Идеологическим обоснованием и оправданием либеральной глобализации является доктрина рыночного фундаментализма, доказывающая вредность государственного вмешательства в экономику и предписывающая демонтаж институтов госрегулирования для свободного движений капитала. Она находится в органическом единстве с интересами крупного американского капитала, подчинившего им институциональную систему американского цикла накопления. Научное опровержение доктрины рыночного фундаментализма[174] существенно ослабит скрепы этой системы и облегчит ее демонтаж, в том числе с точки зрения продуктивной элиты США и их союзников, которым новый мирохозяйственный уклад идейно чужд и плохо понятен.
Идеология рыночного фундаментализма, отвергающая целесообразность государственного регулирования экономики, теоретически базируется на виртуальных моделях рыночного равновесия. Они иллюстрируют гипотетическую самодостаточность механизмов свободной рыночной конкуренции, которые в моделях автоматически обеспечивают оптимальное распределение имеющихся ресурсов в отсутствии государственного вмешательства. Последнее оправдывается только в целях защиты частной собственности, обеспечения конкуренции и национальной обороны. И, хотя ни одна из аксиом, лежащих в основе этих моделей (об абсолютной информированности экономических агентов и обладании ими самых совершенных технологий, их независимости друг от друга, ориентации на сиюминутные прибыли) в реальности не наблюдается, как и самого состояния рыночного равновесия, это не мешает востребованности данной идеологии властвующей элитой, значительной частью чиновников, деловым и экспертным сообществом.
По сути своей методологии идеология рыночного фундаментализма сродни религии. Только место Бога в ней занимают деньги, а в качестве «символа веры» используются виртуальные математические модели. В ответ на критику последних как нереалистичных со стороны научного сообщества, адепты этой религии бесконечно усложняют эти модели, придавая своей доктрине наукоообразие. В свое время по этому пути пошла марксистская политэкономия социализма. В ответ на обвинения западных экспертов в догматизме и схоластике, советская экономическая мысль разработала теорию оптимального функционирования экономики, оперирующую тем же математическим инструментарием, что и модели рыночного равновесия. И с такой же математической точностью доказывающая возможность оптимального народнохозяйственного планирования, приводящего к абсолютно тому же оптимальному распределению ресурсов, что и модели рыночного равновесия[175]. Правда, столь же далекому от реальных возможностей процедур централизованного планирования, как и модели рыночного равновесия от реального поведения предприятий.
Представления, основанные на вере, а не на понимании закономерностей реальных процессов, не требуют экспериментальных подтверждений и устойчивы к любой критике. Как говорится, если реальность не соответствует идеологии, то тем хуже для реальности. Вот её и подверстывают под идеальные представления, оправдывая негативные результаты то стечением обстоятельств, то даже неадекватностью народа идеологическим представлениям проводников этой политики. Наиболее фанатичные адепты этой религии говорят даже о естественности процесса вымирания части человеческой популяции, «не вписывающейся в рынок». В этом они очень похожи на своих прародителей-большевиков, истребивших целые социальные классы людей, не вписывающихся в их модель построения социализма.
Рыночные фундаменталисты не замечают социальных последствий своих экспериментов, также как и большевики, рассматривавшие народные массы как топливо для мировой революции. Тогда, как и сегодня, значительная часть накопленных национальных богатств была вывезена за рубеж. Только большевики делали это для подпитки мирового интернационала, а не мировой финансовой олигархии, как сегодня.
Для религиозного сознания характерна догматичность и схоластичность мышления, отвергающего все сомнения в знании «конечной истины». Сомневающиеся подвергаются исключению из секты, с ними не ведутся дискуссии. Споры же между собой ведутся в пределах априори заданных аксиом и не имеют отношения к реальным закономерностям. Место экспериментальной проверки гипотез занимает суждение духовных авторитетов, обладающих «тайным знанием». Понятно, что возведение наиболее влиятельных членов секты в соответствующий «духовный» сан «лучших в мире» министров, банкиров и прочих специалистов проводится специально уполномоченными США организациями.
