Роберт Блох

Кушетка

Он шагнул в телефонную будку, закрыл за собой дверь. Поспешно сняв трубку, бросил в щель монетку. Быстро набрал номер.

После нескольких гудков в трубке прозвучало:

— Полицейский департамент.

— Отдел убийств, пожалуйста, — торопливо сказал он. — Лейтенанта Крицмана.

Миг ожидания.

— Отдел убийств. Говорит лейтенант Крицман.

Человек в телефонной будке глубоко вздохнул и произнес:

— Я хочу сообщить об убийстве.

Короткая пауза.

— Продолжайте, пожалуйста.

— Не могу. Понимаете... — он колебался, подбирая слова. — Оно еще не произошло.

— Не произошло? — в голосе полицейского послышалось недоумение.

— Оно, впрочем, произойдет... скоро,— пробормотал он. — Кто-то будет убит. Ровно в семь часов. До свидания, лейтенант.

— Минуточку! — теперь голос звучал раздраженно. — Как вас зовут? Кто вы?

Человек еще раз глубоко вздохнул.

— А вы не догадались? Я — убийца!

Он повесил трубку, открыл дверь и вышел в темноту.

Было без пяти минут семь...

2

Осенью темнота на окраины Лос-Анджелеса наступает рано. Вспыхивают огни реклам, и туман над толпой людей меняет цвет.

Но мало кто смотрит вверх в этой части города. Большинство прохожих и праздношатающихся у Першинг-сквера предпочитают смотреть под ноги, не желая видеть друг друга и свои отражения в сверкающих витринах. Будучи обитателями Большого Лос-Анджелеса, они понимают, что совершают несмываемый грех, идя пешком.

Ибо пешеходом быть грешно.

Может быть, кто-то из невезучих и испытывает симпатию к товарищам по несчастью, но пешеходы стараются не замечать собратьев.

Он шел против течения толпы.

Никто не обращал на него ни малейшего внимания, и не обратил бы, будь он хоть десяти футов ростом.

А он сейчас ощущал себя именно великаном — десяти футов и даже выше. Он был огромен, возвышался над небоскребами и мог свободно шагать через город — пока прихоть не заставит его наклониться и взять то, на что он имеет право.

„Но это не прихоть”, — напомнил он себе. Пора спуститься с небес на землю. Перейти к делу. На землю, на землю...

Он повторял это снова и снова, пока не обнаружил, что ритм слов заставляет его маршировать. Тогда он остановился.

И в этот момент услышал голос.

Взглянув налево, он увидел небольшую группу людей у входа в столовую (как ему сначала показалось) — но приглядевшись, он понял, что это пустующая лавка. За толпой зевак маячил лавочник, разложивший товар на столике у входа.

Прислушиваясь, Подошел ближе.

— А теперь, ребята, я покажу вам кое-что для детишек...

Пора начинать поиск.

Он вклинился в толпу, заглядывая через чужие плечи. Торговец — потасканный человек в старом костюме — тускло улыбался. Рядом с ним, на трехногом столике, лежало с полдюжины картонных коробок. Торговец потянулся за одной.

— Вот маленькая штучка, которую я только что получил прямо из Парижа, — сказал лавочник и сунул руку в коробку, на которой было четко напечатано: „ЭЙС НОВЕЛТИ К° — Лос-Анджелес, Калифорния”

Рука вынырнула из коробки, держа фигурку.

— Пр-рямо из Парижа! Сенсационная европейская кукла!

Это была заводная игрушка, маленький манекен, одетый в цилиндр и фрак. Торговец поставил игрушку перед собой и достал вторую. Это оказался клоун с размалеванным лицом и с концертино в руках.

Торговец взял куклу в цилиндре и повернул ключ, торчащий из ее спины.

— Вы только взгляните, как он ходит, — сказал торговец и поставил куклу на плоскую поверхность.

Игрушка осталась неподвижной.

— О! — торговец устало улыбнулся. — Надо полагать, этот натрудил ножки. Но они действительно работают, ребята, — вот давайте попробуем этого парня.

Он завел клоуна. Тот начал кружить по столу, его руки сжимали концертино, и инструмент засопел.

— Видите? Что я вам говорил! Посмотрите, как он ходит!

Толпа придвинулась. Люди вытаращили глаза. Человек в куртке вынул руки из карманов и тоже подошел ближе.

— Разве вам не хочется взять одного домой, для детишек?

Толпа смотрела на игрушку. Человек смотрел на толпу: скучный бизнесмен, мутноглазый бездельник, хихикающая стенографистка и ее подружка, жующая резинку...

Теперь он стоял позади седого человека, который мусолил во рту окурок сигары и внимательно следил за движущейся фигуркой.

Клоун, глазеющий на клоуна.

Он уставился на этого человека, вполуха слушая, как торговец заливается соловьем:

— Заведите его один раз — и он никогда не остановится...

ЭТОГО клоуна можно было остановить. И даже очень легко.

— Ну, я вижу, вы, ребята, умные люди. Вы знаете, что я имею в виду, говоря, что у этой маленькой новинки вечная пружина, подлинный швейцарский механизм!

