Клим вышел из полицейской управы на улицу с ощущением, будто его оправдали и выпустили на свободу.

Только настроение все равно ухудшилось по сравнению с утренним. Уже исчез эффект новизны. Развеялась эйфория от приезда не только в новый город или на новое место, а в действительно иной мир. Сейчас чувствовал себя побежденным. Представил себя в каменном мешке, из которого нет выхода. Незнакомое, но интересное за несколько часов стало чужим, враждебным. Город победил его, погрузив в свои обычаи, языковое разнообразие, предложив иные, не менее суровые законы бытия.

Ведь дело даже не в наглой смерти Евгения Сойки — единственного знакомого Климу человека, на чьи советы он собирался опираться поначалу. В письме адвокат писал, что по приезде младший коллега может пожить у него, пока не встанет на ноги. Обещал поддержку. Намекнул: помощник нужен и во Львове. Поэтому Кошевой сможет освоиться на новом месте и в новой стране, впоследствии — еще и начать, как планировалось, собственную практику.

Однако знакомства и опыт — наживное. Убийство Сойки — трагическое стечение обстоятельств, но вследствие этого Клим остался без крыши на головой. И, что самое главное, без денег, а значит — без всяких возможностей арендовать угол.

О возвращении обратно в Киев не могло быть и речи. Не арестуют сразу. Но проблемы все равно будут, и не только они. «Волчий билет» выписан, поэтому в лучшем случае придется наниматься дворником или грузчиком, в худшем — выезжать далеко в Сибирь, в ссылку, под полицейский надзор. Почему-то Кошевому казалось, что его таки отправят в холодные края: так можно гордо отчитаться об успешной борьбе с неблагонадежными элементами.

Нет, возвращение исключено. По крайней мере — в ближайшие годы.

К тому же средств даже на дешевый билет не было. Заложить в ломбарде тоже ничего не получится, несессер — чуть не единственная его ценность. Поэтому Клим не спешил уходить от полицейского здания, прохаживался по каменному тротуару и покачивал упакованным саквояжем. Ему просто некуда было идти. И никаких мыслей по этому поводу в голову не приходило.

— Молодой человек! — послышалось сзади.

Звал Шацкий. В отличие от Клима, он светился от удовольствия и в то же время выглядел озабоченным, сосредоточенным и суетливым. Когда приблизился, Кошевой заметил то, чего не разглядел в плохо освещенной камере: из ушей и ноздрей Йозефа торчали неаккуратными пучками кустики волос. А брови были густыми, что вкупе делало нового знакомого похожим на лесное создание из сказок, которое очистилось от листьев и мха, надело потрепанный городской костюм и шляпу.

— Вас выпустили, пане Шацкий?

— Еще лучше, пане Кошевой, — меня оправдали!

— Но, насколько я понимаю, вас ни в чем официально не обвиняли, чтобы эти обвинения снять.

— Перед Шацким извинились! — торжественно заявил тот, расправив плечи и выпятив колесом тощую грудь. — Я требовал, чтобы они написали на гербовой бумаге, что не имеют доказательств проведения мной подпольных абортов! Я покажу это моей Эстер. Потому что она уже знает, за что меня задержала полиция на глазах у всех Кракидалов! Сейчас это главная новость, и я подкину им всем разговоров еще на день!

— Как это?

— А так! Сейчас жиды Кракидалов, если не все жиды Львова, обсуждают низость вашего покорного слуги. Женщины жалеют мою Эстер и наших детей, у которых, оказывается, такой бессовестный отец. Теперь же те же самые евреи начнут вслух думать, кто бы это мог наклепать на Шацкого, смешивая его честное имя с наигрязнейшей в городе грязью! Куда и денется скука, это я вам говорю!

— И вам выдали бумагу?

— Попробовали бы не выдать! — Йозеф хотел вытащить спасительный документ из кармана и похвастаться, но в последний момент передумал, лишь похлопал себя ладонью по тому месту, где в пиджаке был внутренний карман. — Я, извиняюсь, знаю свои права! Можете поздравить!

Клим протянул Шацкому руку, которую тот крепко схватил, пожал и сильно тряхнул. Собрался еще что-то сказать — и замер, так и не выпуская руку. Перехватив его взгляд, Кошевой увидел Магду Богданович.