Российские либеральные реформаторы уверовали в рыночный фундаментализм в процессе распада Советского Союза. До этого многие из них были коммунистами и верили в догматы марксистской политэкономии. Не утруждая себя научным анализом, они под влиянием политической конъюнктуры просто заменили один «символ веры» другим. И также добросовестно, как на занятиях научным коммунизмом они твердили об абсолютных преимуществах социализма над капитализмом и неизбежности смены последнего более прогрессивной формацией, теперь на совещаниях в органах власти они бесконечно повторяют мантры рыночного фундаментализма. И также верят в его прогрессивность, убеждая руководство в необходимости устранения всех препятствий для свободной игры рыночных сил. То, что место последней занято организованной преступностью и монополиями их совершенно не смущает, так же, как при социализме они не замечали доминирования ведомственных интересов над народнохозяйственными.
Родимые пятна научного коммунизма хорошо видны в логике мышления российских рыночных фундаменталистов. Еще в школе они усвоили учение о поступательном и необратимом развитии общества через смену социально-экономических формаций. С развалом СССР они просто выбросили из головы постулат о том, что социализм является формацией более высокого уровня, чем капитализм и неизбежно сменяет его согласно закону о соответствии развития производительных сил и производственных отношений. Вслед за Фукуямой они поверили в «конец истории» и поспешили присягнуть на верность новой религии. Хотя по сути эта религия есть ни что иное как современная версия веры в золотого тельца, ее новые адепты привнесли из научного коммунизма стремление к наукообразию.
Сокращение процесса поступательного развития человечества на два этапа и замена научного коммунизма наукообразным рыночным фундаментализмом дались вчерашним марксистам без особого труда. Они использовали ту же методологию религиозного мышления, заменив одну систему аксиом другой. Эта методология содержит в себе предпосылку о линейном характере социально-экономического развития, которую марксизм, в свою очередь, унаследовал от христианства. Так же, как христианское учение рассматривает общественное развитие как процесс от Рождества Христова до конца света, так и пророки научного коммунизма и рыночного фундаментализма руководствуются представлением о поступательном и необратимом характере общественной эволюции. С той существенной разницей, что для христиан — это путь грехопадения и регресса общественной нравственности, а для адептов этих наукообразных квазирелигий — это путь восхождения человечества к все более высоким формам организации жизнедеятельности общества. Только научный коммунизм постоянно отодвигает время достижения построения совершенного общества, тогда как рыночный фундаментализм готов его создать немедленно, требуя ликвидации государственного регулирования и всеобъемлющей глобальной либерализации.
В маниакальном стремлении к разрушению государства рыночные фундаменталисты тоже очень напоминают большевиков, которые рассматривали государство как машину политического насилия, обслуживающую интересы правящих классов и мешающую свободному развитию производительных сил. И, также как большевики уступили место сталинской гвардии строителей социализма в одной стране, рыночные фундаменталисты не подпускаются в развитых странах к рычагам регулирования экономики. Их привлекают только к проведению внешних операций по демонтажу систем регулирования национальных экономик периферийных стран для установления над ними контроля со стороны корпораций ядра мировой капиталистической системы, состоящего из США и их партнеров по «Большой семерке».
Согласно рассматриваемой методологии, все, что не вписывается в квазирелигиозное представление рыночных фундаменталистов, не имеет права на существование. С точки зрения ее адептов государственные институты должны эволюционировать только в направлении упрощения и уменьшения своего значения. Правда и итог этой эволюции такой же, как и в христианстве — смерть. Только если в христианстве смерть плоти преодолевается освобождением души, то в рыночном фундаментализме наградой для его адептов за смерть национальной экономики является всего лишь присвоение очередного «духовного» звания лучшего в мире министра финансов или банкира международными «авторитетными организациями».
