французский писатель сказал: «Тогда тигрята и котята, ягнята и волчата играют вместе».
Я, конечно, не совсем согласен с этим утверждением — ведь люди не звери и не животные, с которыми экспериментирует мой друг Аскольд Михайлов. Однажды он пригласил меня в виварий и показал бесконечные ряды клеток с табличками.
— Ты различаешь этих белых мышек поимённо? — удивился я.
— Они одинаковы только на первый взгляд, — уверенно ответил он. — Вот сейчас я должен выбрать троих для очень сложных опытов. Если выберу не тех, опыты могут провалиться.
И он посмотрел на животных сосредоточенным и оценивающим, каким-то «выборочным» взглядом.
Я вспомнил, что так он часто смотрел и на нас, когда, например, надо было отобрать команду пловцов для участия в соревнованиях…
Не очень часто, но всё же регулярно мы продолжали встречаться с Аскольдом. Скорее всего нас — таких разных — влекла друг к другу тоска по бескорыстной дружбе, которая остаётся у людей с детства на всю жизнь, толкая их на бесконечные поиски и заставляя любить школьных друзей. Однажды я застал Аскольда совершенно подавленным и растерянным. Я даже не представлял, что он может быть таким.
— Что случилось? — встревожился я.
Он молча покачал своей великолепной профессорской головой. Ему не хотелось говорить, но он нуждался в немедленном утешении. И он впервые дал мне заглянуть в свой дневник. Потом это стало и для него и для меня потребностью, хотя мы не могли тогда знать, что мне предстоит быть его биографом.
14 марта. Итак, мы оказались в тупике. Это я понял, как только взглянул на сводную таблицу. Я боялся поднять голову, чтобы не встретиться со взглядом Николая Ивановича. За долгие годы совместной работы между нами установилось полнейшее понимание, и сейчас он, конечно, тоже предвидел все последствия: и научные, и служебные. Никто не простит нам десятки тысяч рублей, истраченных на опыты, которые мои недруги назовут «бесполезными». Да я и сам должен был признать, что польза от них состоит лишь в том, что они да деле доказали бесперспективность одного из возможных путей поиска.
А ведь меня предупреждал об этом академик Кваснин. О его выступлении вспомнят все члены учёного совета, слушая доклад.
— Интересно получилось, — произнёс я, не поднимая головы. — Особенные успехи у нас в экономии государственных средств.
— Поэтому я возражал вчера против покупки нового оборудования, — сказал Николай Иванович.
Неужели он считает, что я не понял его тогда же? Но согласиться с ним при всех — это признать поражение. Не рано ли?
— Давайте смету.
Он передвинул её с дальнего конца стола в поле моего зрения.
— Закажем только электронное оборудование для шестого отдела, произнёс я приговор.
Он понял:
— Значит, и сокращение штатов?
— Подготовьте на всякий случай проект приказа и покажите мне. Завтра после обеда проведём совещание, — тогда всё выяснится.
Стараясь идти почти неслышно, почти «на цыпочках», он удалился из кабинета.
Подождав несколько минут, я вслед за ним пошёл в лабораторию.
— Аскольд Семёнович, можно вас на минуточку, — окликнула меня заведующая первым отделом Маргарита Романовна и вперевалочку, по-утиному направилась ко мне.
Я поспешил к ней, зная, что «минуточка» будет стоить мне доброго получаса. Но если не выслушать Маргариту Романовну здесь, она придёт ко мне в кабинет, и тогда я не отделаюсь и часом.
— Внимательно слушаю вас, Маргарита Романовна.
— Опять Зима выкручивается.
Слово «выкручивается» одно из самых любимых и обличительных у Маргариты Романовны. Сама она никогда не «выкручивается», и, может быть, поэтому на её лице — пятидесятилетней женщины, истерзанной заботами о коллективе, совсем нет морщин.
— Что же он сделал?
— Пробовал нетипичные связи на «аз-два» и «аз-три». Представляете? Короткое замыкание. Сгорели магнитные диски. Сколько вы будете ему покровительствовать?
