Никаких роскошеств в доме зубного лекаря Кошевой увидеть не надеялся.

Поэтому совсем не удивился, пройдя в квартиру на первом этаже довольно заброшенного доходного дома. Тут было бы довольно просторно, ведь размер комнат был больше, чем обычно в застройках бедных кварталов. Очевидно, зубной лекарь Шацкий таки имел приличную практику, чтобы позволить себе выбрать лучший из худших домов, потому что тут владелец все же оборудовал ватерклозет. Однако пространство было ужасно захламлено.

Более-менее в порядке Шацкий держал разве свой кабинет, чуть не наименьшую тут комнату, куда Клим успел заглянуть краем глаза: дверь хозяин прикрыл не до конца. Но Йозеф немножко подтолкнул гостя в спину, и тот решил — Шацкий не торопит его к столу, а не желает, чтобы посторонний человек совал нос в его святая святых.

В зале, куда Клим вступил, в первую очередь бросался в глаза тяжелый стол на прямых, суженных книзу ножках. Овальный и довольно широкий, рассчитанный на большое количество гостей, что явно указывало на хлебосольность хозяина. Из дверей, которые вели в соседнюю комнату, сначала выглянуло хитрое личико, а потом вышла сама девочка лет десяти, очень похожая на Эстер Шацкую, особенно — круглыми черными глазами. Невольно Клим поймал себя на мысли: если сейчас в этих глазках можно утонуть, что будет, как лет через восемь они действительно начнут сводить с ума молодых людей. Черные волосы заплетены в две косички, тонкие и плотные, каждую венчала простенькая белая лента. Моргнув, девочка молча кивнула, приветствуя гостя.

— Рива, — хозяин представил дочку, сделав рукой жест, который сам наверняка считал элегантным, театральным, но со стороны это выглядело не слишком изящно. — Это моя гордость, моя принцесса. Бог не может быть одновременно всюду, Кошевой. Поэтому он и сотворил мою Эстер.

— Вашу Естер?

— Вместе с другими женщинами, которые становятся матерями, — в тоне Шацкого звучали снисходительные нотки. — Когда-нибудь кто-то скажет так про мою Риву.

Он поцокал губами, будто подбирая еще слов. Дочь при этом скромно опустила глаза. И вдруг из тех же дверей выглянула еще одна девичья головка — и вот уже около Ривы стояла другая, еще меньшая копия Эстер. Сестренке было лет шесть, волосы свободно лежали на плечах.

— Ида. Древнейшее на свете иудейское имя, — гордо молвил Йозеф, тут же спросив с кажущейся строгостью: — Девочки, вы уже помогаете маме?

— Мама не сказала, что надо делать, — пискнула Ида, взяв при этом Риву за руку.

— Вот она больше похожа на их мать! — На девочку нацелился указательный палец отца. — Сколько раз тебе напоминать: мужчины немало бы достигли, если бы женщины меньше говорили.

— Даже если я никогда не скажу в этом доме ничего вслух, ты не сделаешь больше, чем захочешь! — дерзко тряхнула косичками Рива.

Теперь Шацкий перенацелил палец на нее.

— Прошу взглянуть, пане Кошевой! Я сам путаюсь, кто из этих двух больше походит на их мать, дал бы ей Бог здоровья! Еще не думают про то, где папа будет брать им приданое! А уже повторяют за Эстер все, что она привыкла говорить!

— Раз у нас суматоха, значит, папа дома.

Это сказал мальчик лет двенадцати, худой, горбоносый, коротко стриженный, похожий на Йозефа. Вышел из других дверей, держа под мышкой толстую потрепанную книгу. Лицо выдавало настоящий возраст, но жилетка, одетая поверх серой полотняной сорочки, все же делала его немножко старше.

— Шмулю, ты снова сидишь в отцовской спальне?! — Теперь возмущение Шацкого было настоящим. — Я тебя просил, я тебя заклинал, я водил тебя к ребе Якову, чтобы он дал наставление: мальчики в твоем возрасте не должны сидеть на отцовской постели!

— Я сидел на полу! — парировал Шмули, из чего Клим понял: отец с сыном так препираются уже достаточно давно. — Где мне почитать книжку, когда эти две герутене[33] устроили в той комнате беспорядок? Мне негде спокойно учиться!

— Поц! — пропел в ответ дружный девчачий хор.

— И как вы мне прикажете жить в этом доме? — Шацкий начертил над головами детей какой-то ритуальный круг. — Шмулю, ты не читал на полу! Ты взял книжку и спал на отцовской кровати! Таких ленивых, как ты, я не видел, сколько живу! Ты будешь мне говорить, что это не так?

