— Ехать, пане? — спросил[16] ближайший к нему.

— Поедем. Для чего же ты тут стоишь.

Теперь извозчик развернулся к Кошевому полностью, при этом едва не скользнув с козел. Клим смог разглядеть своего первого львовского знакомого получше. Невысокий, крепкий, с узким лицом, усы лихо подкручены вверх. Одет он был не так, как его киевские коллеги: светлая сорочка, жилетка, чьи пуговицы плохо сходились на животе, черные брюки в дудочку, пыльные остроносые ботинки. Указательный палец подбил вверх круглую, похожую на небольшую котелок черную шляпу с узкими круглыми полями.

— Из Великой Украины, по произношению слышу, — сказал уверенно и сразу спросил, дернув острым, заросшим вчерашней щетиной подбородком: — Чего же вы, пане?

Клим сделал вид, что не понял, снова коснулся кончиком пальца края глаза, переспросил:

— Что — «чего»?

— Вот, — любопытный извозчик повторил за Кошевым.

— Не твое дело, — ответил грубовато, совсем не боясь выглядеть невежливым в глазах извозчика. — Мы ехать будем или кривляться?

Извозчик хмыкнул, широким жестом пригласил пассажира садиться в коляску. Когда тот устроился, спросил, не спеша поворачиваться спиной:

— Куда пана везти? — И снова не сдержался: — Это же вы с киевского, так?

— Угадал, — ответил Клим сухо.

— А я, пане, не цыганка, чтобы вам тут гадать.

В голосе кучера теперь зазвучали вызывающие нотки, из чего Клим сделал вывод: львовские извозчики от киевских мало чем отличаются. Тоже не слишком обращают внимания на чины. Хотя сам он в Киеве не имел такого большого чина, чтобы перед ним ломали картузы городские «ваньки»[17]. Решил промолчать, заводиться с первым попавшимся не собирался.

Но новый знакомый не унимался:

— Знаете, шановний, сколько Захар Гнатишин тут работает? Ей-богу, еще трамваи, гром их побей, не ходили! Вот эта красота была только в задумках, — бесцеремонно ткнул в сторону вокзального здания. — Ее же у меня на глазах возводили!

— Захар Гнатишин — это ты, как я понимаю?

— Рекомендую! — Извозчик шутовато преподнес "казанка". — Так вот, шановний, я тут, на этом месте, стою столько, сколько не всякий человек в наше время проживет. Или я не знаю, когда, откуда и какие поезда приходят во Львов ежедневно? Немецкий с этим всем изучил, пассажиров привлекать. Как вы думали? Приехал человек, скажем, из Вены. Слышит знакомую речь. Конечно, пойдет ко мне пассажиром. Без этого никак, шановний. Так куда изволите ехать? По делам тут? Тогда надо в отель. Очень советую «Жорж»[18], довезу с ветерком. Моргнуть не успеете, как там будем.

— Издеваешься? А ну, как я пересяду?

— Да никуда вы не пересядете, — отмахнулся Захар. — Сейчас моя очередь везти. У нас тут такой порядок. Договорились не отбивать пассажиров друг у друга. Раньше такого не водилось за нашим братом. Как пустили трамвай, пришлось объединяться.

— Почему?

— Конкуренция, знаете такое слово? Пожилые люди, особенно женщины, этот трамвай сразу невзлюбили. Был случай, в газетах даже писали, когда одна почтенная дама повернулась к нему спиной и показала, что даже в батярской компании вслух не скажешь. А уж как здешние батяры за языком не следят, то должны знать! Но те, кто моложе, говорят — это прогресс! — Захар многозначительно поднес пальца вверх. — Поэтому трамвайщики у нас пассажиров таки отбирают. Договариваться надо — не драться, как раньше, не отпугивать клиентов. Вежливо стоять и ждать свою очередь.

— И я не могу пересесть?

Извозчик покачал головой.

— Никто вперед меня с места не двинется. Так как, до «Жоржа»? Или лучше другой отель, того же уровня, потому что в "Жорже " сейчас неуютно. Что-то там достраивают.

В животе Кошевого предательски забурчало.

