в которой у Гретхен от страха трясутся поджилки, а мама спасает ее от страха и дрожи в коленках, как и положено хорошей матери

Устав от ночных кошмаров, Гретхен решила положить конец этой муке и сократить время сна. Она поднялась на час раньше обычного, приняла душ, позавтракала на скорую руку без всякой роскоши и вышла из дома как раз в тот момент, когда остальные Закмайеры еще только-только начали, зевая, вылезать из постелей. На улице ей пришлось пробежаться, чтобы успеть на трамвай, – хорошо еще, водитель ее заметил и подождал немного.

Она проехала две остановки и вышла возле дома Хинцеля – в надежде, что ее записка уже не болтается на ручке двери мастерской. Но клетчатый листок из блокнота по-прежнему висел на своем месте!

Гретхен вбежала в парадную и взлетела по лестнице. Но и там она увидела такую же картину: ее записка все так же торчала из-под решетки на входной двери. И снова на площадку высунулась старушка-соседка.

– Так и не приходил! – сообщила она Гретхен. – Пока у нас всё тихо!

Гретхен охватило беспокойство. В таком взбудораженном состоянии она поехала в школу, где отсидела пять скучнейших уроков и четыре перемены. Ей было так тревожно за Хинцеля, что она даже не обратила внимания на Флориана, который весьма активно ухаживал за Юдит. Что крайне возмутило Габриэлу и Урсулу № 1. Самое удивительное при этом, что их возмущал не столько Флориан, сколько Юдит!

– Нет, ну какая змеюка! – прошептала Габриэла Гретхен на ухо. – Давно ждала своего часа! Она уж сто лет как на него глаз положила!

– Правда? – удивилась Гретхен.

Урсула № 1 собралась было привести Гретхен неопровержимые доказательства давней сердечной склонности Юдит, но Гретхен не проявила к данной теме ни малейшего интереса.

– Я рада за нее! – только и сказала она.

После школы Гретхен опять поехала к Хинцелю. Ее записки всё еще висели на том же месте, где она их оставила. Гретхен пошла в «Ваксельбергер». Там были только Икси и Габриэла. В солнечные дни постоянные посетители «Ваксельбергера» перекочевывали на летние террасы кондитерских или в кафе-мороженое. Когда светило солнце, находиться в «Ваксельбергере» было невозможно. При ярком свете, пробивавшемся сквозь грязные стекла, убожество и запущенность заведения просто били в глаза.

– Икси, когда Хинцель заходил сюда в последний раз? – спросила Гретхен, не здороваясь.

Икси задумалась.

– Сегодня не был… В понедельник… Нет, тоже не был. Да он уже целую неделю тут не показывался!

Сделанное открытие поразило Икси. Чтобы Хинцель не появлялся в «Ваксельбергере» несколько дней подряд? Такого еще не бывало!

– А что случилось-то? – поинтересовалась Габриэла.

Гретхен представила развернутый отчет.

– Ну, может, он дома, да просто дрыхнет, – высказала предположение Габриэла. – Я тоже, когда в полном раздрае, если бы могла – спала бы круглые сутки. А он сам себе хозяин, спи не хочу!

– Знаешь, как я в дверь дубасила? Мертвый проснулся бы! – ответила Гретхен.

– А что, если он просто поехал за перьями? – сказала Габриэла.

– За перьями он в субботу ездил! – возразила Гретхен.

– Старушка, ты только не паникуй! – попыталась приободрить подругу Габриэла.

– Как же не паниковать! – Тут Гретхен не выдержала и залилась слезами.

Габриэла принялась гладить Гретхен по левому плечу, Икси – по правому.

– Иногда мне хочется, чтобы в мире не осталось ни одного мужика! – сказала Икси. – От них никакого проку, одни проблемы!

– Да уж, один другого чище! – мрачно проговорила Габриэла. Гретхен высморкалась и вытерла слезы. Потом она посмотрела на часы.

– Ой, я уже давно должна быть у мамы! Сегодня же среда!

– А ты ей позвони! – Габриэла сразу просияла. – Объясни ей, в чем дело! – Габриэла относилась к маме Гретхен с большим уважением.

Икси пододвинула к Гретхен телефон.

– А что мама тут может поделать? – пробормотала Гретхен, но все же послушно сняла трубку и набрала мамин номер.

– Привет, мам, это я! – всхлипывая, сказала Гретхен.

– Что случилось, Гретхен? – спросила мама.

Гретхен, обливаясь слезами, поведала маме о последних событиях.

– И какой вывод ты делаешь из того, что записки еще висят на дверях? – спросила мама.

Гретхен громко всхлипнула в ответ. Ей было страшно произнести вслух то, о чем она думала.

– Но у тебя ведь, наверное, есть ключ от его квартиры? – поинтересовалась мама.

– Нет, у меня только ключ от мастерской, – ответила Гретхен сквозь слезы. – Но я и так сквозь стекло вижу, что его там нет!

– И что же, ни у кого нет запасного ключа от квартиры? – допытывалась мама.

И тут Гретхен вспомнила, что запасной ключ висит в мастерской, на крючке у окошка!

– Ну, тогда пойди в мастерскую и возьми ключ! – сказала мама.

– Я боюсь, – прошептала Гретхен.

– Что ты говоришь? – переспросила мама, не разобрав шепот.

– Я боюсь, – повторила Гретхен еще тише.

Габриэла взяла трубку у Гретхен из рук и громко сказала:

– Она говорит, что боится, госпожа Закмайер. Я бы с ней пошла, без проблем, но что мы будем делать, если он там… Если он, ну… – Габриэла тоже не рискнула сказать вслух о том, чего так опасалась Гретхен. Но мама все поняла и без слов.

– А вы где сейчас? – спросила она.

– В «Ваксельбергере»! – сообщила Габриэла.

– Окей, – сказала мама. – Тогда идите в мастерскую, возьмите ключ, а я через пятнадцать минут подъеду к вам!

Габриэла положила трубку и сообщила:

– Она сейчас туда приедет!

Гретхен вскочила, опять высморкалась и вытерла слезы.

– Вещи свои можете оставить тут! – сказала Икси и обняла Гретхен. – Вот увидишь, сестренка, он валяется там на своем матраце и дрыхнет как сурок! Он не из тех, кто из-за таких пустяков способен учудить что-нибудь этакое! Точно тебе говорю!

Когда Гретхен с Габриэлой, запыхавшись, подбежали к дому Хинцеля, мама как раз припарковывала свою машину.

Гретхен открыла мастерскую, сняла с крючка ключ от квартиры и вручила его маме.

По лестнице она поднималась последней, первыми шли мама с Габриэлой.

– Ну что ж, посмотрим, что тут у нас! – сказала мама и повернула ключ в замке, который был закрыт на два оборота.

Дверь открылась, мама вошла в квартиру, Габриэла – за ней. Гретхен осталась стоять в коридоре. У нее бешено билось сердце, живот тянуло, поджилки тряслись, колени дрожали, а в ушах стоял невообразимый шум. Она со страхом думала о том, что жилище Хинцеля, которое она называла «семейным склепом», теперь действительно превратилось в место его последнего упокоения, а воспаленное сознание услужливо подсовывало ей соответствующие картинки. Она представляла себе, как он, мертвенно-бледный, лежит на полосатом матраце, у изголовья – прогоревшие свечи, как мама склоняется над ним, щупает пульс и молча отпускает его безжизненную руку, а Габриэла стоит рядом и поднимает с пола, покрытого черным лаком, стеклянную трубочку.

Гретхен была так погружена в созерцание этих жутких картин, вереницей встававших перед ее внутренним взором, что даже не услышала, как старушка-соседка высунулась из своей квартиры и сообщила, что «тут по-прежнему полный покой». Только когда мама прокричала: «Гретхен, заходи!» – мрачные образы рассеялись, и Гретхен, шатаясь, прошла через узенький коридорчик в недра черной норы, служившей Хинцелю обиталищем.

Мама подняла черные жалюзи и открыла окна.

– Птичка выпорхнула из гнезда! Как я и предполагала! – сказала она.