Он огляделся вокруг, пока „умные люди” хихикали, глазели и жевали. Клоуны! Все до одного! И этот, с окурком сигары, — хуже всех!

— Каждая — с безусловной гарантией. Они никогда не устанут, они не могут сломаться или опрокинуться!

Нет, могут!

Он сделал шаг назад, сунул руку в карман куртки. Затем, быстро вытащив что-то из кармана, зашел за спину человеку с сигарой и резко придвинулся к нему.

Жаль, что не удалось увидеть, как открылся рот клоуна и выпал окурок сигары. Жаль, что не видно было его искаженного лица, когда он падал. Не было времени смотреть.

Нужно было сразу отойти — очень тихо и спокойно, осторожно, осмотрительно и скромно, постоянно внушая себе: „Не беги, все кончено...”

Позади послышались крики.

— Эй, что случилось?..

— Парень гукнулся.

— Должно быть, пьян...

— Может, сердечный приступ?.. Нет... не трогайте его... скорую...

Он удалялся, и шум за спиной затихал.

Но устоять перед искушением он не мог и разок оглянулся. Он увидел полукруг взволнованной толпы возле лежащего на тротуаре человека.

Взглянул на стол: игрушечная фигурка с концертино опрокинулась на бок и слабо дрыгала ногами в воздухе. Все движения стали затихать и фигурка замерла.

Механически передвигая ноги; он уходил всё дальше. Оставаться здесь не было никакого смысла. Семь часов.

Ровно семь часов — и клоун мертв.

3

Выйдя из лифта, он пошел по коридору к двери.

Остановившись перед ней, уставился на табличку: „В. Л. Янц, Д.М.”¹

Четкие буквы отступили, когда он повернул ручку и распахнул дверь, чувствуя влажный холодок. Нет, не дверная ручка была холодной и влажной, а его рука. Это казалось отчасти даже забавным. Достаточно забавным, чтобы вызвать улыбку. Он торопливо провел ладонью вдоль полы куртки.

Свет горел, но комната была пуста. Он посмотрел в угол. Дверь в главную приемную приоткрыта.

— Это вы, мистер Кэмпбелл? Мы здесь.

Терри стояла перед баром у противоположной стены, белокурая и прекрасная. Даже деловой костюм не портил ее. Но кто этот чужак? Рослый человек, на вид — лет тридцати...

Терри вышла вперед, закрывая собеседника.

— Я не думала, что так поздно, — сказала она. — Мои часы у ювелира. Он улыбнулся, глядя на нее.

— Знаю.

Как он и ожидал, Терри опустила глаза.

— Ах да, конечно...

Она покраснела. Хорошо.

— Сейчас ровно семь, — сообщил он и снова улыбнулся. — Точность одно из моих немногих достоинств.

Терри повернулась и кивнула чужаку.

— Вы ведь, кажется незнакомы? Дэйв, это Чарльз Кэмпбелл. Доктор Дэвид Линдсей.

Рослый человек протянул руку.

— Рад видеть вас, — сказал он.

— Доктор Линдсей?

— Мой кабинет рядом, в холле, налево, — он улыбнулся. — Иной раз, когда у меня вечерний прием, мне удается чуточку отдохнуть.

Он повернулся к Терри.

— Пора идти к себе. Вы не забудете отдать дяде билет?

— Не забуду, — кивнула Терри. — Он ждет не дождется этой игры.

— Я бы хотел, чтобы вы пошли с нами.

— Вы же знаете, в пятницу вечером у меня занятия.

Чарльз с любопытством взглянул на Линдсея.

— Вы говорите об игре профессионалов в „Колизее”?

— Верно. Она должна стать одной из самых интересных в этом сезоне. Чарльз усмехнулся.

— Знаю. Вчера вечером доктор Янц говорил о ней.

— Он часто играл в колледже, — сказала Терри.

Линдсей поставил бокал на стойку.

— Вы поклонник футбола, мистер Кэмпбелл?

Чарльз покачал головой.

— Не моя игра. На мой взгляд, она чересчур жестока.

Черт его дернул сказать такое! Но, может быть, этот тип не заметит?

— Ну, каждому свое, — Линдсей повернулся к девушке. — До свидания, Терри.

— Я провожу вас.

— Превосходная секретарша, — он снова взглянул на Чарльза. — Рад был познакомиться, мистер Кэмпбелл.

Когда они исчезли в дверном проеме, Чарльз обошел вокруг бара. Сколько у него времени? Минута? Полминуты? Надо успеть!

Он сунул руку в карман и извлек топорик для льда². Сверкнуло длинное тонкое лезвие. Взгляд Чарльза скользнул от рукоятки к острию, где на блестящей поверхности расплылось темно-красное пятно.

Прочь, проклятое пятно!

Чарльз схватил бумажную салфетку, обмакнул ее в кувшин с водой и провел по лезвию. Пятно исчезло. Он скатал салфетку в шарик и запихал в карман куртки. Затем поднял топорик.

