Роман «Этот мир — наш» появился в 1960 году, в разгар Алжирской войны. Принимая во внимание сюжет книги, для обозревателей и критиков того времени было заманчиво увидеть в этом конфликте источник вдохновения автора, что и случилось. Напрасно Франсис Карсак несколько раз заявлял публично и очень часто в частных беседах, что все обстоит вовсе не так, — ничто не помогало. Миф — а это и есть миф — уже устоялся. В статье «Памяти Франсиса Карсака», вышедшей в журнале «Фиксьон» вскоре после его смерти, Клод Шейнис писал: «Мне остается сказать о твоей деликатности, которая вынудила тебя заявить, что «Этот мир — наш» не имеет ничего общего с алжирской драмой...» А в рубрике «Литературная жизнь» газеты «Ле Монд» Филипп Кюрваль утверждал, что «одним из его наиболее законченных произведений является роман «Этот мир — наш», жестокая притча на тему Алжирской войны».

Так ли это в действительности?

I Хронология

Прежде всего — если только Франсис Карсак не обладал способностью «проникать мыслью в будущее», как провидец Сиан-Том, хисский пророк, — Алжирская война не могла «материально» вдохновить его на создание романа «Этот мир — наш» по той простой причине, что план романа существовал уже в 1952 году (вероятные даты: октябрь или ноябрь), а 82 первые страницы были написаны между декабрем 1953 и февралем 1954 года. Если быть более точным, «Этот мир — наш» был написан за четыре этапа:

Декабрь 1952 — май 1953: пролог и стр. 1-14; и главное, составление первоначального плана произведения, который (тут я воспроизвожу то, что написал тогда мой отец...) был следующим:

Пролог: доклад разведчика о некоей уединенной планете

Первая часть: Затерянная планета

1) Прибытие координатора

2) «Средневековое поселение»

3) Замок

Вторая часть: Горцы

1) Деревня среди горных вершин

2) Первый день мая

3) Небесные миры...

Третья часть: Этот мир — наш

1) Другие

2) След наших костей

3) Стальной закон

Эпилог

Декабрь 1953 — февраль 1954: стр. 15 — 80 (стр. 80: Акки Клер прибывает к васкам. Последней написанной фразой, в 23 ч 10 мин 25 февраля 1954 года, была такая: «Он сам себя исключает из общества, и никто не разговаривает с ним до тех пор, пока он не подчинится»).

Март 1959 — июль 1959: стр. 80 — 190 (Текст возобновляется 3 марта с фразы: «В течение какого-то времени они ели молча»).

Конец 1959 года: переработка текста для отправки издателю (с поправками, касающимися, главным образом, построения фраз и т.д. и т.п.)

Алжирская же война началась в 1954 году в День всех святых, 1 ноября, а к этой дате роман был уже до некоторой степени «написан» в голове автора, который до конца — и едва ли не во всех подробностях — следовал плану, разработанному еще в 1952 году.

II Индокитай

В июле 1954 года заканчивалась Первая Индокитайская война. В 1936 году, в возрасте шестнадцати лет, Франсуа Борд провел несколько месяцев в регионе, который тогда являлся

Французским Индокитаем, объездив всю страну, или скорее страны, потому что он также побывал в Камбодже, где посетил храмы Ангкора, и в Лаосе, где ему довелось пообщаться с горцами народа «мои». Алжир, где он никогда не был¹⁸, не принадлежит к личному жизненному опыту Франсиса Кар-сака, а вот Индокитай — да.

У себя дома в Вильнёве, пусть его отец и был когда-то торговцем в Дакаре, он с расизмом практически не сталкивался. Разумеется, когда речь заходила о сенегальцах, зачастую использовался термин «негр», но какого-либо пренебрежительного значения никто этому слову придать не пытался: то был обиходный термин, более того, в диалекте Перигора и Аженэ «негр», пе§го, означает просто «черный». В тех приключенческих романах того времени или рассказах о путешествиях, которые он читал, довольно-таки часто присутствовала окраска, которую мы бы, несомненно, назвали «расистской», но в большинстве случаев то был расизм патерналистский, так сказать, благосклонный: прибывавшие в Африку белые несли с собой цивилизацию. О ненависти или откровенном презрении речи практически никогда не шло.