Представленный анализ раскрывает логику принятия решений рыночными фундаменталистами. Они уверены в своей правоте не потому, что обладают тайным или объективным знанием, а потому что свято верят в квазирелигию рыночного фундаментализма. По своей сути она является не более чем современным изданием веры в «золотого тельца», которая оправдывает все способы увеличения богатства и разрешает ликвидацию любых барьеров, мешающих этому процессу. В отличие от классических работ А. Смита, которого рыночные фундаменталисты почитают своим первым пророком, они не придают значения нравственным факторам. Ими заранее оправдываются любые способы получения прибыли, не запрещенные законом. При этом круг запрещенных видов деятельности для них очень условен и постоянно подвергается эрозии, вплоть до легализации наркобизнеса и финансовых пирамид. Не удивительно, что крупный капитал, последовательно добивающийся ослабления государственного регулирования, щедро одаривает служителей культа рыночного фундаментализма разнообразными моральными и материальными наградами. Делается это в соответствии с экономическими интересами офшорной олигархии, не скупящейся на бесконечные презентации для властвующей элиты одних и тех же идей. Их очевидная несостоятельность и вредные последствия применения маскируются нарочито показушными форумами с привлечением хорошо оплачиваемых зарубежных экспертов, потоком публикаций в авторитетных журналах, присвоением звучных титулов наиболее убедительным пророкам банальных идей рыночного фундаментализма.
Еще одной немаловажной причиной популярности идеологии рыночного фундаментализма во властвующей элите является ее комфортность. Государственная власть освобождается этой идеологией от ответственности за развитие страны и подъем народного благосостояния, поскольку, согласно моделям рыночного равновесия ее вмешательство влечет отклонение от равновесия и снижает эффективность использования ресурсов. Крупный бизнес освобождается от социальной ответственности, потому что ничего, кроме налогов, государству не должен. Мелкий бизнес и госслужащие предоставлены сами себе и зарабатывают, как могут, немного рискуя в случае нарушения законодательства. Коррумпированность судебной системы освобождает от обязательного исполнения последнего, если есть возможность договориться.
Доминирование рыночного фундаментализма в сознании российской властвующей элиты объясняется, во-первых, экономическими интересами офшорной олигархии, составляющей наиболее влиятельную группу в российской экономике. Во-вторых, небескорыстным принятием на веру ее основных положений приближенной к власти частью экспертного сообщества, навязывающей общественному сознанию модернизированный в духе наукообразности культ золотого тельца. В-третьих, технологическим удобством для власть предержащих, которым можно ни о чем не беспокоиться, поскольку рынок все расставит по местам.
Проблема заключается в том, что ни одна из вышеуказанных групп властвующей элиты не выражает потребность в развитии производительных сил. Офшорная олигархия вывозит из России вдвое больше денег, чем возвращает, причем счет вывезенного из России капитала достиг триллиона долларов и продолжает увеличиваться на сотню миллиардов в год одновременно с ежегодным уклонением от уплаты налогов на триллион рублей. Доктрина рыночного фундаментализма игнорирует само существование реального сектора экономики, и ее апологеты просто не замечают его исчезновения. Для этой части экспертного сообщества признание проблем развития производительных сил равносильно политическому самоубийству, поскольку обосновываемая ими политика уже привела к их деградации. Так же, как и для власть предержащих, реализующих эту политику.
В результате воспроизводства этого порочного круга коллективной безответственности властвующая элита оторвалась от интересов развития реального сектора экономики. За исключением ряда структурообразующих предприятий ВПК и ТЭК он брошен на произвол спекулятивного бизнеса, интересы которого далеко не во всем совпадают с общенациональными. Большинство из них имеют весьма ограниченное понимание перспектив долгосрочного развития экономики. Как было показано выше, в рамках проводимой экономической политики последнее подчиняется внешним интересам. Они сводятся, главным образом, к поставкам сырья и освоению российского рынка. Внутренне ориентированные отрасли, прежде всего, машиностроение, остаются невостребованными. Экономика переходит на импорт оборудования и иностранную технологическую базу, оплачивая интеллектуальную ренту за счет природной ренты и занижения оплаты труда.
