Кошевой подхватил саквояж, ступил на землю, вопросительно взглянул на своего неожиданного провожатого.

Захар также слез с козел. Жестом велел пассажиру стоять, где стоит, и неспешно двинулся по бульвару в направлении, как заметил Клим, банковского здания. Не дойдя, ступил в сторону, выделив среди пешеходов высокого человека в элегантном костюме, круглой широкополой шляпе и с легкой тростью в левой руке.

Складывалось впечатление, что он бездельничает, потому что имеет помноженное на вдохновение свободное время. Человек прохаживался по бульвару, поигрывая своей тростью, которую держал скорее для красоты, как элемент наряда — совсем не хромал, конец трости не касался булыжника. Казалось, он так играет, имитируя ловкие движения циркового артиста. Люди вокруг и их дела высокого, на первый взгляд, не занимали совсем, прогуливался будто без определенной цели. Даже не похоже, что пришел сюда на встречу — время для высокого значения не имело.

И, присмотревшись повнимательнее, Клим понял: ничегонеделание обманчиво.

На самом деле взгляд из-под полей быстро и тщательно оценивал каждого, кто появлялся на маленькой площади. А еще Кошевой заметил — появление извозчика не прошло мимо внимания мужчины с тростью. Но он умышленно повернулся к нему фалдой, поздоровавшись со знакомым, который сейчас проходил мимо, перекинулся несколькими дружескими словами. Позволил себе заметить Захара, только когда извозчик приблизился на расстояние вытянутой руки.

Состоялся короткий разговор. После того Захар, глянув через плечо, кивком подозвал Клима. Тот подошел, и извозчик отступил в сторону:

— Вот вам пан Юзьо, очень рекомендую.

Сейчас, когда новые знакомые стояли напротив, Кошевой увидел, как хорошо выглажен костюм Юзьо, но при этом воротник рубашки был расстегнут на две пуговицы, шею украшал галстук. Это должно было произвести, и наверное производило, о нем впечатление как о человеке деловом и одновременно — очень демократичном. Со мной можно без церемоний, запросто, слушаю вас внимательно: вот что говорил расстегнутый накрахмаленный воротничок.

Гнатишин хотел дальше говорить с менялой. Но тот, угадав намерения, порывисто дернул рукой перед собой, словно задергивал оконную занавеску.

— Есть ко мне дело? — Возница мотнул головой, снова открыл рот. Меняла прервал: — Тогда лучше помолчи. Видели гадулу (болтуна)? — Теперь он обращался уже к Климу. — Рот не закрывается, знаю я таких. Была когда-то хорошая мысль запретить извозчикам болтать, когда везет человека. А то так увлечется, еще через плечо смотрит. На дорогу не смотрит, сбивает живых людей. Может, сами поговорим?

Высокий глянул на Захара. Тот, видно, привык к манерам менялы, склонил голову, отступил, оставив партнеров один на один. Юзьо сосредоточился.

— Пан имеет проблему? — спросил быстро. — Надеюсь, все законно?

Ответить Кошевой не успел. Потому что Юзьо вдруг нарисовал на продолговатом лице удивление, и тогда повел себя совсем уж неожиданно.

Подался немного вперед.

Вытянул шею — и подмигнул Климу правым глазом, умышленно сжимая веко сильнее. Затем, после короткой паузы, так же старательно подмигнул левым. И уж вроде совсем на закуску, коротко клипнул обеими.

— Не кремпуйтеся[23], прошу пана. Все будет хорошо. Тут все свои, должны верить друг другу.

Клим вздохнул, по привычке коснулся правого глаза и молвил:

— Говорят, тут у вас можно деньги поменять.

— У нас не банк. Но можно, — кивнул Юзьо. — Только курс будет иной. Вас устроит?

— Другой — это какой? — поинтересовался Кошевой.

Меняла посмотрел на извозчика, и тот пожал плечами.

— Сейчас не видел.