Прибыв в Индокитай в конце 1936 года, он быстро увидел, что такое расизм, колониализм, ксенофобия и все то разнообразие форм, какое они могут принимать, от самых очевидных до самых утонченных.

Не успел он приехать, как почти сразу же стал свидетелем одной сцены, наложившей на него глубокий отпечаток. Он пошел на почту (в Сайгоне?). У окошка стояла небольшая очередь. Какой-то старик проводил нужную ему операцию (то ли посылку отправлял, то ли заказное письмо, я точно не знаю). За исключением моего отца, все в очереди были «Индокитай-цами». Вошла француженка лет сорока, которая, не принимая в расчет очередь, направилась прямо к окошку, оттолкнула старика, да так, что тот едва не упал — и упал бы, если бы кто-то его не поддержал, и заявила почтовому служащему: «Я спешу, займись-ка мною...» или что-то в этом роде. Когда же тот возразил, она его оскорбила и снова потребовала, чтобы он ее немедленно обслужил. Что он и сделал в гробовой тишине, которая царила в помещении. Мой отец был в ужасе, тем более, что эта женщина была супругой одного из чиновников Французской республики, который прибыл на Дальний Восток насаждать европейскую цивилизацию, а «индокита-ец», которого она оттолкнула, был стариком и человеком образованным, что делало его вдвойне достойным уважения.

Но помимо этого индивидуального и — назовем это так — «глупого» расизма, в то время там наблюдалась взрывная и сложная, если не сказать безвыходная, ситуация¹⁹.

В каком-то смысле «Индокитайская война» началась не в 1946 году, но как минимум лет на двадцать раньше. В начале 30-х годов французская армия, в отместку за забастовки и стачки, подвергала бомбардировке деревни, осуществляла депортации и казни без суда и следствия. «Колониальная партия» (барон де Неталь...) — как в Париже, так и в самом Индокитае — видела в этой стране золотое дно, которое ни в коем случае нельзя было упускать. Если некоторые правительства Третьей республики и пытались провести благоприятные для «туземцев» реформы, то в большинстве своем эти реформы оказывались нежизнеспособными и сходили на нет уже на месте. Разумеется, среди колонистов были и такие, кто способствовал «туземному» развитию, будь то по причинам гуманным (граф де Роан...) или же просто из здравомыслия. Но таких, судя по всему, было меньшинство, и в любом случае «фитиль бомбы был уже зажжен», если можно так выразиться.

Но тут есть и еще кое-что такое, о чем часто забывают: дело в том, что тогдашние колонизируемые когда-то и сами были колонизаторами, которые захватывали, порой и силой, земли, «миры», другие народы. И эти колонизации, эти завоевания бывало происходили не так уж и давно. Приведу лишь один пример: еще десять веков тому назад в нынешнем Вьетнаме (который в 1936 году состоял из Тонкина, Аннама и Кохинхины) не было «вьетнамцев». А до XV века их не было и там, где какое-то время был Южный Вьетнам (тогда там существовало королевство Тьямпа) и где тогда проживало население, говорившее на малазийском языке, которое было окончательно завоевано «вьетнамцами», пришедшими с юга Китая, в XVIII веке. Тьямы (жители Тьямпы) были убиты или высланы, главным образом в Камбоджу. Но и сами тьямы, вероятно, прогнали или истребили другие народы, чтобы завладеть богатыми прибрежными регионами и землями дельты реки Меконг...

Проживая у сестры и зятя (который тогда был гражданским администратором в Кохинхине), именно об этом Франсуа Борд ежедневно слышал, а частично это и сам видел, в свои шестнадцать лет. Видел он и взаимное презрение различных народов, презрение вьетнамцев к китайцам Чолона, презрение китайцев к вьетнамцам, вьетнамцев — к кхмерскому меньшинству Кохинхины, кхмеров — к вьетнамцам, почти всего мира — к меньшинствам гор («мои», как их тогда называли), французов — к «туземцам» и «туземцев» — к французам. И я бы добавил: и так далее.