Дверь молодой женщине открыл самолично дебелый грубый усач в форменном мундире. Высокий чин, не иначе. Полицейский при входе вытянулся, взял под козырек, и Магда качнула веером в его сторону, давая понять — заметила и оценила. Тут же подоспел открытый фаэтон. Пока пани Богданович, опираясь на любезно протянутую руку спутника, садилась в коляску, из помещения вышел следователь Ольшанский, для чего-то показав полицейскому сжатый кулак. Магда уже села, усач приложился губами к затянутой перчаткой женской кисти, Ольшанский раскланялся, даже шаркнул ногой, причем получилось у него довольно изящно. Кучер дернул вожжами, фаэтон тронулся, пассажирка кивнула полицейским чиновникам на прощание.

Дождавшись, пока гостья исчезнет за ближайшим углом, грубый, с виду — старший над Ольшанским, покосился в сторону Кошевого. Со своего места Клим заметил: взгляд неприязненный. Что имел высокий полицейский начальник против него лично, молодой адвокат не понял. Между тем усач, буркнув что-то следователю, вернулся в помещение, уже не глядя на Клима.

— Пан Понятовский, — проговорил Шацкий.

— Кто это?

— Томаш Понятовский. Начальник департамента криминальной полиции, — охотно пояснил Йозеф. — Но если бы тут, прошу пана, было в этот момент другое полицейское руководство, пани Магду провожали бы так же торжественно. С ней здоровается сам президент города. А полиция считается, независимо от департамента. И что полиция, пане Кошевой! Пани Богданович целует ручку большая половина депутатов сейма!

— У нее влиятельный муж?

Ответить Шацкий не успел — к ним самим приближался следователь, ослабляя на ходу галстук. Йозеф сложил вместе указательный и средний пальцы, приложил к краю шляпы, отвесив легкий поклон.

— Мое почтение, пане Ольшанский! Как ваш второй коренной снизу?

— Оставьте нас на минутку, господин Шацкий, — процедил тот, игнорируя его слова.

Когда лекарь послушно отошел подальше, следователь встал перед Климом, заложив согнутые большие пальцы обеих рук в боковые кармашки жилетки. От этого его сухая фигура стала еще больше напоминать большого сверчка. Глядя прямо в глаза Кошевому сквозь круглые стекла очков, Ольшанский заговорил тоном, который не предусматривал разговор. Так зачитывают распоряжение, обязательное для выполнения.

— Вы очень внимательный и наблюдательный человек, пане Кошевой. Не ждите только, что криминальная полиция будет вам за это благодарна. И даже привлечет консультантом. Пани Богданович считает ваши выводы достойными внимания. Поэтому полиция будет искать убийц Сойки… если в процессе не найдется доказательств, что он таки наложил на себя руки. Но его похоронят, как положено. Хоть тут спасли репутацию своего старшего товарища. Поэтому советую вам, и не только от своего имени, а от имени руководства департамента: больше к делам полиции не приближайтесь. Вознаграждение за это и помощь — ваше лицо не будут проверять так пристально, как того заслуживают близкие знакомые пана Геника. Пусть вы не виделись много лет. Для нас этот факт ничего не означает и вас не оправдывает.

Веко сильно дернулось.

— Оправдывает? Я провинился уже тем, что знал адвоката Сойку раньше и работал с ним?

— Позвольте больше ничего не объяснять вам, пане Кошевой, — отчеканил следователь. — Иначе вы снова захотите влезть в дела, которые вас вовсе не касаются. И вот, — правая рука выудила из жилетного кармашка сложенную в несколько раз ассигнацию: — Тут двадцать корон. Вас обокрали, но вы помогли полиции. Можете считать это небольшой премией от департамента. Оставить в Львове без денег человека, который не имеет знакомых и жилья, опасно не только с точки зрения морали, а и с точки зрения закона. Вдруг приспичит заполучить копейку незаконным путем.

Высвободив левую руку, Ольшанский взял Клима за правую кисть, вложил купюру в ладонь, зажал кулак, отпустил. Только тогда отступил, взмахнул рукой.

— Желаю вам успехов, пане Кошевой. И больше не встречаться при подобных печальных обстоятельствах. Пожалуй, с такими умными нам лучше вообще сталкиваться нечасто.

Сказав так, следователь повернулся и неторопливо направился в помещение. Он еще не успел зайти в дверь, как Шацкий уже стоял рядом, дергал Клима за локоть:

— Что такое? О чем он говорил с вами?

— Похоже, адвоката Сойку не уважали в департаменте полиции, — задумчиво молвил Кошевой, разжимая кулак. — И, кажется, государственный служащий ткнул мне подачку, чтобы я убрался отсюда поскорее. Вам полицейские давали взятки, пане Шацкий?