Опасность идеологии рыночного фундаментализма для России заключается в отсутствии в ней понимания закономерностей технико-экономического развития, что исключает и необходимую для их использования политику модернизации и подъема российской экономки до уровня передовых стран[176]. Если Россия «проспит» очередную технологическую революцию, основанную на комплексе нано— и биоинженерных технологий, так же, как СССР не сумел воспользоваться достижениями предыдущей, основанной на информационно-коммуникационных технологиях, то возникнет аналогичный политический риск, обусловленный неприемлемостью безнадежного технологического отставания для отечественного общественного сознания. Тем более что это отставание будет сопровождаться существенным падением уровня жизни населения вследствие снижения доходов от экспорта углеводородов и металлов, относительная потребность в которых неизбежно снижается по мере распространения нового технологического уклада. В этом случае едва ли Россия сможет выполнить функции лидера антивоенной коалиции.
Если в процессе экономической эволюции и есть что-то постоянное, то это — научно-технический прогресс, обеспечивающий поступательное развитие производительных сил и последовательное повышение роста производительности труда и эффективности производства. На современном этапе экономического развития его вклад в прирост ВВП передовых стран достигает 90 %. Он же является главным фактором повышения эффективности и снижения издержек производства, обеспечивая снижение инфляции при росте инвестиций в освоение новых технологий. Поэтому основанная на парадигме экономического равновесия идеология рыночного фундаментализма неадекватна реальности, а основанные на ней практические рекомендации в лучшем случае бесполезны, а, как правило, вредны.
Характерный для ведущих отраслей современной промышленности и сферы услуг непрерывный инновационный процесс не позволяет экономике достичь состояния равновесия, оно приобрело хронически неравновесный характер. Главным призом рыночной конкуренции становится возможность извлечения интеллектуальной ренты, получаемой за счет технологического превосходства, защищаемого правами интеллектуальной собственности и позволяющего иметь сверхприбыль в результате достижения большей эффективности производства или более высокого качества продукции. В погоне за этим технологическим превосходством передовые фирмы постоянно производят замену множества технологий, широко варьируется производительность факторов производства, не позволяя определиться точке равновесия даже теоретически. Возникающие в эволюции экономической системы аттракторы, определяемые пределами развития существующих технологий, носят временный характер, так как исчезают и заменяются другими с появлением новых технологий.
В современной экономической науке сформировалась новая парадигма, изучающая процессы развития экономики во всей их сложности, неравновесности, нелинейности и неопределенности[177]. В рамках настоящей статьи нет необходимости излагать ее основы. Достаточно констатировать неадекватность рыночного фундаментализма современным научным представлениям о процессах экономического развития. Лежащая в его основе парадигма рыночного равновесия не может объяснить ни феномена НТП, ставшего основным фактором экономического роста, ни разнообразия хозяйственных практик, многие из которых явно не вписываются в представления рыночных фундаменталистов. Основанный на моделях рыночного равновесия мэйнстрим экономической теории старается не замечать ни того, ни другого. Но тем самым он становится архаичным — теория, не способная объяснить наиболее существенные проявления предмета исследования, более не может считаться научной.
Среди наиболее существенных проявлений современного развития, не вписывающихся в идеологию рыночного фундаментализма, следует отметить также структурный кризис мировой экономики и перемещение центра её развития в Азию. И тот и другой процесс, фундаментально меняющие облик современной экономики, был своевременного предсказан теорией длинных волн Кондратьева[178] и теорией вековых циклов накопления[179].
Выше было показано, что Американский цикл накопления сменяется Азиатским. Имперский мирохозяйственный уклад, который идеологически обслуживали квазирелигиозные доктрины, уступает место интегральному, идеологической основой которого является системный подход к достижению гармонии интересов на основе роста общественного благосостояния. Из этого следует необоснованность претензий рыночных фундаменталистов на «тайное знание» лучших способов управления экономикой, а также нелепость утверждений о конце света в смысле окончательного утверждения американоцентричной модели глобальной либерализации. На самом деле она достигла пределов в своем развитии и вошла в фазу саморазрушения под воздействием внутренних противоречий. Поэтому, как было показано выше, она является отживающей и устаревшей по отношению к производственным отношениям, формирующимся в Китае и других странах ядра нового векового цикла накопления.