Повсюду были разбросаны разные вещи. Он явно собирался в спешке и выкидывал лишнее из чемодана.

С чувством облегчения и одновременно невероятной усталости Гретхен опустилась на полосатый матрац.

– А вот тут, – проговорила мама, собирая с пола серые листы бумаги, – сплошь письма, адресованные тебе! Начатые, но не оконченные! – Она протянула Гретхен целую пачку. – Почитай! Может, поймешь, какие у него планы!

Гретхен отложила пачку в сторону. Ей не хотелось читать все это в присутствии мамы и Габриэлы.

Мама догадалась, что они мешают.

– Тебе, наверное, сегодня уже не до ресторана! – сказала она. – Пропустим?

Гретхен кивнула.

– Ну тогда я пойду, дорогая!

Гретхен опять кивнула.

– Пусть Гретхен побудет одна, пошли! – сказала мама, увлекая за собой Габриэлу.

Габриэле явно не хотелось уходить, но она относилась к маме Гретхен с таким почтением, что безо всяких возражений последовала за ней, хотя и не смогла удержаться от тихого вздоха.

Гретхен вытянулась во весь рост на полосатом матраце и теперь лежала на спине с закрытыми глазами, размышляя о том, стоит ли ей вообще читать эти неоконченные письма. Мама, судя по всему, ничего дурного в этом не видела. Иначе она не вручила бы их Гретхен. Но Хинцелю вряд ли понравится такое самоуправство! «Если бы Хинцель хотел, чтобы я все это прочитала, – думала Гретхен, – она бы засунул все в большой конверт и отправил мне по почте! Он же не знал, что мы проникнем к нему в квартиру! Мне бы тоже не хотелось, чтобы кто-нибудь читал мои черновики. Это было бы мне очень неприятно! И всякий порядочный человек на моем месте сейчас встал бы и ушел, не прочитав ни строчки».

Но Гретхен не стала утруждать себя размышлениями, насколько она порядочный человек, перевернулась на живот, открыла глаза и приступила к чтению. Она прочитала все письма, строчку за строчкой, три раза подряд.

Всего в ее распоряжении оказалось тринадцать черновиков. Все письма начинались одинаково: «Дорогая моя Гретхен». А дальше шел сплошной разнобой. Гретхен попыталась как-то рассортировать послания. По времени написания, например. Но установить, какое письмо было написано вначале, какое потом, не представлялось возможным. Тексты, если читать их без всякой системы, выглядели так:

…поскольку ты совершенно неожиданно (для меня, во всяком случае) переменила свои планы на лето, то и мне пришлось переменить свои. Куда меня понесет, я пока не знаю. Знаю только, что отсутствовать я буду долго – пока хватит денег…

…я сыт по горло! Я тебе не бессловесная игрушка, чтобы ты…

…я в жутком раздрае! Как никогда…

…желаю тебе приятных каникул. Ты умная девочка и, наверное, приняла умное решение, хотя лично мне…

…ты умеешь огорошить неожиданной шуточкой! Не сердись на меня, если я лишил тебя возможности насладиться – так сказать, тет-а-тет – моей перекошенной физиономией и произведенным эффектом…

…такого глупца, как я, еще поискать нужно. Я-то считал, что мой главный конкурент – красавчик Кальб, и все страдал, как бы ты окончательно не сбежала к нему от меня, а выясняется, что…

…почему ты мне не сказала просто, что влюбилась в своего прекрасного соседа? Я привык страдать и терпеть, я уже давно научился все прощать. Прошел хорошую школу, общаясь с тобой…

…Прекрасного долгого лета и радостей новой любви желает тебе твой…

…будь любезна, раздай готовые заказы (лежат на верхней полке стеллажа, слева) и утешь тех, кто надеялся получить в скором времени свои дурацкие побрякушки. Сейчас мне не до них. Если кто-нибудь начнет скандалить и требовать вернуть аванс, потряси Роберта – он должен мне две сотни. Из этих денег можно расплатиться с недовольными. Если же тебе неохота будет с этим возиться, то ничего страшного. Мне уже на все наплевать…