— Вижу, ты тут все знаешь, — начал издалека. — На самом деле просто сейчас отель мне не нужен. Приехал в гости к давнему приятелю. Живет он на улице Лычаковской, это далеко отсюда?

— Не так уж. Думаю себе, вам, пане, Нижний Лычаков надо.

— Есть разница?

— И то большая. Нижний — то уважаемые люди живут, там сейчас много доходных домов для обеспеченных человек. Верхний — то нечто совершенно особенное. Батяр на батяре, еще и батяром погоняет. Это же надо, послал Бог соседство шановному панству.

— Ты уже не раз их вспоминаешь. Кто такие? Разбойники, бандиты, воры?

— Где там! Как встретите батяра — не говорите ему такого. Иначе враг на всю жизнь. Дебоширы, авантюристы, так у нас говорят. Ну, самое большое преступление, на которое способны, — кошелек потянуть у зеваки. Или часы золотые. Или прекрасные кожаные перчатки. С настоящими ворами и страшными головорезами, которых на Клепарове[19] полно, лычаковские батяры не дружат. Только шановному панству от того не легче. Батяр… что вам сказать, батяр он и есть батяр. Сами увидите. Так на Лычаковскую вам? Номер какой, знаете?

— Девятый. — Адрес, указанный в письме, Кошевой заучил наизусть. — Только надо перед тем еще одно дело сделать, пане Гнатишин.

— О! Раз пассажиры панькаются — это что-то важное. Говорите уже. Без криминала?

— Без, — успокоил его Клим. — В любом случае, я так думаю, что нет. Дело такое — денег не имею.

Извозчик присвистнул, снова подбил шляпу пальцем кверху.

— Тю! А чего же вы садитесь ехать, коли нечем платить? Пешком прогуляйтесь, прошу пана! Погода аж какая файная.

— Ты не совсем верно понял, — хмыкнул Кошевой. — Платить есть чем. Обижен не будешь. Хотел сказать, не имею крон. Зато сто рублей есть, катеринка, вот.

Для наглядности, в подтверждение своих слов, Клим вытащил из кармана тощее портмоне, выудил оттуда и показал свое богатство — банкноту с портретом императрицы Екатерины Второй, на которую смотрел античный воин с мечом в правой руке, преданно приложив левую руку к сердцу.

— У нас такие не ходят.

— Знаю. Крон и крейцеров здешних не раздобыл. Поменять надо. Может, отвезешь в ближайший банк? Там и рассчитаемся.

Извозчик почесал затылок.

— Если да… можно и в банк, если хотите. Однако, как по мне, вам лучше на Нижние Валы[20].

— Это куда? Далеко?

— Во Львове все недалеко. Менялы там собираются, на бульваре. «Черная биржа», знаете.

— Там стоит считать?

— Да где! Наоборот, с ними проще договориться. Не надо показывать документы. И меняют так, как лучше всего. По более выгодному курсу, чем банк дает.

— Не обмахлюют?

— Что? А — нет, со мной нет. Хотя вообще такое у нас водится. Батяров на бульваре также не бывает. От тех всего можно ожидать. Но я часто до менял пассажиров вожу, некоторых знаю. Чего там — кого: сведу вас с Юзьом, — сказав так, для чего-то добавил: — Паном Юзефом.

— Пан, не пан, Юзеф, Юзьо — все равно. Чтобы деньги поменял. Вот тогда уже на Лычаковскую поедем, под девятый номер. Годится?

— Едем уже! Скакайте в дорожку!

Кошевой послушно примостился на пассажирском месте.

Захар же, развернувшись на козлах, подхватил вожжи, поцокав губами, легонько ударил коня по упитанным и хорошо вычищенным бокам.

Заклацали подковы по брусчаткей.

Двинулись.

Все вокруг и правда производило на Клима Кошевого впечатление другого мира.

Дрожка катилась неспешно. Извозчик не спешил, потому что того не требовал пассажир. Сначала ехали вдоль трамвайной колеи, и Захар, не поворачиваясь, говоря громко, поведал: до недавнего времени вагоны тоже тянулись лошадьми. Только в прошлом году их начали переделывать на электрические, потому что городская власть захотела, чтобы было, как в Вене. Тянулось это до сих пор. Частично трамваи еще двигались конской упряжью, но чем дальше, тем чаще випрягали. Новые линии, которые прокладывались сейчас в зажиточные районы, уже с самого начала питались электрическим током. И похоже, это почтение не прекратится.