В общем, если это кому-то важно, район обитания трех народов, о которых идет речь в романе «Этот мир — наш» — берандийцев, бриннов и васков — можно обозначить как некий полуостров, тянущийся с севера на юг, где на низменностях преобладают густые леса и болота... и где есть река, которая называется «Светлая река».

В 1978 году Франсис Карсак писал одному из своих корреспондентов: «... В действительности, как я уже говорил, основа этого романа была выстроена еще до начала Алжирской войны, и я держал в голове Вьетнамскую войну (первую фазу). В Алжире я не был, но я был во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже, странах, которые мне очень нравятся и которые, что весьма прискорбно, были буквально растерзаны ненужными войнами. Так что и «густые заросли», о которых я говорю в различных книгах, это не африканские джунгли, которые мне не знакомы, но индокитайские заросли, довольно-таки от них отличные. Я знаю, что французы далеки от восточного образа жизни и, скорее, смотрят в сторону Африки, чем, вероятно, и объясняется такая точка зрения²⁰. Меня же всегда больше привлекает Азия».

Но значит ли это, что сюжет романа «Этот мир — наш» был инспирирован единственно индокитайской ситуацией?

III Бурская война

Индокитай 1936 года дал Франсуа Борду прямой, лично им пережитый опыт реальной колонизации и многое ему дал в плане географической среды произведения. Но если хорошо присмотреться, то базовая схема романа «Этот мир — наш» не совсем соответствует событиям Индокитайской войны.

Резюмируем эту схему. На планете Нерат сосуществуют три народа:

— бринны, «туземцы», которые в конечном счете таковыми не оказываются;

— васки, колонисты, происходящие из небольшой изначально группы, ведущие агро-пасторальный образ жизни и проповедующие «примитивистскую» идеологию, которая закладывает основы традиционной культуры.

берандийцы, колонисты, прибывшие в большем количестве; они проживают в городах и, преследуя экспансионистские цели, развязывают войну, чтобы стать полноправными хозяевами планеты;

— и наконец, просто к сведению, «настоящие туземцы», давным-давно исчезнувшие.

А ведь в Южной Африке XIX века были:

— банту (коса, зулу, сото, свази), «туземцы», которые такими в действительности не являются, так как все это племена, спустившиеся в Южную Африку из Центральной Африки в ходе миграции, длившейся несколько веков. Эта миграция началась в XVII веке с переправы через реку Лимпопо, которая знаменует северную границу нынешней Южной Африки.

— буры, потомки первых голландских колонистов и не очень многочисленной группы протестантов-французов, уехавших в изгнание после отмены Нантского эдикта²¹. Голландская колонизация началась в середине XVII века, и к концу XVIII века колония простиралась к северу до Оранжевой реки. В 1820-1830 гг., во избежание английского господства и ради сохранения своей культурной идентичности и традиционного образа жизни, буры массово эмигрируют к северу, перейдя границы колонии, и основывают две бурские республики — Оранжевое свободное государство и Южно-Африканскую республику (Республику Трансвааль). Эта миграция в тяжелых фургонах, в которых бурские семьи везли все свое имущество (фургоны эти тянули за собой быки), известна как «Великий Трек» и считается у буров легендарной.

— англичане, взявшие в конце XVIII в. (официально — в 1814 г., по Лондонской конвенции) политический контроль над голландской Капской колонией. Начиная с 1820 года, они ведут политику массового переселения из Великобритании, что и станет одной из причин Великого Трека буров.

И, чисто для справки, «настоящие южно-африканские туземцы» (готтентоты, бушмены, «жители берегов»), постепенно вытесненные из этих мест.

К этому нужно добавить индийцев, прибывших в качестве «рабочих-мигрантов» в XIX веке для работы на плантациях сахарного тростника, и метисов.

В XIX веке войны и битвы между различными группами населения следовали одна за другой: банту сражались между собой (племенные войны), буры — с банту, англичане — с банту («кафрские» войны) и, наконец, англичане — с бурами, что вылилось в итоге в 1899-1901 годах в Бурскую войну, завершившуюся «окончательной и бесповоротной» победой британцев²². И за всеми этими битвами стоял вопрос: «Кому принадлежит Южная Африка?», вопрос, которым все, впрочем, задавались, забывая о том, что Южная Африка могла принадлежать исключительно ее коренному населению, «настоящим туземцам», то есть бушменам и готтентотам.