— А что надо видеть? — не понял Клим.

— Объясняю, чтобы знали на будущее, — сказал Юзьо. — Есть такая система знаков, придумана не тут и очень хорошо работает. Курс кроны к другим деньгам определяют в Вене, там. — Он мотнул головой куда-то вверх так, будто это происходило в небесной канцелярии. — Значения довольно гибкие. Поэтому передать сведения можно телеграфом, как делают банковские учреждения. Вон, видите, возле Сберегательной кассы толпится народ? Это все жиды, ждут телеграммы. Но можно сообщать про курс иначе — по железной дороге. Практикуется в среде других деловых людей.

— Это как?

— Вчера в Вене на вагон поезда, едущего во Львов, поставили мелом цифры. Ранее договорено о системе. Остается позаботиться, чтобы поезд встретили тут вовремя. Вот так мы на Нижних Валах знаем не банковский, официальный, а настоящий курс кроны.

— Отличается?

— Не на много, — признался Юзьо. — Но если пан оперирует большими суммами, такая разница может стать существенной для вас. Измениться в вашу пользу.

— Пан оперирует суммой в сто царских рублей.

Вытащив портмоне, Клим добыл и показал меняле катеринку.

— Позвольте?

Тонкие пальцы ловко выхватили купюру. Юзьо проделал с ней быстрые и сложные для постороннего понимания манипуляции, комкая и разглядывая на свет, при этом трости не выпускал. Наконец сложил вдвое, покрутил, будто держал незначительную бумажку, не удержался — снова подмигнул.

— Для кого-то сумма незначительная. А для кого — то — целый капитал. Это уж как пан себя оценивает, — пояснил многозначительно. — Могу предложить вам обмен по курсу, который я знаю по состоянию на позавчера. За один царский рубль просили две кроны и тридцать крейцеров. Сейчас он может быть меньше, может быть больше…

— Я не мелочен, — прервал его Клим, хоть прозвучало это и не совсем вежливо. — К тому же спешу. В другой раз с удовольствием поговорим про финансовые дела. Правда, я в таких материях мало разбираюсь, но если надо для приятного знакомства…

— Для приятного знакомства болтайте себе с кобитами на Рынке[24], — меняла тоже решил отбросить лишние церемонии. — У нас деловая сделка. Поэтому двести тридцать корон. Есть.

Юзьо погрузил купюру в карман пиджака. Из другого, подхватив трость под руку, вытащил пухлое портмоне, плотно набитое купюрами разного достоинства. С одной стороны — стопка австрийских крон, с другой — отдельно положенные банкноты другого происхождения. Отсчитав Кошевому две сотенные банкноты, он сказал:

— Держите это. Сейчас поищу остальное.

Кошевой мотнул головой.

— Что-то не так?

— Все так, пане Юзьо. Мне все мелкими, будьте любезны.

Пожав плечами, меняла аккуратно положил более крупные деньги на место. Помусолил кончики пальцев, вытащил меньшие. Сказал, сколько это будет, и Клим старательно пересчитал, так же смочив пальцы слюной. Кивнул — все верно, положил деньги в кошелек, не сдержался — победно стукнул им по растопыренной ладоши.

Совсем рядом словно бичом щелкнуло:

— Вор! Вор! Ловите вора!

Кошевой вздрогнул.

Возглас раздался очень неожиданно. Похоже, его новые знакомые тоже ничего такого не ожидали.

Но уже в следующий момент между ним и Юзьо стремительной молнией пролетел беглец.

Рассмотреть его Клим не успел — на скорости его задели плечом. Закачался, вскрикнул, едва не потерял равновесие. Следующий толчок, уже в спину, оказался еще крепче. Теперь адвокат уже падал на колени, вытянул руки вперед, чтобы не запахать носом. Ладонь разжалась, кошелек вылетел, упал на брусчатку, отлетел на локоть, если не больше. Уже приземлившись на четвереньки, стараясь не обращать внимания на внезапно поднявшийся шум, Клим дернулся за кошельком, и вдруг на руку кто-то сильно наступил.