— Не знаю, как называются деньги, которые они платят за то, чтобы Шацкий наводил порядок в их ртах, — вздохнул Йозеф. — За работу мало, как говорит моя Эстер. Хотя она убеждена, что я себя вообще невысоко ценю. Иначе давно уже завладел бы всем золотом мира. Но все же дают достаточно для того, чтобы я держался за свою клиентуру. Курица клюет по зернышку, молодой человек, и вы видите перед собой именно такую курицу… Почему мы стоим?

— Идите, — вздохнул Клим, далее сжимая купюру в пальцах. — Я вас не задерживаю.

— Я пойду, — согласился Шацкий. — А куда денете себя вы? Вспоминая вашу невеселую историю, эти двадцать корон можно считать, что упали с неба. Только этого не достаточно, чтобы продержаться долго.

— Тонкое наблюдение, — согласился Кошевой. — Вы что-то предлагаете, пане Шацкий?

— Приглашаю вас к себе в гости, раз вы все равно не имеете других идей. — Йозеф сделал широкий жест, аристократично взмахнув кистью. — Увидите, где живу. Попробуем уговорить мою Эстер накормить вас. Ибо урчание в вашем желудке я слышал, еще когда мы сидели в одной камере. И потом, вам же хочется узнать, почему перед пани Магдой Богданович так дрожат сильные города сего.

— Интригуете, — улыбнулся Клим, пряча деньги в карман. — Даже не персона пани Магды, а возможность положить что-то на зуб. Выбора у меня нет. Ведите, пане Шацкий.

Лекарь поцокал губами.

— Знаете, мы с вами за короткое время пережили много несправедливого. Нас лишили свободы, что есть совершенно недопустимо для невинного человека. Поэтому, получается, между нами должна установиться теснейшая связь. Больше доверия.

— Может быть, — сказал Кошевой осторожно. — А… вы к чему это сейчас…

— К тому, молодой человек: предлагаю отныне перестать панькаться. Можете называть меня просто Шацкий. Или — просто Йозеф. Ценю вашу русское благородство, но лучше со мной без церемоний. Согласны?

Клим молча пожал протянутую руку.

Шли пешком.

Кошевой сначала хотел говорить дальше, слишком много вопросов набралось к неожиданному проводнику и даже спасителю. Уже понял: этот еврей не такой простой человек, каким выглядит или хочет казаться. Знает достаточно много, и источники таких знаний, как чувствовал Клим, долго останутся для него загадкой. Что-то подсказывало: пока не определился сам с ближайшим будущим, придется держаться Шацкого, хочет он того или нет. Сам же Йозеф явно радовался своей миссии, из чего напрашивался странный вывод: зубному лекарю, который всем себя восхваляет, менее всего хочется лечить зубы. По крайней мере копаться каждый день в чужих ртах — не совсем то, чему Шацкий желал бы посвятить всю свою активную жизнь или хотя бы большую ее часть.

И вскоре после того как тронулись, всякое желание болтать на ходу исчезло. С самого утра Клим пережил в незнакомом, совсем чужом городе столько событий, что уже невольно считал себя его частью — до того момента, пока Йозеф не повел его за собой неширокими извилистыми улицами. Кошевой снова растерялся, хотя имел поводыря: понял — оставшись сам, никогда бы не выбрался из места, которое уже окрестил огромным каменным лабиринтом. Ощущение беспомощности множилось еще и от того, что старый город жил. По этим улицам спокойно ходили люди. Кто-то спешил по делам, кто — то — просто гулял, но все прохожие чувствовали себя свободно, словно у себя дома.

Собственно, дома они и были. Голова Клима шла кругом от того, что он тут на много кварталов, если не на целый Львов, один такой. Взрослый, с высшим образованием, грамотный — и все равно словно ребенок, выброшенный с лодки посреди пруда в глубоком месте. Хочешь выплыть — учись. Нет сил грести, есть желание тонуть — Бога ради. Здешний народ полн уважения к себе, уверен в собственных силах, еще и немножко надменный.

По крайней мере таким было первое впечатление Клима.

Если бы не страх заблудиться, оказаться в тупике среди серых каменных стен и необходимость униженно просить помощи, подобное отчаяние не проняло бы Кошевого. Тем более, что даже в казематах «Косого капонира» он чувствовал себя спокойнее: про узника знают, его судьбу так или иначе решат, а значит, сиди и покорно жди, если бежать нет никакого желания. Сейчас, находясь на свободе, Клим не до конца почувствовал себя защищенным.