Вопрос ответа не требовал, и она продолжала без передышки:
— Я говорила вам, что он регулярно опаздывает на работу. Это раз!
Она загнула один палец и торжествующе посмотрела мне в глаза. Я сразу же вспомнил, что она никогда не опаздывает на работу.
— В служебное время он отвлекает других бесполезными дискуссиями. Это два.
Маргарита Романовна не участвовала ни в каких дискуссиях, считая все их бесполезными.
— Он не уважает товарищей, грубит. Три.
Она загнула третий палец, на её холёных щеках зарделся морковный румянец. Она была у нас первейшей общественницей, умела чутко относиться к товарищам, вникать в их жизнь. На собраниях её называли иногда «совестью коллектива».
— Дяде Васе — и тому он умудрился нагрубить…
Она призывно махнула рукой, и тотчас к нам направился дядя Вася, который до этого сосредоточенно занимался монтажом панелей и, казалось, даже не смотрел в нашу сторону.
— Василий Матвеевич, расскажите профессору о последнем инциденте с Зимой.
— Да чего тут особенно рассказывать, — смутился дядя Вася. — Вестимо, он нас за людей не считает. Сколько раз ему говорено, чтоб работал как люди. Да он ведь без фокусов не может. Вот «аз-три» после него ремонтирую. А что обозвал он меня, то это не в диковинку. Работу бы выполнял. А то целый день по лаборатории слоняется, всех от дела отвлекает, понарошку спор заводит. Для новеньких — дурной пример, ох, дурной…
Он укоризненно глянул куда-то вдаль, повернулся и поспешил на своё рабочее место. Василий Матвеевич был одним из старейших наших лаборантов-механиков. Его руки подобно точнейшим механизмам так производили монтаж приборов, что проверка требовалась лишь для формы. Раньше в отделе было три таких лаборанта. Остался дотягивать до пенсии один. Двое других перешли в КБ. Вместо них нам прислали роботов марки «К-7».
— Когда же вы прислушаетесь к голосу коллектива, Аскольд Семёнович? мягко спросила Маргарита Романовна, и на её лице появилось участливое выражение. Я знал, что сейчас она скажет: «Не о себе — о товарищах забочусь». Она сказала:
— Я ведь не о себе беспокоюсь — о людях, товарищах наших, о деле нашем общем…
— Хорошо, хорошо, Маргарита Романовна, — быстро проговорил я. Подумаю. Сегодня же.
— Ох, сколько их было, этих «сегодня», — вслед мне с сомнением произнесла Маргарита Романовна.
Я шёл между монтажными столами. Три года тому назад наша лаборатория кончалась вот здесь. Но с той поры, когда мы начали заниматься «азами» анализаторами запахов, — её площадь увеличилась в шестнадцать, а число сотрудников — в двенадцать раз, не считая четырёх роботов. Наши приборы, моделирующие органы обоняния пчелы, завоевали популярность на международных выставках. Они с потрясающей точностью регистрировали колебания разнообразных веществ и производили их анализ. Наш метод запахолокации уже применялся повсеместно. Кое-где он даже вытеснял радиолокацию.
И тут какой-то насмешливый чёрт заставил меня ухватиться за сумасшедшую идею усовершенствования «азов». Кто из моих аспирантов высказал её впервые, я забыл, ведь идея давно уже стала моей. Я хотел на первых порах усовершенствовать «азы» до такой степени универсальности, чтобы они регистрировали любые колебания молекул и различали ультразапах. Мне удалось добиться того, что моим коллегам казалось несбыточным сном, увеличения ассигнований в пятнадцать раз. Мы истратили на усовершенствование аппаратов почти двадцать миллионов рублей, но пробились не к ультразапаху, а в тупик.
Сейчас я с тоской смотрел на монтажные столы, на густую паутину разноцветных проводов и нагромождение деталей, на своих исполнительных сотрудников, которых обрёк на невыполнимую работу.
— Как дела? — задал я «дежурный» вопрос Афиногенову.
Он повернул ко мне молодое курносое лицо, на котором чёрная остроконечная бородка казалась приклеенной:
— Заканчиваем наладку «аза-шестого». Вчера бы закончили, если бы не Зима. Я уж запретил ему приходить в наш отдел. И почему вы с ним панькаетесь?