…я не сержусь на тебя, но думаю, что мне будет трудно встречаться с тобой, ибо и у моего долготерпения, хотя оно и кажется растяжимым, как хорошая резина, есть все же свои пределы. Ты перешла определенную границу. Могу себе представить, как ты веселилась, слушая мои речи: глупенький Хинцель разливается соловьем, рассказывает что-то о каком-то острове, о домике почтальона, о том, как мы будем жарить барана на гриле, о крошечной бухте, о летней террасе с олеандрами в кадках, о единственном кафе, хозяин которого уже с утра напивается и поет потом печальные песни, а ты слушаешь и киваешь, киваешь, прекрасно зная, что ничего этого ты никогда не увидишь, потому что впереди у тебя поездка в Грецию в обществе соседского сынка…

…мне очень грустно, и мне бы не хотелось, чтобы ты видела меня таким. Поэтому я уезжаю. Прощай, дорогая моя Гретхен…

…но я все равно тебя страшно люблю. Просто в моем сердце образовалась трещина, которая уже, наверное, никогда полностью не зарастет…

А на тринадцатом листке было написано только обращение «Дорогая моя Гретхен», дальше шли одни лишь бесцветные, слегка вспучившиеся пятна, которые Гретхен интерпретировала как высохшие капли слез. Гретхен так растрогалась, что ее серые глаза цвета дунайской гальки увлажнились. Она склонилась над последним, «пятнистым» письмом. Слезы капали на серую бумагу. Теперь рядом с каждой слезинкой Хинцеля можно было увидеть слезинку Гретхен. Они смотрелись как близнецы. Громко всхлипывая, Гретхен принялась стирать пальцем с бумаги мокрые следы. Ей было плохо как никогда. Как ужасно, что Хинцелю из-за нее пришлось так страдать! И как ужасно, что ей приходится так страдать из-за Хинцеля!

Все еще обливаясь слезами, Гретхен поднялась с матраца. Она скинула с себя джинсы и футболку. Из валявшихся на полу вещей она взяла клетчатые льняные брюки и полосатую шелковую футболку и натянула их на себя. Брюки пришлось подвернуть снизу три раза, а чтобы они не сваливались, она прихватила их кожаным ремнем на талии. Потом она нашла еще свитер Хинцеля, надела его поверх футболки и снова уселась на матрац. В этом наряде ей стало как-то лучше. Все вещи пахли Хинцелем, она как будто чувствовала его прикосновение. Было такое ощущение, будто она влезла в его кожу. И от этого ей стало хорошо.

Добрых два часа просидела она так на полосатом матраце. У нее не было сил подняться и вернуться к нормальной жизни. Домой идти – невозможно! В «Ваксельбергер» – тем более! А просто болтаться по улицам не имело смысла. Как ни крути, все плохо!

Гретхен решила тогда написать письмо Хинцелю – так, на всякий случай. Вдруг он все-таки скоро вернется. Сегодня, например. Или завтра утром. Ничтожный шанс, что он может еще образумиться, все же был!

Она взяла последний чистый лист, оставшийся на черном ящике из-под фруктов, который служил Хинцелю прикроватной тумбочкой. Из пишущих предметов обнаружился только толстый красный фломастер. Пришлось довольствоваться тем, что есть. Вооружившись фломастером, Гретхен написала:

Дорогой Хинцель,

я мало что знаю, но одно знаю определенно: соседа Конни я вовсе не люблю. Речь идет о доме моей мечты, а не о любви. И о том, что я не мячик для пинг-понга, который можно гонять туда-сюда между игроками с их разными потребностями. Если бы ты не уехал, я бы тебе все это объяснила. И спросила бы тебя, не хочешь ли ты поехать со мной в дом моей мечты. О том, что можно поехать в этот дом, я сама узнала только в субботу днем. Хочешь – верь, хочешь – нет! Но если ты вернешься и не появишься сразу у меня, я больше не буду с тобой разговаривать! Никогда и ни за что!