Кошевой вскрикнул не столько от боли, сколько от внезапности всего произошедшего. Не сдержался — выругался. В ответ тоже услышал брань, но не в свой адрес: проклинали беглеца, из-за которого все закрутилось. Мгновение — и Климу уже помогали подняться. Кто-то бережно отряхивал пиджак, другой сунул в руки выпущенный кошелек.

— Держите, держите, это ваш, пане!

Сжав потертую кожу, адвокат громко поблагодарил, сам не зная кого.

Положил кошелек в карман.

Выдохнул.

Будто маленькое приключение, обыденное, ничего не значащее. А все равно многовато для человека, который только что приехал в незнакомый город. Пока поправлял одежду и отряхнул немного испачканные колени брюк, вокруг все успокоилось так же быстро, как случилось. Нижние Валы возвращались к привычной жизни, и к Кошевому снова подступил Юзьо. Теперь уже не стукнул, забавляясь, выглядел озабоченным, поинтересовался, взяв за плечо:

— С паном все в порядке?

— Тю… Что это было?

— Батярские забавы, ей-богу, — меняла погрозил тростью в ту сторону, куда очевидно побежал вор, которого пытались поймать. — Такие не зарежут, это не настоящий криминал. И даже может быть неправдой ловцы вора.

— То есть?

— А вот так! — развел Юзьо руками. — Ребятам захотелось поднять бурду, людей взбаламутить. Не скажу, что это обычное дело. Порой полиция таки к кому-то из них да и приходит.

До Кошевого сразу дошло, чего ему не хватало.

— Действительно, полиция! — воскликнул он. — Никто не зовет полицию! Вора же ловят!

— О! — подхватил Юзьо. — Пан приезжий тоже заметил! Слушайте, были бы настоящие, не батярские ловцы, полиция бы уже поймала вора. Видите ли, площадь небольшая. Выходов из нее немного. Извне поймать беглеца просто, тем более, панов полицейских в этой части города не хватает.

Рядом раздался кашель — это напомнил о себе извозчик.

— Так мы едем дальше, пане?

— Долго еще?

— Да где, совсем рядом.

Прощаясь, Юзьо приложил два пальца к краю шляпы, отсалютовал.

Клим повторил его жест. Когда меняла не сдержался и снова подмигнул, не слишком удивился.

Далее обошлось уже без происшествий.

Захар остановил коня возле тротуарной бровки напротив массивных ворот, указал на номер дома, доложил:

— Прошу очень, приехали. Нижний Лычаков.

Нужный дом оказался трехэтажным, с аккуратным ухоженным фасадом. Чуть дальше возвышался на столбе фонарь, украшенный легкомысленным зеленым венчиком, что заметно разбавляя величественную атмосферу. Решив непременно прогуляться по улице сегодня, и особенно — под вечер, при фонарном свете, который наверняка сделает все вокруг загадочнее, Кошевой шагнул на тротуар.

— Сколько будет?

Не дождавшись ответа, полез за кошельком, вновь стукнул по раскрытой ладони, демонстративно поплевал на пальцы, открыл.

Денег не было.

Вообще.

Сперва Клим подумал — показалось, такого не должно произойти. Положил не туда, куда всегда, и сейчас купюры лежат в другом отделении, посмеиваясь. Дернул пальцами — пусто. Разве глубоко примостилась бумажка, сложенная в несколько раз. Клим знал, что это, но все равно вытащил. Записан львовский адрес. Тот самый, выученный им наизусть.

Растерянно поднял глаза, наткнулся на взгляд Захара Гнатишина.

— Ты же сам видел… Я клал сюда…

— Нет, — сказал извозчик. — Были, это правда. Сейчас нет.