— Чему почтение? — спросил Клим, подавшись вперед, чтобы извозчик лучше слышал, и возвысил голос.

— Да не кричите вы! — отмахнулся Захар, дальше глядя перед собой, и сбоку могло сложиться впечатление — говорит сам с собой или беседует с широким и округлым конским задом. — Чего вопить на весь королевский город? Я все слышу.

— Да объясни, почему ты так трамваи не любишь. Прогресс же, — и, решив, что простой львовский извозчик в полной мере ощущает вздохи и вызовы времени, добавил: — Я, например, сторонник прогресса. Электричество…

— Да причем тут электричество? — снова отмахнулся тот. — У меня дома керосиновая лямпа. Не скажу, что мы с женой и детьми очень от того страдаем. Улицы надо освещать, что да, то верно. Фонари — правильно, по вечерам и ночам по светлым улицам людей возить выгоднее. Только же свет фонарный — он же не грохочет.

— Все равно не понимаю.

Захар вздохнул.

— Глядите, пане. Пока в трамвайные вагоны запрягали лошадей, ехала эта конструкция медленнее. Зато — тихо. Только подключили электрическую тягу, скорость увеличилась. Но ведь и стучит по мостовой — Матерь Божья! — Он перекрестился свободной рукой, тем более что сами миновали очередной храм. — Еще бывает, искры из-под колес как посыплются! Лошади живые, они поначалу боялись, дергались. У моего кумпля[21] даже понесла кобыла, с пассажирами в коляске.

— У кого?

— Товарища, — охотно объяснил извозчик. — У нас так батяры говорят — кумпель. Раз едете на Лычаковскую, наслушаетесь еще. А о происшествии с моим кумплем газета «Курьер Львовский»[22] потом писала: в коляске сидели пан инженер из Лодзи, его пани инженерова и двое деточек, девочки восьми и шести лет. Еле спасли тогда, отделались испугом, хотя и очень сильным. Пан инженер сам бы простил, женины переживания тоже не сильно заботили. Детей напугали до полусмерти, младшая дивчинка вообще упала в обморок. Словом, заплатил бы мой кумпель большой штраф. Позже говорил: думал уже, как и за сколько продаст лошадь с упряжью, больше нет где денег раздобыть. Слава Богу, нашелся пан Геник, выкрутил из передряги.

— Кто такой?

— Адвокат.

— Ану-ну! — заинтересовался Клим. — Адвокат, говоришь?

— Тоже мне — невидаль! Этого добра в нашем Львове даже многовато, как для одного города. Уже не уживутся между собой. Кто ловчее — тот имеет деньги. Дороговато, скажу я вам, дерут с простых людей. У вас так же?

— Всяко. Чем это кончилось? У твоего… этого самого… кумпеля деньги, как я понимаю, не водятся?

— Зато магистрат наш имеет грязные деньги с того трамвая! — сказав так, Захар Гнатишин распрямил спину, расправил плечи, выкатил грудь и теперь сидел на козлах с видом победителя. — Спросите, пане, к чему тут магистрат? А я вам скажу! Тот пан адвокат, который постучал в квартиру моего товарища, пришел туда сам. С газетой в руке, за то число, где описывали досадное происшествие. Еще и рисунок добавили, на нем коллега нарисован с перекошенным лицом. Смешно, только же не ему хохотать. Так вот, пан адвокат его разыскал и говорит: кобыла ваша, шановний, рванула с места и понесла, потому что перепугалась, заслышав грохот электрического трамвая. Еще и увидела, как из-под колес вырвался сноп огня. То что, скажете, кобыла в этом виновата? Или, не дай Бог, ее владелец, извозчик с многолетним опытом, которого все коллеги знают с лучшей стороны? Отнюдь! Виноват трамвай! И не человек, который им управляет, с него нечего взять, наемный работник. Ущерб пострадавшему пану инженеру нанес магистрат. В тот же день, когда начал ходатайствовать в Имперском министерстве транспорта о разрешении распрягать лошадей и переводить трамвай во Львове на электрическую тягу! Так! От президента города и надо требовать деньги за нанесенный людям ущерб!