Откуда-то из дверей послышался детский плач. Девочки оглянулись, Шмуль выпятил грудь с победным видом, копируя отцовский жест, а в зале появилась Эстер. Не глядя на сына, направила стрелы праведного гнева на дочерей:

— Это вас так можно оставить на вашего брата? Это вы так смотрите за Даниелем, пока я жду вашего отца?

— А она не хочет! — Выпустив руку сестры, Ида ткнула в нее пальцем.

Рива, отступив на полшага, легонько ударила меньшую по руке.

— Это она не хочет! Говорит — Дени постоянно плачет!

— Вы тоже постоянно плакали! — строго цыкнула Эстер, отмахнулась, давая понять — разговор окончен, и деловито осмотрелась: — Рива, возвращайся к Дени, ты старшая. Ида, ты мне нужна. Все равно вас с Идой сейчас нельзя оставлять в одной комнате. Шмулю, если ты хочешь читать или тебе просто некуда себя деть, иди в отцовский кабинет. Все равно ему, как я вижу, он не скоро понадобится. Шацкий, еще мой покойный папа говорил про тебя — будешь большим человеком, если захочешь работать хотя бы из любопытства, а интересоваться тем, что не касается человеческих зубов. Приглашай пана к столу.

Расставив все и всех по своим местам и оставшись весьма довольной собой, Эстер снова исчезла в направлении, где, как понимал Клим, находилась кухня. Понурив голову, за матерью засеменила Ида. Поморщившись, вернулась в комнату Рива, а Шмуль с видом, будто действительно одержал только что серьезную победу, подался в отцовский рабочий кабинет. Пока он шел, стих детский плач.

Теперь мужчины остались в зале одни.

Йозеф облегченно вздохнул.

А Кошевой понял, почему Шацкому нужен стол именно такой формы и размеров.

Они уселись, чтобы быть один напротив другого.

Лекарь вытянул и сложил перед собой длинные руки, переплетя пальцы. Клим же, мостясь на стуле, почувствовал, как тот предательски скрипнул под ним. Не сильно, не было подозрения, что сейчас развалится. И все же мебель рассохлись, и служить ей, пока хозяин не вмешается, осталось недолго. По крайней мере у Кошевого напрашивался именно такой вывод. Зато стол стоял крепко, казалось — навсегда.

— Так мы про что-то начали с вами говорить, — напомнил Йозеф.

— Хотелось бросить что-то на зубок. — Клим действительно проголодался, поэтому было не до лишних церемоний.

— Мы же сели за стол, — сказал Шацкий так, будто одного этого факта уже достаточно для насыщения.

Принимая и такую игру, Клим пожал плечами, демонстрируя смирение, откашлялся:

— Ну, и еще меня интересует Магда Богданович.

— Если бы вы знали, молодой человек, скольких благодетелей разного возраста и в статусе, намного выше, чем наш с вами, интересует эта особа.

— У меня не тот интерес, — поторопился объяснить Клим, потому что мелькнуло — Шацкий еще подумает, не дай Бог, про страсть или, чего доброго, любовь с первого взгляда. — Молодая, красивая и, несомненно, благородная пани ведет себя с полицейскими, как со своей челядью. Чисто тебе царица с придворными, если не слугами.

— Королевна, — сказал Йозеф, смачно поцокав губами. — Королева, тут вы верно угадали.

— Королева, царица, нет никакой разницы! Меня удивляет, что перед ней во фрунт вытягиваются высокие полицейские чины!

— И не только полицейские! — Шацкий расплел пальцы, отбил ими по поверхности стола легкую дробь, окликнул: — Эстер! Мы уже сидим тут с гостем неприлично долго!

Будто живым ответом в зале появилась Ида, неся на круглой тарелке сложенные в стопку желтовато-серые плоские хлебцы. Кошевой готовился, что ему в еврейском доме предложат мацу и, честно говоря, сейчас готов был ею ограничиться. Мысленно ругая себя за несдержанность, Клим подхватил один твердый прямоугольный кусок, не успела девочка поставить тарелку на стол. Жадно откусил, захрустел безвкусным и пахнувшим пресным хлебцем. Шацкий смотрел на него без капли осуждения, лишь произнес:

— С тем, что сейчас приготовит Эстер, подойдет лучше.

Жуя, Клим молча кивнул. А хозяйка тем временем внесла в руках широкую и удлиненную, похожую на челнок, тарелку. Резко запахло селедкой и еще чем-то, не совсем привычным в такой композиции. Когда Эстер поставила блюдо перед ними, Клим утратил окончательно чувство меры: подтянул тарелку поближе, разглядел.

В самом деле, это была порубленная пряная сельдь, присыпанная лучком. Серую субстанцию, в которую искусные руки хозяйки превратили соленую рыбу, равномерно и аккуратно разложили поверх чего-то зеленоватого, подобного перетертым овощам. Одни запахи сильно перебивали другие. Пока Клим гадал, Эстер объяснила:

— Имеете селедку на яблочной подкладке.