— Куда… Видимо, выпали. Я раззява, положил не туда, — Кошевой засуетился. — Поехали, поехали. Их наверняка кто-то подобрал. Ты же там знаешь кто. Хотя бы тот Юзьо… пан Юзьо…

— Может пан Юзеф, — напомнил Захар.

— И пусть себе Юзеф — он же не заберет себе! Это ж знакомый твой!

— А ему ваши деньги и не нужны, — хмыкнул извозчик. — Это «черная биржа», на Вексклярской. А ведь пан Юзьо — не черная душа. Честный делец. Мимо его глаза ничего там не падает. Увидел бы — тут же подобрал и отдал.

— А где же…

— Забудьте.

— То есть как?

— А так. Совсем забудьте. Выглядит, что такие были воры. Среди батяров разные бывают.

Климу уже не надо было ничего объяснять. Четко воссоздал в памяти недавнюю передрягу. Вот он берет деньги у менялы, кладет в кошелек. Спрятать не успевает — за ним точно уже следят. Полезли сзади, умышленно пробежал юркий вор между ним и Юзьом, хотя мог обойти. Толчок, действия отработаны давно. Кошелек выпадает, точнее — его выбивают. Тут же на короткий миг наступают. Как только раззява оправляется, возвращают обратно. Декорация такая, будто его просто бережно подняли, чтобы действительно никто не покусился.

Имел Кошевой знакомых в криминальной полиции Киева, водил дружбу с газетчиками, адвокату без связей с прессой никак нельзя. Кое-чего наслушался. Поэтому ничем новым здешние ловкачи не удивили. Действуют в таких случаях обычно трое. Один, играя воришку, выбивал добычу. Второй прикрывает, пока третий очищает кошелек. Он же возвращает потерю владельцу. Причем ни одного разглядеть не удается никогда. Раз — и растворяются, расходятся кругами по воде.

Но от понимания схемы легче не становится.

— И что теперь? — спросил Клим.

— Тоже хотел бы знать, — в тон ему ответил извозчик.

Решение не замедлило. Оно же очевидно, ведь они…

— Мы приехали. Нам сюда, — сказал Кошевой.

— С этого мне какая польза? Бесплатно доехали. Я все понимаю, конечно, очень извиняюсь, но потратил на вас, пане, несколько часов. Мог бы заработать, вместо того сочувствую чужому горю. Предупреждаю — расписок не беру.

— Расписок?

— Долговых. Случается, погуляют паны очень хорошо, доставляешь их, пьяненьких, а они аж у ворот хватаются за сердце: денег нет. Выдирают листы из записных книжек, пишут такие вот векселя. Потом еще больше времени тратишь, чтобы долг вернуть.

— Господи, разве я прошу в долг? Мой товарищ наверняка дома! Получил письмо, отписал — будет ждать. Я поднимусь к нему, или еще лучше — пойдем вместе! Пан Сойка рассчитается, я ему все объясню.

На лице извозчика вдруг появилось новое выражение. Таким Клим его уже видел совсем недавно, когда Захар показывал ему денди-менялу пана Юзя.

— Вы сказали — пан Сойка? Или я не ошибся — тут, в этом доме, живет адвокат Евгений Сойка?

— Ты разве знаешь его?

— Лично не знакомы. Хоть нашим братом он не брезгует. Это же тот самый пан Геник! Он вытащил моего кумпля из передряги, помог отсудить у магистрата убытки!

— На Евгения Павловича это все очень похоже, — промолвил Клим.

На самом деле не знал, свойственно ли Сойке прокручивать именно такие дела. Ведь не видел его давно, с того времени, как тот уехал из Киева навсегда.

— Когда так, тем более вопрос снимается, — повел дальше Кошевой. — Доверяете пану Сойке?

— После того как он спас кумпля — ему единственному доверяю.

— Так айда!

Хлопнув возницу по плечу, Кошевой схватил саквояж и поспешил к воротам.