P. S. Возвращайся скорее!

Гретхен расправила маленькую черную подушку на черном матраце и положила на нее свое письмо. Затем встала, закрыла окно, опустила черные жалюзи, вышла из квартиры, вытащила из-за решетки свою старую записку и заперла дверь на ключ.

Старушка-соседка снова высунула нос на площадку.

– Девушка, теперь вы тут будете жить? – спросила она.

Гретхен покачала головой.

– Потому что если вы тут будете теперь жить, то я хотела бы вас попросить не включать так громко музыку! – продолжала старушка.

– Я не собираюсь тут жить, – ответила Гретхен.

– С ним-то бороться было бесполезно, потому что его отец – хозяин дома, – сказала старушка. – Но вас предупреждаю: будете шуметь – вызову полицию!

– Я не собираюсь тут жить! – рявкнула Гретхен и побежала вниз по лестнице.

Соседка пробурчала ей вслед:

– Та еще штучка! С ней, видно, тоже покоя не будет!

Гретхен отнесла ключ в мастерскую, повесила его на место и посмотрела, что у Хинцеля готово на выдачу. Она нашла один пояс, три пары клипс и пеструю подвеску попугайной расцветки, которую надо крепить на кушак, чтобы она болталась где-нибудь у бедра. Эти вещицы, как было известно Гретхен, предназначались для бутика. Но это явно было не все, что Хинцель должен был сделать за последнее время! У Гретхен не было перед глазами списка, но она и так помнила, что лично приняла в школе пять заказов, которые до сих пор остались невыполненными.

Гретхен села за рабочий стол Хинцеля и открыла его тетрадь с записями. Один браслет, четыре пары сережек, два пояса, одна шляпка- «колокольчик» и один накладной воротничок – все это было твердо обещано к концу учебного года, под честное слово Гретхен. Заказчицы разорвут ее на куски, если ничего не получат. Переносить на осень их ни за что нельзя! Вернуть аванс? Такое решение казалось Гретхен совершенно неприемлемым. Она, конечно, могла спокойно выбить из Роберта две сотни, чтобы иметь наличность для возврата, но возвращать полученные за работу деньги было, с ее точки зрения, последним делом – вся ее практичная душа протестовала при одной мысли об этом. Хорошенькая будет реклама, нечего сказать! Клиенты, в конце концов, ждут от солидного предприятия солидного подхода к взятым на себя обязательствам!

Гретхен тяжело вздохнула и вспомнила любимое выражение цветльской бабушки: «Терпение и труд все перетрут!» Воодушевленная этой житейской мудростью, Гретхен изучила эскизы Хинцеля и принялась за работу. Строго следуя его рисункам, она изготовила четыре пары сережек и половинку браслета. От напряжения у нее страшно разболелась поясница и начала трещать голова. И в животе появилась резь. Но не от запаха клея, а просто потому, что она дико проголодалась. Гретхен решила, что на сегодня она уже наработалась и срочно пора подкрепиться. Вот только денег у нее с собой не было ни гроша! Кошелек остался в рюкзаке, а рюкзак остался у Икси. Придется топать в «Ваксельбергер». На углу у самого кафе Гретхен столкнулась нос к носу с Анни Фройденталер. Та держала в руках гигантскую упаковку чипсов. Гретхен запустила руку в пакет и принялась уплетать чужие чипсы горстями.

– Эй! Ты чего?! – запротестовала Анни. – Мне-то хоть что-нибудь оставь! Я еще не ужинала!

– Представь, а я еще даже не обедала! – проговорила Гретхен с набитым ртом.

Анни вошла в тяжелое положение подруги и жадничать не стала. Она безропотно отдала Гретхен всю упаковку. Гретхен на удивление быстро умяла остатки, вытряхнула крошки в рот и, крякнув, сказала:

– Теперь умираю – хочу пить!

Утолить жажду она собиралась колой в «Ваксельбергере», но, когда она сообщила об этом Анни, та как-то вдруг забеспокоилась и встревоженно сказала:

– Знаешь, Гретхен, не ходила бы ты туда!

– Почему? – спросила та.

– Потому что там Флориан! – сообщила Анни.

– Ну и что такого? – удивилась Гретхен и облизала соленые пальцы.