Вот почему он замолчал, двигаясь в фарватере Шацкого, боясь потерять проводника и по ходу пытаясь зафиксировать название каждой улицы, каждый поворот, закрепить в памяти весь маршрут. Сосредоточившись на этом, окунувшись в познание города по самую макушку, Кошевой решил пока не отвлекать себя разговорами — нужными, полезными и интересными, но в этот момент — лишними.

Со своей стороны, Йозеф тоже не пытался поддерживать разговор. Кажущаяся беспечность на короткое время исчезла, он думал о своем, что не мешало ему прекрасно ориентироваться в улицах, улочках и переулках, которыми он вел своего гостя. Только когда вынырнули после очередного поворота на проспект, Кошевой понял: на самом деле шли они не так долго, как ему показалось. Наоборот, Шацкий вывел своего спутника на центральную часть Львова путем короче, чем обычно. Мимо них самих пробренчал по рельсам трамвайный вагон, а когда отъехал, Йозеф показал на широкий бульвар, который открылся глазам Клима.

— Прошу знакомиться, вы в сердце Львова. Гетманские Валы, так тут говорят. Я еще застал время, когда на месте бульвара текла Полтва.

— Река?

— Когда-то суда по ней плавали, — кивнул Шацкий. — А уже двадцать лет она как Стикс, под землей. Разве не ведет в царство мертвых, хотя кто знает, я ручаться за это не берусь. Местные жаловались: мухи, козявки, как выйдет из берегов — грязь с илом, брички увязали, панны с паненками пачкали платья. Поэтому и спрятали. — Он легонько постучал себя по груди. — Сам видел, на моих глазах делалось. А сейчас мой старший сын даже не представляет, что когда-то вот эти улицы были двумя берегами. Нам туда, мы почти пришли. Уже недолго.

Рука Шацкого показала в сторону величественного, не столько праздничного, сколько торжественного здания, в котором Клим безошибочно угадал театр.

— Опера, — словно прочитал его мысли Йозеф. — Закрывает собой предместье. Злые языки говорят, Оперу умышленно так возвели, чтобы хорошее бросалось в глаза, а то, что дальше, никто не видел.

— Так страшно? — попытался пошутить Кошевой, сам не понимая толком, с чего.

— За ней предместье. Живет преимущественно еврейская голытьба, хоть там самые большие и дешевые местные базары, — пояснил Шацкий без тени улыбки. — Могли бы жить более состоятельные люди. Потому что спекулируют, все купят и все продадут. Вроде при деньгах. Только все оно почему-то — не много крон, а много крейцеров. Может быть, так выглядит в Кракидалах жидовское счастье. Хотя есть места, где это счастье выглядит иначе. — Молвив так, Йозеф тут же выставил перед собой большие руки ладонями вперед, будто защищаясь, быстренько зацокав: — Только Боже упаси, чтобы кто жаловался! Имеем такую судьбу, которую заслужили. И радуемся, что Бог посылает то, что имеем, и за это можно кормить семью.

Разом оборвав тему, которая наверняка была для него не слишком приятной, Шацкий двинулся в сторону Оперного. Климу не осталось ничего, как брести за ним.

Обойдя театральное здание и зайдя ему в тыл, они почти сразу оказались в месте, где жизнь не выглядела такой спокойной и рассудительной, как за ее фасадом. Увидев перед собой бурлящий, по-базарному шумный человеческий муравейник, Кошевой на мгновение остановился.

Боязнь запутаться в лабиринте предместья сменилась еще большим страхом потеряться тут, в толпе. Потому что казалось: тут все продают все, и сейчас водоворот продавцов на базаре затянет в себя, окончательно сбив с толку. В основном — евреи, преимущественно мужчины, молодые и не очень, пейсатые, бородатые, не всегда опрятные, зато все как один шустрые, наперебой зазывали покупателей своего товара. На восточный базар — а Климу довелось побывать в Туркестане — это торговое действо не было похоже, потому что бардак все же был на порядок меньшим. И все равно увиденное напоминало непривычному к подобному зрелищу человеку единый живой организм. Который, кажется, никогда не отдыхает.