— Рыба с яблоком? — переспросил Кошевой, хотя услышал все очень хорошо.

— Мы не едим такое каждый день, — вставил Шацкий. — Это просто делается довольно быстро. Закуска, чтобы недолго ждать. Никогда не пробовали? Очень рекомендую.

— Гм… Откуда сейчас яблоки? Июль, до урожаев еще далеко…

— Женщины из близлежащих сел сохраняют определенные сорта в погребах, — пояснила Эстер. — Их не так много. Но достаточно, чтобы привезти сюда, на Краковский базар. Целыми те яблочки уже не съесть. Зато можно мелко натереть, добавить черного перца, перемешать и разложить так, чтобы слой подкладки не выглядел тонким. Можно смешать с протертой морковью, тогда красивее будет выглядеть.

— И сверху — селедка?

— Сельдь наверху, — кивнула Эстер, получая очевидное удовольствие от подобных объяснений. — Не надо перемешивать. Прошу брать, вкусно.

— А… — Клим сделал жест в сторону свободного стула.

Хозяйка покачала головой.

— Мне еще надо думать, чем поужинают дети. Потому что господин Шацкий из-за усилий господина Лапидуса имеет отказ от нескольких больных, способных заплатить за визит. — И уже уходя, бросила через плечо: — Хотя для этого нашему Шацкому не всегда нужен Лапидус. Его Бог послал.

— Почему? — не понял Кошевой.

— Кто бы еще давал ему повод бить баклуши, — эти слова прозвучали уже из кухни.

Йозеф красноречиво развел руки.

— Живем душа в душу. Более двенадцати лет. Шмуль наш второй. Первый ребенок умер на третий день, мы не успели дать ему имя. Эстер с тех пор боялась беременеть, даже плакала. Должны были не раз вдвоем ходить к раввину. И хотя дальше дети пошли нам на радость, отпечаток есть. Порой дает нервам волю.

— Я не обсуждаю чужую супружескую жизнь. Тем более — в доме этих супругов, — сдержанно ответил Клим, дальше не совсем понимая, как стоит себя тут держать.

— Я в выгоднейшем положении. Потому что имею право вспоминать собственную жену в собственном доме. Вы ешьте, Кошевой. Лучше всего делать вот так.

Взяв вилку, Шацкий подцепил кусочек сельди вместе с яблочной подкладкой, положил на мацу, откусил немало, захрустев. Беря с него пример, Клим и сам угостился. Перец добавлял кислоте яблока пикантности, так же как пряности селедочного посола.

Некоторое время мужчины утоляли первый голод.

Первым заговорил Йозеф, перед тем вытерев губы салфеткой:

— Так вот про пани Богданович. Хочу вам сказать, молодой человек, что особа эта очень таинственна. Или, иначе говоря, когда видишь ее впервые, сразу возникает желание разгадать ту самую романтическую тайну. Только вы ошибаетесь.

— Я? Почему я?

— Ладно, не вы. Не только вы, пане Кошевой. Всякий, кто видит пани Магду впервые, — и не знает того, что не дает спокойно спать многим жителям Львова. Ох, как многим! Даже президента города это касается.

— Магда такая опасная?

— Не для всех. И потом, угрозу представляет не сама пани Богданович. Она молодая вдова. Те сильные города нашего, которые считаются с Магдой и не возражают ей, когда эта особа что-то скажет или чего-то пожелает, боятся наследства, оставленного ее покойным мужем. То, прошу очень, истинная бомба. Стоит лишь поджечь фитиль. Все дрожат от мысли, что молодая вдова действительно когда-то сможет его поджечь.

— Все — это кто?

— Перечень людей огромен. Двести с лишним человек, начиная с упомянутого мною уважаемого шановного пана президента города.

Веко Клима сильно дернулось.

— Слушайте, пане Шацкий…

— Мы договорились — не панькаться.

— Ладно. Слушайте, Шацкий, я приехал утром, а такое впечатление, будто прожил тут половину жизни. Слишком много впечатлений для первого дня в незнакомом месте. И эти впечатления уже перемешались. Я устал, правда.

— Охотно верю.

— Поэтому очень вас прошу — не ходите кругами. Прямо скажите, почему Магда Богданович имеет право вот так, запросто, говорить с полицейскими. И влиять на их мнения и решения.

— Не только на полицейских…

— Господи, Шацкий!

Терпение лопнуло — Кошевой стукнул кулаком по столу.

Звякнула тарелка. Йозеф покачал головой, цокнув языком. Из кухни в зал заглянула Эстер.