Навстречу, скорее почувствовав появление визитеров, чем увидев их со своего места, уже торопился дворник. Толстый, пышноусый, красная картофелина носа выглядела не частью лица, а так, словно какой-то озорник плохо пошутил, приделав ее как попало в середину лица, когда тот спал.

— Мы к пану Сойке! — воскликнул Клим, потом спохватился, поздоровался: — Доброго дня вам!

— Пан Сойка не предупреждал, — последовал важный ответ.

Дворник даже по-хозяйски упер кулаки в боки, будто собираясь прямо сейчас прогнать незваных гостей. И главное — держался, будто они действительно пытаются зайти на его частную территорию.

— То есть он дома? — переспросил Кошевой, взявшись за ворота.

— Это не имеет значения.

— Послушай, земляк, я из Киева. Давний товарищ пана Сойки! Он меня ждет!

Дворник пожал плечами. Не выглядело, что готов сменить гнев на милость.

— Пан Сойка — человек известный. Наш пан домовладелец его уважает. Значит, его слово также закон и для меня. А пан Геник мне не давал в отношении вас отдельных распоряжений.

— Тьфу ты! Он дома или его нет? — воскликнул Клим, чувствуя очередной прилив отчаяния, и тут же сам нашел ответ: — Дома, у себя! Где же ему быть!

— Откуда это вы знаете? — подозрительно поинтересовался дворник.

— Тут ничего специального знать не требуется. Если бы твоего пана Геника не было дома, ты бы, земляк, не стоял тут таким цербером. Заходите, уважаемые гости, целуйте замок, раз хочется. А так ты не знаешь, что делать. Потому что, похоже, пан Сойка велел говорить — его нет ни для кого. Или иначе глянем: он есть не для всех, и ты получил четкое указание, кого пускать, а кого — нет. Хотя вряд ли ты имеешь такое право — не пускать посетителей к постояльцам среди бела дня. Вывод какой, знаешь?

Дворник, явно не ожидая такой стремительной словесной атаки, молча покачал большой кудлатой головой.

— Заплатил за это тебе пан Сойка. Как говорят у нас цыгане, позолотил ручку. Ничего, не печалься. Я скажу пану Генику: ты делал все верно, честно и добросовестно. Может, он тебе еще подкинет несколько крейцеров.

Последнее предположение прозвучало так убедительно, что дворник уже не упирался — открыл ворота, пустил гостей к парадному. Боковым зрением Кошевой уловил его протянутую, сложенную лодочкой правую руку, красноречиво хлопнул себя по карманам. Извозчик же, который сунулся следом, на мгновение остановился, вытащил и положил в лодочку собственную монетку. Когда же двинулись, пробурчал Климу в спину:

— Так сами будете виноваты. Не платить же мне за вас кругом.

— Разберемся! — отмахнулся Кошевой, у которого почему-то стремительно улучшилось настроение.

Расположение лестницы тут было для киевского адвоката не очень привычным.

Пройдя главный ход и миновав его, Клим поднялся по ступенькам на широкую веранду с перилами, которая открывала вид на двор изнутри и вела прямо к нужным дверям. Представив, как оно — когда так, среди ночи, возвращаешься пьяным, это же шею можно легко свернуть, Клим наконец достался конечной цели.

Выдохнул.

Замолотил в двери.

Когда оттуда никто не ответил, начал стучать сильнее. От такого любой закоренелый соня должен был проснуться. За Евгением Сойкой раньше не водилось привычки валяться в постели долго, но привычкам свойственно меняться…

Тю, сколько можно спать. Даже для лентяя слишком. А пан Геник, судя из услышанного, баклуши во Львове не бил.

Очередная порция ударов снова не дала результата. Внутри никто не двигался.

Там, кажется, вообще не было живой души.

Но если бы Кошевой ошибся и Сойка вышел утром по делам, для чего тогда дворнику с бульбастым носом морочить им голову… Вот такой он вредный, решил показать тут свою власть…

— Чего бы вот долбить! Со двора вас слышно!