Я сделал вид, что не расслышал его последних слов, быстро пошёл дальше.
15 марта. С утра у директора было совещание руководителей лабораторий. Академик Кваснин, выделяющийся среди всех громадным ростом и широким, веснушчатым лицом, то и дело косил в мою сторону лукавым глазом. Он ожидал, что я потребую новых ассигнований. В моём молчании он заподозрил что-то неладное.
В этот день коридор из административного в лабораторный корпус казался мне бесконечным и унылым. В моём кабинете уже ожидал Николай Иванович с проектом приказа о сокращении штатов. Первой, конечно, стояла фамилия Зима. Я зачеркнул её, и он взорвался:
— Никак не пойму, чего вы с этим брандахлыстом возитесь?
— А тут и понимать нечего, — ответил я, зачёркивая фамилию «Зима» второй жирной линией.
— Да ведь он весь коллектив разваливает. На работу опаздывает регулярно, подаёт дурной пример другим. Разве вы не знаете?
— Знаю.
— Отвлекает товарищей от дела, грубит…
— Это всё мне известно, — перебил я его.
— Так в чём же дело?
— Подождём. Пусть поработает, притрётся.
Николай Иванович пожал плечами, выразив этим жестом сложную смесь недоумения и возмущения. Он был одним из опытнейших конструкторов института, что не мешало ему оставаться очень выдержанным и скромным человеком. Всегда вежливый, умеющий слушать другого, даже если тот нёс чепуху, готовый помочь товарищу в трудную минуту, он с первых же дней возненавидел Зиму за его бесцеремонность и нежелание считаться с другими людьми. Но, увы, на этот раз я не мог действовать заодно со своим заместителем, ибо это значило поступить наперекор интуиции и собственным интересам.
— Зовите товарищей на совещание, — попросил я Николая Ивановича.
В кабинете стало тесно. Рассаживались все по своим местам, как будто стулья были пронумерованы. Ближе всех ко мне сели Маргарита Романовна и Афиногенов. В дальнем углу сбилась молодёжь и, конечно, у самых дверей уселся Зима. Не прошло и нескольких секунд с момента его появления, а он успел уже два раза демонстративно зевнуть.
Я начистоту рассказал товарищам, в каком положении мы оказались и что ожидает нас всех: сокращение штатов, перевод на другие, ниже оплачиваемые должности, потеря авторитета лаборатории, позор. Умолчал только о том, что ожидает меня лично: какое это имело сейчас значение, в годину общих неприятностей?
— Что делать? — спрашивал я у товарищей. Но они молчали.
Я видел полнейшую растерянность на лицах Маргариты Романовны и Афиногенова, тупую покорность судьбе — на лице дяди Васи, напряжённое раздумье — у молодых сотрудников. Только лицо Зимы радостно оживилось, чёрные жгучие глаза заблестели, плечи распрямились. На его щеках появился румянец, и, весело глядя на меня, он сказал:
— А ведь выход есть.
Молодёжь обернулась к нему. Маргарита Романовна выразительно махнула рукой: дескать, опять какой-то бред понесёт, Николай Иванович наклонился поближе ко мне и шепнул:
— Напрасная трата времени.
— Говорите, Зима, — предложил я.
Как обычно, он начал издали — с известного всем. О том, что мы идём от природных образцов, где всё построено на принципах универсализма, к приборам с узкой специализацией. О том, что их сложность ведёт к понижению надёжности, а проблемы повышения надёжности требуют взаимозаменяемости частей, дополнительного контроля и таким образом ведут ко всё большей сложности. Он говорил о неразрешимых противоречиях с таким упоением, как будто наконец попал в родную стихию.
Маргарита Романовна переглядывалась с Афиногеновым так, чтобы я это видел, презрительно изгибала губы и возводила глаза к потолку. Николай Иванович взял у меня со стола брошюру с правилами пожарной безопасности для академических лабораторий и стал её изучать. Кто-то из молодых сказал Зиме: