Я вылез из такси, расплатился и свернул за угол. Перед домом № 23 я вытащил пустой лист почтовой бумаги, который нашел у Риты в номере. Несколько минут я рассматривал табличку с названиями фирм, после чего поднялся на второй этаж. На двери значилось: «Справочное бюро порта Сан-Мартэн (по субботам закрыто)».

Сегодня была пятница. Несколько минут я звонил и стучал, однако за дверью стояла тишина. По всей вероятности, здесь никто не собирался умирать от чрезмерных трудов.

Я прикурил и стал расхаживать перед дверью. Затем вновь подошел и постучал. По-прежнему никто не ответил. Я уже собирался уйти, когда моя нога наткнулась на что-то твердое, что лежало под ковриком для ног. Носком ботинка я приподнял коврик и увидел ключ. Я поднял его, сунул в замочную скважину, повернул и вошел в помещение, прикрыв за собою дверь. Я находился в холодном пропыленном бюро. Обстановка состояла из письменного стола и шкафа. У другой стены находился еще один шкаф, в котором, по всей вероятности, хранились акты и прочие документы.

Мое впечатление, что здесь никто не любил перерабатывать, оказалось на редкость точным. Ящики письменного стола были до того пусты, что даже заржавленная булавка в одном из них могла бы сойти за археологическую находку. Я повернул ключ, который торчал в одной дверце стенного шкафа; здесь находились ящички со служебными формулярами — точно такими же, как тот, что я нашел у Риты.

Шкаф имел две дверцы. Справа внизу стояла бутылка коньяка с тремя звездочками. Это живо напомнило мне, что сегодня я еще не пил. Вытащив бутылку, я понюхал содержимое, вытер; горлышко и хотел приложиться... Тут, заскрипев, вторая дверца начала открываться. Видимо, шкаф стоял криво. Я машинально помог дверце открыться. Какая неожиданность! У меня непроизвольно открылся рот, я стоял, широко раскрыв глаза и потеряв всякий интерес к коньяку. В шкафу сидел Мальт, портье из «Корсо», и смотрел остекленевшими глазами в потолок. Его распухшие губы были цвета зеленого мха. Не знаю, было ли это следствием действия стрихнина или мышьяка, но, во всяком случае, Мальт проявил большое нетерпение, глотнув из бутылки.

Я поставил заманчивый коньяк обратно в шкаф, приоткрыл дверь в коридор, прислушался и вышел из бюро, не забыв запереть дверь и положить ключ под коврик.

На остановке у порта Сан-Мартэн я сел в автобус, и проехал вдоль бульвара. Вряд ли кто-нибудь видел меня входящим в здание или выходящим из него. Отпечатки тоже не могли остаться — я был в перчатках.

Я выпрыгнул из автобуса, свернул в переулок и вошел в подъезд дома Джойса. Меня ни на минуту не оставляла мысль о Мальте. Я видел только одну причину для убийства: мой звонок к инспектору Гастону. Видимо, после него инспектор побывал в «Корсо», задал кое-какие вопросы и переполошил банду. Если они сочли необходимым устранить Мальта, значит, портье знал больше, чем я думал. Видимо, он был в курсе того, что знали главные участники дела. Они боялись, что Мальт мог проболтаться.

На лестничной площадке четвертого этажа я остановился, задумавшись. В вечер убийства портье был на своем рабочем месте, следовательно, он не мог быть на месте убийства. Но он видел Бервиля и позаботился о такси, в котором тот поехал домой. Словно по волшебству вся сцена у сквера ясно представилась мне... Около девяти вечера состоялось первое покушение на Поля, после чего шеф банды поручил Мальту тотчас же известить его, если Бервиль появится в «Корсо». Поль пришел туда в 11.15, спросил Риту и велел Мальту вызвать такси. Придерживая дверцу машины, Мальт услышал, как Бервиль называл адрес шоферу. Теперь Мальт мог позвонить шефу и сообщить, что Бервиль отправился на бульвар Капуцинов, 17. Шеф ответил: «О’кей, вы сами позаботьтесь о Бервиле». Через четверть часа полиция находит Бервиля убитым. Мальт знал определенно, кто убил Бервиля.

Дело продвигалось вперед. Банда вынуждена была действовать. Мне следовало ответить тем же.

Открыв квартиру Джойса, я повесил плащ и глотнул на кухне «кальвадоса». Сеттер выпрыгнул из своего угла, виляя хвостом и вертясь вокруг своей пустой миски. Я дал ему немного молока и сухарей, и мы сразу стали хорошими друзьями.

Я вошел в спальню, где Джойс храпел так, что звенела люстра, и растолкал его. Ругаясь, он заковылял в ванную.