Больше всего накрыла дикая смесь языков: польский слышался так же часто, как идиш. Климу приходилось бывать в местах оседлости евреев, слышать, как они говорят между собой, и после того он хотя бы не делал ошибки, называя их язык еврейским, как его определяли в Российской империи. Расхваливая товар, отчаянно торгуясь, споря и, наконец, ударяя по рукам, договорившись о цене, люди на этом большом базаре прекрасно понимали друг друга. Даже если к языковым букетам прилагался немецкий, узнаваемый благодаря рубленым фразам, и совсем-совсем немножко — украинский…

Когда минули первые страхи потеряться в шумной толпе навсегда, Клим почувствовал — на смену постепенно приходит другое. Ему вдруг захотелось потеряться, раствориться в толпе: то, ради чего он спешно уехал, а если уже называть вещи своими именами — сбежал из Киева. Между тем Шацкий заметно оживился, потому что явно чувствовал себя в привычной среде, среди своих, в безопасности. Хотя Клим не понимал, что именно могло угрожать пожилому зубному лекарю.

Велев Кошевому держаться рядом, он нырнул в шумную толпу, здороваясь на ходу чуть ли не с каждым третьим, успевая при этом спросить одних — про дела, других — про здоровье детей, третьих — не болят ли зубы, и если болят, то советовал не откладывать, приходить к нему в кабинет немедленно. Лавируя между торгашами и покупателями с точностью лоцмана, который готов провести корабль самым сложным, коварным фарватером, Йозеф пересек площадь и свернул к ближайшей улочке. Теперь в толпе Клим уже действительно не успевал за ним, и пришлось звать, чтобы поводырь остановился. Тот терпеливо подождал, а когда Кошевой, немного запыхавшись, догнал, объяснил, кивком головы указывая направление:

— Прошу пана, смотрите и запоминайте. Заблудиться сложно. Вот, изволите видеть, синагога. Рядом — миква, жидовская баня. Если сами будете искать мой дом, спросите улицу Лазневу (Банную), тут всякий покажет. Далее, за ней, улица Ламана (Ломаная). Таково ее название, и она своим расположением этому названию полностью соответствует. Пошли.

За рыночным майданом было уже не так шумно, хоть магазины с торгашами были и тут. Причем в количестве, которое Кошевой не наблюдал в центральной, респектабельной части Львова, и примерно такую видел в Киеве на Подоле, тоже предместье, которое с недавнего времени незаметно становилось важным и неотъемлемым городским продолжением. Шацкий, шествуя Лазневою, дальше здоровался во все стороны, то едва приподнимая шляпу кверху, то просто касаясь пальцами краев. Настроение уже заметно улучшилось.

Завернув к себе на Ламану, вдруг остановился, замерев столбом. Не ожидая такого, Клим, бредя позади, налетел, толкнув поводыря в спину. Быстро оправившись, немедленно извинился. Но Йозеф вдруг потерял к своему гостю интерес, по крайней мере — на короткое время. И Кошевой раньше услышал:

— Ага, Шацкий, так ты уже таки пришел домой? — и уже потом увидел женщину, которой принадлежал голос.

Она стояла перед ними, посреди улицы, на мостовой, расставив крепкие сильные ноги, обутые в грубоватые ботинки с тупыми носами. Казалось, женщина упирается в камень, вознамерившись выдержать вражеское нашествие и при этом устоять. Роста среднего, практически один в один с накрытым Шацким, его делала немножко выше разве шляпа. Зато эта не старая еще женщина немного раздалась вширь, что вкупе с упертыми в боки руками придавало ей воинственный вид. Нижний край не новой, однако чисто выстиранной белой блузки, застегнутой под горло, прятался под широкой юбкой из шотландки. Шею украшало простенькое ожерелье, волосы цвета густой смолы были закручены узлом на голове и напоминали большую шишку.

Зная, что дальше будет, и опережая словесный водопад, Йозеф выставил вперед руки, будто заслоняясь растопыренными ладонями:

— Эстер! Молчи, Эстер! Меня оправдали и отпустили! Неужели ты думаешь, что полиция пускает людей на волю, если они в чем-то виноваты? Ты разве не знаешь, что такое императорское правосудие?

— И что это такое? — грозно спросила Эстер Шацкая.

— Это — справедливость, женщина! Это закон и порядок! И потом, сама знаешь — сейчас во Львове есть кого и за что сажать за решетку! Шлимазлы с бомбами и револьверами совсем потеряли всякий срам! Разве Шацкий должен занимать чужое место в тюрьме!

Лишь теперь Клим заметил — за встречей Шацких с интересом следит если не вся улица, то по меньшей мере — жители ближайших домов. Почувствовав часть внимания здешних евреев также и на собственной персоне, в очередной раз смутился, повел плечами, сильнее сжал ручку саквояжа — так, будто это могло помочь или от чего-то спасти.