Это утверждение кажется странным для рыночных фундаменталистов. Они, как настоящие догматики не хотят видеть очевидные факты, не укладывающиеся в систему их взглядов и представлений. Использование государством рыночных механизмов для достижения запланированных показателей не вписывается в их картину мира. Так же, как и крупномасштабные кредиты, финансируемые за счет денежной эмиссии и осваиваемые частным бизнесом в установленных государством приоритетных направлениях развития. Или государственное регулирование цен на основные товары, образующие издержки, в целях создания благоприятных условий для частного предпринимательства. Не говоря уже о валютном регулировании и контроле, который не мешает транснациональным корпорациям осуществлять огромные инвестиции в ведущие азиатские экономики.
Все эти механизмы частно-государственного партнерства, характерные не только для социалистического Китая, но и для вполне капиталистической Японии, Ю. Кореи, Индии, стран Ближнего и Среднего Востока отвергаются рыночными фундаменталистами как устаревшие и бесперспективные. Они не утруждаются доказательством этого суждения, ссылаясь на то, что аналогичные механизмы, действовавшие не столь давно в Западной Европе и многих развивающихся странах, были свернуты. В их представлении американская модель капитализма является наиболее совершенной и требуется лишь время для ее распространения на весь мир. Они не задумываются над воспроизводством очевидного неравенства между странами ядра и периферией американского цикла накопления, в которой увязло постсоветское пространство. Так же, как и о физической невозможности распространения американского типа массового потребления на весь мир в силу объективной ограниченности ресурсов.
Для рыночных фундаменталистов табуирован и советский опыт управления экономическим развитием, несмотря на очевидные успехи социалистического строительства, позволившие СССР не только одержать победу во Второй мировой войне, но и создать так называемый «второй мир», охвативший треть планеты. Многие элементы этого опыта были восприняты и сохранены Китаем, Вьетнамом, Индией и легли в основу институциональной структуры Азиатского цикла накопления. СССР был первопроходцем в создании культуры государственного управления экономическим развитием, а отнюдь не тупиковой ветвью экономической цивилизации, как это кажется рыночным фундаменталистам.
Опыт социалистического строительства изучался и использовался и в странах ядра Американского цикла накопления, особенно в части создания государственных институтов прогнозирования и индикативного планирования, социальной защиты и управления НТП. Вместе с тем достигшая после распада СССР глобальной гегемонии американская олигархия более не нуждалась в государственной поддержке. Были свернуты не только механизмы индикативного планирования, государственного контроля над ценами и трансграничным перемещением капитала. Сократились также многие перспективные исследования, социальные программы, международные инвестиционные проекты. Институциональная система империалистического мирохозяйственного уклада с прекращением конкуренции приобрела жесткость. Она перешла к фазе глобальной экспансии и перестала качественно развиваться. Апологеты рыночного фундаментализма поверили в то, что наступил желаемый «фукуямовский» конец истории и для господства крупного капитала не осталось препятствий.
Они ошиблись, так как не были знакомы ни с теорией длинных волн, ни с концепцией вековых циклов накопления капитала, а также игнорировали многочисленные межстрановые сопоставления, свидетельствовавшие о чудовищных провалах политики МВФ в развивающихся странах. Это их мало волновало, как мало волновали западную общественность факты сверхэксплуатации труда и разрушения окружающей среды транснациональными корпорациями в развивающихся странах. Но грандиозные успехи Китая, Индии, Бразилии, Малайзии, Вьетнама, Сингапура, ОАЭ и других стран, отказавшихся от рекомендаций Вашингтонского консенсуса, которым предпочли самостоятельную политику развития с опорой на институты интегрального мирохозяйственного уклада, должны были озадачить поклонников американского «конца истории». Но в упоении своей «победой» над социализмом они не заметили, как в противовес Вашингтонскому сформировался «Пекинский консенсус» в качестве образца эффективной системы управления развитием экономики под руководством самой большой в мире коммунистической партии.