— И вышло?

— Чего бы то ни вышло? Когда кумпель мне о том рассказал, я разозлился.

— На кого?

— На себя! В мою голову такое бы мало пришло! Потому потрясти президента города — это же святое дело, разве нет? Словом, через какое-то время приносит тот пан Геник моему коллеге свежее число той же самой газеты, "Курьер Львовский". Разворачивает и показывает. Там снова о нем написано, но уже без карикатуры. Гражданин такой-то добился, чтобы магистрат признали виновным в том, что семья пана инженера из Лодзи пережила неприятные моменты и понесла убытки. Потому что трамвай напугал кобылу, запряженную в дрожку, в которой они ехали по своим делам на именины к родственнику. Также возмещение надлежит владельцу кобылы и дрожки. Потому что тот понес не меньшие убытки. Знаете, что я еще вам скажу? Перед тем пришел к моему товарищу домой сам пан редактор "Курьера". Принес ему аж сто корон, только бы человек не слушал своего адвоката и не судился потом еще и с газетой за оскорбительный рисунок. Выиграл бы больше. Между прочим, пан адвокат, как о том узнал, очень гневался. Оказывается, таки собирался тряхнуть в суде еще и пана редактора, так хорошо дело пошло, решил не останавливаться.

Тут говорливый Захар Гнатишин поравнялся с экипажем, ехавшим той же улицей в противоположную сторону, и отвлекся, поздравив знакомого извозчика громким: "Сервус!", подняв при этом шляпу. В ответ услышал: «Честь!», и товарищи на козлах раскланялись друг с другом.

Пока длился короткий обмен любезностями, Клим заново прокрутил в голове услышанное.

За свою, пусть не такую уж большую, адвокатскую практику не мог припомнить случая, когда бы можно было действительно выиграть иск против городской власти или судиться с самим генерал-губернатором Киева. Более того — не находил ничего похожего в делах старших коллег. Кажется, ни один киевский адвокат не стал бы на такой заведомо проигрышный путь. Чего там — бери выше: в Харькове, Москве, самом Санкт-Петербурге такие процессы вряд ли возможны. Иначе газеты давно бы уже написали о подобных юридических прецедентах.

Похоже, тут, во Львове, действительно все иначе. Практиковать будет непросто. Хоть Кошевой и не надеялся, что пойдет легко, но теперь пришло окончательное понимание: сколько бы времени он в городе не задержался, долго или коротко, придется привыкать к новым правилам. Чтобы хоть заново учиться не отправили. Потому придется, как не то, мести улицы. Или хотя бы податься в извозчики. Захар как украинец может составить протекцию.

Между тем, тот повел дальше, явно взнуздав любимого конька:

— Итак, шановний пане, подобных случаев у нас хватает.

— Исков к магистрату?

— Напуганных лошадей! И если б то только лошадей! Пока не проложили колеи, город спало тихо. Пригород и сейчас не жалуется. А вот там, где живут состоятельные люди, покоя нет. Трамваи начинают ходить рано, грохочут и звенят. Зимой еще можно плотно закрыть окна, да и то не всегда помогает. А когда лето и так печет, чего за Львовом вообще-то не водится, потому что дожди для этого времени года тут нормальны… Словом, трамваи мешают спать. Панство же у нас такое, как и у вас, и кругом, — любит долго понежиться в кроватях. Для них утро поздно начинается. А тут — грохот под окнами каждый день, словно на железной дороге товарные вагоны грузят! Кому понравится? Мало кому. Особенно застройщикам и владельцам доходных домов.

— Почему?

— Потому что с недавних пор желающих жить на улицах, где ездят трамваи, поубавилось. Глупо, что центр города и места престижные. Конечно, продать можно. Квартиру сдать в аренду также несложно. Но уже не за ту цену, которую давали до трамвая. Чуть ли не в половину меньше. Что скажете на это?