— Шацкий, ты сейчас во всей своей красе! Ты доводишь своими разговорами до бешенства не только меня! Не забывай, что человек не сидит у тебя в кабинете с открытым ртом, поэтому не может тебе ничего ответить! Этот молодой человек таки имеет острый язык и характер!

— Женщина! — Ладонь Йозефа легла слева, где сердце. — Прошу тебя, женщина, — иди! Уберись, не трепли мои нервы! Мы обо всем договоримся сами!

Эстер гордо подняла голову и снова оставила мужчин одних. За это короткое время Кошевой успел устыдиться и отыграть назад. Веко дернулось еще сильнее.

— Простите. Я не должен был…

— Пустое, — легко поддакнул ему Шацкий. — Новые времена, стремительная жизнь. Нервы. Хотите коротко? Объясню вам так кратко, как могу. В кресло, о котором вспомнила моя Эстер, порой садятся такие люди, которые хотят выговориться. Но не знают кому. Поэтому скромный зубной лекарь у них вроде исповедника. Эстер не права. Когда надо, Шацкий умеет слушать, не только говорить. И вот мои уши слышат такое, чего уши небогатого скромного жида не должны были бы слышать никогда…

— Вы снова за свое.

— Наоборот, я опережаю ваше любопытство. Ведь вы непременно захотите знать, откуда я знаю про все это и даже больше.

— Я понял. Не тяните уже.

Шацкий снова сплел пальцы.

— Магда была замужем за начальником криминальной полиции паном Густавом Богдановичем. Густав Богданович был старше жены на тридцать лет. Когда женился во второй раз, через год после того как сам овдовел, по городу ходили разные слухи. Не столько объясняли решение Богдановича, сколько разбирали намерения Магды. Но отставки начальник криминальной полиции не дождался, умер от апоплексического удара. Вдова лила по нему искренние слезы. Про ее причастность к смерти не позволял себе говорить никто. Тем более, большого состояния после себя Богданович не оставил. Жил в казенном доме. Оставить его за вдовой не могли. Но она имела покровителей, поэтому достаточно хорошо устроилась и до сих пор живет на третьем этаже «Жоржа». Правда, именно сейчас там начали строительные работы, пани нашла временный приют в другом месте. Однако помещения в отеле остаются за ней. Как только все кончится, пани вдова вернется назад.

— Ближе к сути дела, Шацкий.

— Простите, тут все важно. Ну да ладно, вернемся к печальной дате. Итак, вскоре после похорон, — он, выдержав театральную паузу, повторил, — вскоре, пане Кошевой, подтвердились слухи про картотеку пана Богдановича.

— Картотеку?

— Собирал компрометирующую информацию практически на всех. От президента города, депутатов, банкиров и промышленников до прокуроров и судей. Сам-один делать это не мог. Задействовал штат агентов, которые собирали нежелательные сведения по личному распоряжению Богдановича и получали за это дополнительную плату. Они же, кстати, потом и разболтали.

— Искать не пробовали?

— Сначала агентам не поверили. Думали — цену себе набивают при новом начальстве. Но Магда вскоре после смерти мужа, где-то через полгода, дала понять: все у нее. Пан Густав завещал сберечь. Где он прячет все эти папки, что в них такого — не знает никто. Вернее, все, кто фигурируют, знают, потому что рыла, как говорится, в пуху. Еще бы кто не знал о собственных грехах! Она, как вы видели, молодая, здоровая и красивая. Проживет, слава Богу, долго. Поэтому держит в кулачке всех сильных города сего.

Кошевой поскреб затылок.

— Вон оно что выходит… Ей какая польза?

— Всякий, кому Магда скажет, готов выполнить любую ее прихоть. — Йозеф снова развел руки. — Разве не это — воплощение заветных мечтаний каждой женщины? Разве не в этом суть женского счастья? Спросите у моей Эстер, она подтвердит. А за свою жизнь госпожа Богданович спокойна: ее охраняет весь полицейский департамент. В ее смерти, тем более — скоропостижной, вообще никто не заинтересован.

— Почему?

— Потому что все будут подозревать всех. Как после этого жить в одном городе? Нет, пока Магда Богданович живет хорошо и счастливо, все кругом спокойны. Ну, а она не злоупотребляет. Разве иногда может сказать свое слово в магистрате. Повлиять на депутатов. Особенно же любит интересоваться делами полиции… — Йозеф наклонился, понизил голос: — Ходят слухи, пане Кошевой, что она в жизни даже давала начальнику криминальной полиции советы. Большинство из которых были ценными и помогали раскрывать преступления, — он снова выпрямился. — Так что, прошу пана заметить, женщина очень-очень непростая. Имеете к ней интерес, послушайте мудрого жида: держитесь подальше. Ешьте еще селедку. Вкусно же, правда?