Стало быть, Нерат можно рассматривать как некую схематизацию южно-африканской ситуации XIX века: здесь есть «туземцы, которые таковыми в действительности не являются» (бринны/банту), «колонисты-мистики и примитивисты» (васки/буры), «колонисты-экспансионисты и носители урбанистической цивилизации» (берандийцы/англичане).

И южно-африканская ситуация являлась частью культурной среды Франсуа Борда. До тех пор, пока колониальные границы и зоны влияния не стабилизировались незадолго до Первой мировой войны, Франция и Англия были в Африке основными соперниками. И если в момент Бурской войны официальная Франция оставалась нейтральной, то французское общественное мнение однозначно стояло на стороне буров. Как результат, во многих приключенческих романах, написанных между этой войной и 1930 годом, действие происходит в Южной Африке, и все эти романы имелись в библиотеке Франсуа Борда-подростка. К этому следует добавить, что Райдер Хаггард («Копи царя Соломона», «Аллан Квотермейн», «Она») был одним из его любимых писателей.

И если взять во внимание даты, то следует вспомнить, что после выборов 1948 года к власти пришло большинство, благосклонно относившееся к апартеиду, и что именно на период с 1948 по 1952 год пришлась самая жесткая часть политики апартеида, что, конечно же, не осталось без внимания Франсуа Борда.

Выходит, Нерат = Южная Африка?

IV Заключение

Действительность, как и всегда, сложна и многогранна. Прежде всего, не следует забывать, что как сам Нерат, так и ситуация в Нерате — это всего лишь плод воображения автора. Но, и это правда, воображение подпитывается тем, что автор пережил сам, и тем, что он узнал из прочитанных книг. Даже когда писатель-фантаст полагает, что он создал какой-то мир ex nihilo²³, едва ли он может быть на сто процентов уверен, что здесь обошлось без стороннего влияния.

Что касается романа «Этот мир — наш», то главную роль в выстраивании ситуации на Нерате сыграли Индокитай и Южная Африка. Но это не единственные события Мировой Истории, которые участвовали в этом творении. В настоящее время на планете Земля существует мало народов, проживающих на территории, о которой они могут сказать, что они «действительно» являются теми, кто занял на ней место первым, что их дальние или близкие предки никогда не обращали в рабство, не истребляли и не ассимилировали какой-нибудь народ, который был на этой территории раньше них. И ситуации, когда несколько народов отстаивают свои права на одну и ту же часть Земли, заявляя: «Этот мир — наш» и приводя довольно-таки весомые аргументы, не так уж и редки в Истории.

Франсис Карсак никогда не отрицал, что его роман, в каком-то смысле, имеет отношение к этим ситуациям — ко всем подобным ситуациям, и прошлым, и нынешним, и будущим. Стало быть, в этом смысле он имеет отношение и к алжирской драме. Но он имеет отношение к тому, что было в алжирской драме всеобщего, а не специфичного. Но вот что Франсис Карсак всегда отрицал — потому что это было не так, и уж он-то точно знал, что это не так, — так это то, что «Этот мир — наш» мог быть написан под влиянием алжирской драмы. Этот отказ — который некоторые приняли за кокетство — признать, что Алжир являлся источником для этого романа, был отказом ученого, который не может принять то, что является ошибочным. Когда он продумал этот роман в голове, когда он начал его писать, он ни секунды не думал об Алжире. Конечно, когда в 1959 году он писал вторую часть, он уже, несомненно, думал о событиях, которые происходили по ту сторону Средиземного моря, да и мог ли он о них не думать!.. Но эти события — или скорее то, что он знал об этих событиях — не оказали никакого влияния на на перевод в письменный текст той истории, которая сидела у него «в голове» с момента ее зарождения, с 1952 года. Они никак не изменили ни ход событий в романе, ни его концовку.

Жорж Борд