Тем временем Эстер наступала на Йозефа.

— Возможно, я и понятия никакого не имею, что оно есть — императорское правосудие, — молвила строго. — Но в таком разе, Шацкий, ты разочаровал меня сейчас куда больше! Ибо, я вижу, ты плохо знаешь женщину, с которой прожил с Божьей помощью уже двенадцать лет! Как мне относиться к этому?

— Эстер, ну разве я тебя не знаю! Шацкого знает половина Львова…

— …другую Шацкий знает сам! — завершила Эстер слышанную уже сегодня присказку. — Но жена для тебя исключение! Ты знаешь всех, кроме собственной женщины, Шацкий!

— Господь с тобой, Эстер! Почему, ради Бога, тебе такое зашло в голову?

— Если бы ты знал меня, Шацкий, так, как я знаю тебя, ты бы понял: не успели тебя отпустить, а меня уже достигли слухи о твоем освобождении. Мазл тов! Если тебя выпустили, значит, ты не делал того, в чем тебя обвинили в клевете Лапидуса!

— Так это Лапидус!

— Мог бы догадаться! С тех пор, как он открыл в предместье собственную практику, такого конкурента, как ты, лишается уперто. Мелет своим липким языком, чтобы он у него отпал, кому попало, где угодно и что в голову взбредет! Он не знает, шлимазл, что единственный, кто способен загубить Шацкого, — это ты сам, Йозеф!

— Опять ты за свое, Эстер! Еще и при людях!

— Разве людям ничего о тебе неизвестно? Я уже двенадцать лет, с тех пор, как родился наш первенец, ищу, где ты закопал свои таланты. И ломаю себе голову, почему не хочешь выкапывать их обратно! И неужели ты не мог догадаться, что твоя Эстер узнает о твоей невиновности? Как плохо ты думаешь о своей жене, Шацкий! Вот за что сразу из полиции не поторопился домой! Тебя же не кормили в полиции? Или сейчас в тюрьмах кормят лучше, чем дома? Тогда я очень извиняюсь, муженек, — возвращайся назад, пусть тебя харчуют там!

— Но почему ты подумала, Эстер, что я не торопился домой? Наоборот, я очень спешил, чтобы порадовать тебя и всю улицу приятной новостью: Шацкий не делает подпольных абортов! И мне еще придется иметь серьезный разговор с проходимцем Лапидусом…

Эстер всплеснула руками, призывая соседей в свидетели:

— Посмотрите на него, жиды! Послушайте его! Или я не знаю, где тебя держали? Я не ведаю, сколько времени занимает пешая прогулка от управы домой? Ты должен был вернуться два часа назад, Шацкий! Где тебя носило? Ты боялся идти домой? Вот же, не уверен в себе? Или Лапидус что-то угадал, и рыло в пуху, а?

Теперь уже Йозеф оглянулся на Кошевого, ища в его лице поддержки.

— Эстер, я хорошо тебя знаю! Ты, как всегда, сначала подозреваешь и виноватишь, а уже потом спокойно слушаешь, как все есть на самом деле. Может быть, дети за время, пока не было отца, сделали тебе нервы, моя фейгале![30] Объясняю: я ждал, пока отпустят вот этого шикеця! Ему нужна помощь. Его обокрали эти мишугец[31], батяры. Ему некуда пойти, и он наверняка хочет есть. Потому что, в отличие от меня, утром не завтракал, попал в полицию прямо с вокзала.

Праведный гнев Эстер Шацкой, словно по мановению волшебной палочки, мигом сменился на милость. Лицо, такое суровое, вдруг расплылось в широкой улыбке, и Клим увидел — она моложе, чем выглядит.

— Он голодный? Вей, Йозеф, почему ты сразу с этого не начал? Так ты задержался, чтобы пригласить в гости молодого человека? Ты больший шлимазл за Лапидуса, вот что я тебе скажу! Потому что не предупредил, что в доме будут гости.

— Как же я мог, фейгале…

— Молчи, Шацкий. Ты сказал, я услышала. У нашего гостя есть имя? Ты дальше будешь звать его шикецом?[32]

Йозеф откашлялся для солидности.

— Прошу знакомиться. Эстер, лучшее из того, что есть в моем доме. Конечно, кроме детей. Молодого человека зовут Климом. Он…

— Не морочь больше людям голову, Шацкий. Приглашай, потому что кем бы он не был — не имеет права оставаться голодным, раз попал в Кракидалы.