Ответа у Клима не нашлось. Судить об обычаях города, в котором был всего чуть больше двух часов, он не собирался, потому что местным все равно лучше видно, поэтому даже малейший спор проиграет.

Вместо этого Клим откинулся на немного вытертую кожаную спинку сиденья и начал разглядывать, где это он едет.

Первое впечатление, полученное при осмотре вокзального сооружения, сейчас лишь усилилось и закрепилось.

Вокруг все выглядело величественным, могучим, возведенным на века. Тут незримо витал дух консерватизма. Человек молодой, Клим невольно улавливал это. Сперва пришло ощущение, будто оказался где-то в склепе, среди холодного серого камня. Но лишь на короткое время, быстро миновавшее.

Дальше почти вытеснилось другим — городское величие лишь казалось таким непробиваемым и непоколебимым. На самом же деле дрожка ехала между современными, совершенно не похожими друг на друга зданиями, которые лишь на первый взгляд выглядели мрачными и суровыми. То, что показалось Кошевому старосветским, даже напомнило о читаном в исторических книгах о средневековье, в действительности было хорошо продуманным, хорошо упорядоченным и едва не идеально организованным.

Улицы тут извивались, сходились, расходились и снова сбегались в совершенно неожиданных местах. Жилые кварталы напоминали античные лабиринты. Городские каменные дома словно сошли с некогда любимых Климом страниц рыцарских романов — не хватало разве воинов в устрашающих доспехах и прекрасных дам с букетами вдоль, на тротуарах и в окнах домов. И все это удивительным образом жило живо. С одной стороны — вроде и со знакомыми Кошевому провинциальными обычаями, но на самом деле — в своем, особом, непонятном постороннему человеку ритме. Не слишком широкие улицы только доказывали, насколько здешние жители могут быть близки друг к другу.

Никоим образом не родичи. Наоборот, вряд ли во Львове, где под две сотни тысяч народа, горожане знают друг друга, к чему Клим привык в Киеве, — можно пройтись от Бессарабской площади по Крещатику через Прорезную вверх до Софии, а оттуда — к Андреевскому спуску вниз на Подол, и за время прогулки поздороваться с кучей знакомых. Добрая половина из них попросит передать поклон папе. Другие поинтересуются делами, и это не проявление хороших манер. Люди знают о том, кто из знакомых чем занимается. Тогда как Львов, по крайней мере так казалось Климу, своим обустройством подчеркивал совсем другой уровень отношений даже между незнакомыми людьми. Пусть они и живут в одном городе, только в разных его частях.

Старый город был главным на восточной окраине великой империи.

Официально считался центром провинции.

И в то же время сам по себе периферийным не выглядел — по крайней мере в той степени, в которой Кошевой привык воспринимать губернские города империи Российской.

А значит, здешние горожане должны быть далеки от того тотального братания и родства, которые в характере настоящих провинций. И возмутить Киев легче, чем город, который замер в собственном уважении и величии. Ведь, даже приехав во Львов впервые, Кошевой почувствовал, как все вокруг не только меняется, но и готово к изменениям и развитию.

Ворчание извозчика Захара в адрес трамваев — живое тому подтверждение: изменения заметны.

А значит, к ним, притерпевшись, в конце концов привыкаешь.

Тогда как среда, замерев в себе, всячески сопротивляется любому воздействию извне или изнутри. Ведь это принесет за собой хоть какие-то неудобства.

Закрытый мир очень легко взорвать изнутри. И сбить с толку его жителей надолго, если не навсегда.

Это Клим имел несчастье ощутить на себе. И от этого попытался убежать, садясь вчера в вагон на Киевском вокзале.

Погрузившись в такие вот мысли, Кошевой перестал крутить головой. Мимо него и дальше проплывали в неторопливом ритме учреждения, лавки, салоны, конторы, кофейни, жилые дома. Если бы вышел из дрожки и пошел бы дальше сам, наверное заблудился. И чем дальше, тем меньше Клим представлял, куда именно доставляет его львовский извозчик.

Поэтому совсем неожиданностью стало, когда Захар натянул вожжи, остановив лошадь, и гаркнул:

— Приехали, пане! Очень рекомендую!

— Что?

— Нижние Валы, говорю! Слезайте!