Нет, не похоже. Дворник уже сам поднялся на этаж, стоял на веранде и отодвигался.

— Ты же говорил — пан Геник дома! — упрекнул Кошевой.

— Он и есть дома! Мимо меня не проходил, ей-богу! Мимо меня вообще тут никто не пройдет! — вскипел бульбастый. — Предупредил меня еще вчера, вы правильно угадали, сударь! Мол, сейчас будет работать дома, никого не пускать. О каждом отдельно докладывать, и то когда будет кричать — договаривался, назначено, как вы вот тут! Отойдите!

Теперь уже дворник молотил в дверь. Клим признал — кулаки у него значительно сильнее его собственных. Грохот, предположил он, уже взбудоражил бы даже спящую красавицу из той старой сказки…

Стук затих.

— Что-то не то, — проворчал дворник, почесав свой круглый нос. — Что-то не так.

Будто мысли Клима прочитал.

— Двери-то можно открыть без жильца?

— Можно все. Владельцу только надо сказать, пану Зингеру. Но надо…

— Слушай, пан Сойка не выходил никуда! Сам же божишься! Он не старый, но старше меня на пять лет! Кто знает, мог заболеть! Сердечные приступы хватают и не очень старых мужчин, я об этом в газетах…

— Ну, с вашими газетами! — скривился дворник. — Не в газетах дело. Пан Геник как-то мне обмолвился о чем-то подобном. Спрашиваю не так давно: как, мол, ваши дела, пане Геник? То всегда говорит — хорошо, а тогда пожаловался, будто в груди ноет. Я еще посочувствовал, не без того…

Терпение Кошевого лопнуло. Он уже не обращал внимания даже на извозчика, который все это время мрачно молчал, следя за происходящим исподлобья, отчеканил:

— Беги к владельцу!

— Зачем владелец?

— Тьфу ты! Ломать дверь без его присутствия не имеем права! И доктора надо, на всякий случай.

— Зачем лекаря?

— О Господи! Болело в груди, разное может статься.

Бульбастый уже не спорил — побежал выполнять. Захар Гнатишин оперся о перила задницей и замер в ожидании расчета с таким кислым видом, что от самого этого Климу сделалось нехорошо.

Домовладелец, пузатый еврей с обильно покрытым капельками пота лицом и редкими кустиками волос на длинном черепе, прибежал очень быстро. Тараторил — не лезет в личную жизнь жильцов, принципиально не держит у себя запасных ключей, чтобы не было соблазна прийти, когда никого нет дома. Еще и начал говорить, как другие, не очень совестливые паны порой поступают иначе. Кошевой окончательно забыл об учтивости, топнул ногой, ударил носком о закрытые двери. Больше ничего объяснять не надо: толстяк распорядился нести топор.

У дверей пришлось возиться долго. Оказались крепкими сами по себе, и дворник, осмотрев все, посоветовал лучше снять с петель, чтобы не вырубать замок. Лысый дал добро, извозчик теперь уже пришел на помощь, подключился — самого проняло, стало интересно. Вдвоем, поддевая, где надо, топором, мужчины сняли петли, отодвинули дверь в сторону. Домовладелец не зашел — заскочил первым.

Клим заходил за ним, когда услышал надрывный крик, одновременно полный отчаяния и испуга.

Готовясь к худшему, забежал, оттолкнув лысого на ходу.

Увидел сначала человека внизу на полу.

Затем — темное пятно вокруг его головы.

Пистолет, накрытый ладонью.

И уже потом — задернутые шторы, закрытые окна.

— Полицию сюда, — выдавил из себя.

Сразу добавил:

— Всем оставаться тут, ждать. Не заходить внутрь. Я побуду, буду сторожить.

И лишь потом рявкнул, притопнув ногой:

— Вон отсюда! Прочь! Пошли, я сказал!