– Он там с этой девицей, ну, у которой висюльки из бусинок вместо челки! – объяснила Анни. – Они там такое вытворяют!

– Какое – такое? – спросила Гретхен и вытерла ладошкой губы.

– А такое, что Отто даже спросил у Икси, не переквалифицировался ли «Ваксельбергер» в дом свиданий!

Гретхен скомкала упаковку и бросила ее в урну.

– Ну а мне-то что до этого? – сказала она. – У меня там вещи у Икси остались. И деньги. Как я завтра в школу пойду?

– Если хочешь, я могу вынести твой рюкзак! – предложила Анни. – Чтобы тебе не видеть этого ужаса!

Гретхен покачала головой.

– Анни, надо уметь смотреть в глаза любым фактам! – сказала она.

– Ну да, то, что не убивает нас, делает нас сильнее… – пробормотала Анни и распрощалась, поспешив в ближайший супермаркет за новыми чипсами.

Гретхен вошла в «Ваксельбергер» и прямиком направилась к стойке бара, не глядя по сторонам. И все же она не могла не видеть Флориана, слившегося с простушкой в монументальную скульптурную группу за столиком у самого окна: на стене за стойкой висело огромное зеркало, которое хотя и было довольно мутным, тем не менее достаточно отчетливо отражало обнимающуюся парочку. Гретхен заказала себе у Икси двойную колу и попросила выдать оставленный на хранение рюкзак. Та уже была в курсе последних событий в квартире у Хинцеля – Габриэла ей все рассказала.

– Я же тебе говорила, сестричка! Ничего страшного не случилось! – сказала Икси.

Гретхен жадно припала к стакану с колой.

– Ничего себе не случилось! – проговорила она между двумя глотками. – Ну ты даешь! Ты видела в своей жизни кого-нибудь, кто бы умудрился так же быстро, как я, дважды «овдоветь»?

Икси рассмеялась.

– У меня сердце кровью обливается, а ты смеешься! – сказала Гретхен, отрываясь от стакана.

– Прости, сестричка! – Икси перестала смеяться. – Но по тебе просто незаметно, что ты страдаешь от сердечных ран!

Гретхен допила колу.

– Хорошо, что незаметно! – сказала Гретхен. – Мне совершенно неинтересно, чтобы все всё замечали.

– Ну, по этой части можешь не волноваться! – воскликнула Икси. – На тебя посмотришь – не человек, а морозилка! Холодильник! Честное слово!

Гретхен удовлетворенно кивнула.

– Так и есть! В холодильнике весь горячий воздух выводится по трубкам, а трубки никто не видит. Потому что они спрятаны на тыльной стороне!

Икси снова рассмеялась.

– Да, кстати, твоему «разводу» ты можешь в одну секунду дать обратный ход, – сказала она, кивнув в сторону Флориана. – Пока тут не появилась эта бисерная тумба, он мне два часа плакался в жилетку. Он с ней развлекается просто от злости, из-за того, что вы поссорились.

Гретхен положила деньги за колу на стойку и подхватила свой рюкзак.

– Я не собираюсь ничему давать обратный ход, потому что лично я ничему ходу не давала. Это он расторг договор! – сказала она.

Гретхен кивнула Икси на прощанье и, не глядя по сторонам, направилась к выходу.

По дороге домой она размышляла о том, хочется ли ей в принципе мириться с Флорианом. Сомнения одолевали ее. Подумав, она пришла к выводу, что нет, совершенно не хочется! Тут ей вспомнились слова Мари-Луизы, сказанные когда-то давно и вызвавшие у Гретхен в тот момент бурю возмущения: «У меня есть подозрение, что ты вовсе не влюблена в этого Кальба. Ты влюблена в свою любовь к нему. А для этого Кальб – идеальный объект!»

Гретхен остановилась перед какой-то витриной, украшенной зеркальной колонной. Посмотрелась в зеркало, поправила кудряшки, сморщила нос и пробормотала, глядя на свое отражение:

– Этот отрезок жизни закончен и списан в архив с печатью «Дело закрыто»!