Забавно! Видя его чистым и сверкающим, он ничего не чувствовал. Он мог сказать себе, что ничего не случилось. Что он никогда не держал в руках этот предмет, вонзая его, чувствуя, как лезвие входит и выходит... (Вонзается, входит, выходит... что это напоминает ему?) Теперь это был всего лишь маленький топорик с длинным лезвием, принадлежность бара, который должен быть...

— Чарльз!

Нет времени положить его на место, можно лишь спрятать за бокалы на нижней полке. Терри вошла внезапно.

— Ой, — прошептала она.

Он повернулся, виновато улыбаясь.

— Не беспокойся! Ты же знаешь, я не пью спиртного. Я хотел выпить воды, — он показал на ведерко со льдом. — Кубики слиплись. Я искал топорик.

Терри кивнула.

— И я искала. Он куда-то задевался.

Чарльз снова повернулся к бару.

— Ну, полагаю, я смогу прожить и без топо... — он замолчал, потом протянул руку. — Ну что ты скажешь? Он все время был здесь!

Терри покачала головой.

— Может быть, мне нужны очки?

Он случайно взглянул через ее плечо. Как раз вовремя: он увидел, как открывается дверь кабинета. Худая женщина среднего возраста (которой уж точно были нужны очки) появилась в приемной.

— До свидания, доктор Янц.

— До свидания, — ответ из другой комнаты донесся эхом.

Женщина подошла к дверям и застенчиво улыбнулась Терри.

Терри что-то ей сказала — что-то насчет следующего приема, но Чарльз не прислушивался. Он обнаружил, что снова держит топорик. И здесь было ведерко со льдом. Он испытал сильное желание погрузить лезвие в лед, почувствовать, как лед поддается под напором острия. Теперь он снова делал это, но никто не знал... Это волновало — знание, что никто не может остановить его. Это и была настоящая жизнь — делать то, что хочешь, и чтобы никто не мог заставить тебя остановиться.

— Добрый вечер, Чарльз.

Доктор Янц.

Рука Чарльза остановилась на миг, но тут же Чарльз сообразил, что Янц не знает, что он делает, и никогда не догадается. И снова начал втыкать лезвие в лед... туда и обратно, туда и обратно...

Высокий седеющий человек вышел из кабинета, и Чарльз улыбнулся Янцу, сделав вид, что лишь теперь заметил его. Может быть, объяснить ему насчет льда—воды?.. Нет, не нужно, Терри уже возвращалась в комнату, и Янц смотрел на нее.

— Ты здесь? Я думал, у тебя сегодня вечером занятия.

— Совершенно верно, — Терри подошла к дивану и взяла сумочку. — Линдсей зашел пропустить стаканчик.

Янц кивнул.

— В последнее время он, кажется, заходит довольно часто.

Терри открыла сумочку и достала билет.

— Вот, это он оставил вам.

— Спасибо.

Билет исчез в кармане Янца.

Терри закрыла сумочку.

— Мне пора. До завтра!

У двери она задержалась.

— Спокойной ночи, мистер Кэмпбелл. Рада была вас встретить.

Чарльз взглянул на нее.

— И я рад, мисс Эймс.

Он бросил в бокал немного льда, налил на кубики воды. Доктор Янц закурил.

— Извини, что заставил тебя ждать.

— Ничего, — Чарльз обогнул бар, держа бокал в руке. — Милая девушка. Ваша племянница?

Глотнул воды.

— Знаете, я почти собрался назначить ей свидание.

Янц открыл рот, намереваясь что-то сказать, но Чарльз быстро продолжил, опережая доктора:

— О, не беспокойтесь. Я знаю правила. Никакого панибратства между пациентами и персоналом.

Янц что-то ответил, но Чарльз не расслышал: внизу на улице взвыла сирена „скорой”. Чарльз подождал, пока она стихнет.

— Кроме того, я не уверен, что смогу ей понравиться.

— Проходи в кабинет, устраивайся, — предложил Янц. — Я только спрячу билет.

Чарльз поставил бокал и направился к кабинету. Он подошел вплотную к двери и заколебался.

При свете лампы он увидел протянувшиеся вдоль стен книжные полки, большой письменный стол, ряды шкафчиков, стулья — все это выглядело мило и вполне уютно.

Но ему-то лучше знать, что скрывается в глубине комнаты; он видел, как она присела там и притаилась. Когда Чарльз моргнул, она, казалось, превратилась в ложе йога, утыканное гвоздями... или операционный стол... нет, гроб...

Он снова моргнул, сосредотачиваясь, — чтобы увидеть то, чем она была в действительности. Нечто намного, намного худшее, ждало его.

Кушетка...

4

— Ну, Чарльз, я слышал о твоем увольнении.

— А... значит, Майерс позвонил вам?

— Он считал себя обязанным позвонить мне и рассказать.

— Понятно. Только Майерс искажает факты. Меня не выгнали. Я сам ушел.

— Тебе не будет легче говорить, если ты ляжешь и расслабишься?

— Как скажете, доктор.

— Дело не в том, что говорю я, Чарльз. В счет идет только то, что скажешь ты.

— Старый прием: бросить мяч обратно пациенту.