— Свобода личности,— ворчал он,— об этом ты, чертово детище, наверное, еще не слышал.

Я уселся на край ванной, дожидаясь, когда Джойс появится из-за нейлоновой занавески. Затем сообщил ему обо всем случившемся. От неожиданности он чуть не проглотил зубную щетку. Отдышавшись, он прохрипел:

— Черт побери! Хозяин бюро не придет в восторг, когда найдет в шкафу такой подарочек! Это доставит ему немало неприятностей.

— Вероятно, мертвеца засунули ему в шкаф неспроста. Это отучит его прятать ключ под коврик. Впрочем, неплохо бы узнать, кому принадлежит эта лавочка.

— Это я сделаю,— отозвался Джойс, натягивая халат.— Я позвоню в торговую палату и спрошу, за кем числится бюро.

Мы прошли в гостиную. Некоторое время Джойс звонил по телефону, потом положил трубку.

-— Как ты думаешь, кому принадлежит эта лавочка? — возбужденно спросил он.— Алексу Лендри! Проживает: Импоссэ Будри, 16.

На улице шел снег. Блестящие снежинки танцевали за окном. Пумперникель сидел на стуле и каждый раз, когда за окном пролетала снежинка, лаял и царапал лапой оконное стекло.

Я засучил рукава рубашки, подвязал фартук и вымыл руки, чтобы заняться приготовлением салата. На сковородке шипели венские шницели. Сеттер, которому их аромат ударил в нос, спрыгнул со -стула и подбежал к плите, склонив голову набок и умильно глядя мне в глаза.

Я начал обедать, а Джойс отправился в бюро Дульби, пообещав мне оттуда позвонить. В начале третьего раздался телефонный звонок.

— Чем занимаешься? Качаешь ребенка? — спросил Джойс.— Я получил список пропавших без вес!и пассажиров «Изабеллы». Миранда плыл в каюте второго класса вместе с мистером Мацейсом из Чикаго. Во время катастрофы Мацейс погиб.

— Почему, собственно говоря, затонула эта скорлупка?

— Якобы налетела на плавучую мину. Я уже дал задание Дульби навести по телефону справки об этом Мацейсе.

— Хорошо.

— Кое-что, я думаю, тебя заинтересует, Никки. Кажется, инспектор Гастон всерьез взялся за эту историю. Я только что встретил Джорджа Валлеса, репортера из отдела, освещающего дела об убийствах. Он сообщил, что Гастон хочет вскрыть второе завещание Бервиля, чтобы узнать, в чью пользу оно составлено.

— Ты сказал — второе?

— Да, якобы за несколько дней до смерти он составил его.

— Ну, это меня радует. Наконец-то полиция зашевелилась. Я уж думал, что эти люди проводят рабочее время, ожидая у моря погоды...

Я поблагодарил Джойса за справки и повесил трубку. Закурив сигарету, я растянулся на кушетке и принялся следить за игрой снежинок.

Дело становилось все сложнее. Найти правильную его разгадку было нелегко. Да и как это сделать? В таком сплетении лжи, дружеских улыбок, драк, неразберихи предположений и фактов, когда одно опровергало другое и когда все это на первый взгляд имело так мало общего с преступлением. Это напоминало детские кубики, где на каждом кубике помещается только часть картинки. Необходимо поломать голову, прежде чем сложить их так, чтобы получилась целая картина.

Во всяком случае, после звонка Джойса мы получили новые, недостававшие нам кубики. Главный из них: Бервиль заменил свое первое завещание новым. Взглянем внимательнее на Бервиля. Он был честен, прилежен и во всем любил порядок. Год назад он женился на красивой женщине, в которую был безумно влюблен. Будучи солидным человеком с большим состоянием, свои личные бумаги он держал в образцовом порядке. Перед женитьбой он сделал завещание. В пользу своей жены. И тут происходит интересная вещь: проходит год и за несколько дней до смерти Поль составляет новое завещание. Кому же он теперь хотел завещать свое состояние?

Я сделал глоток «кальвадоса», скрестил руки на затылке и попытался поразмышлять дальше, но сеттер мешал мне. Ему нравилось, держа в пасти мою перчатку, носиться между стульями в ванную и обратно.

— Эй, Пумперникель, если ты не перестанешь, я задам тебе взбучку!

Собака остановилась, легла возле двери и продолжала там играть перчаткой.

Я задумчиво смотрел на нее, пытаясь отыскать потерянную нить. Неожиданная мысль заставила меня вскочить с кушетки, словно меня укусила змея. Я вытянул ящик письменного стола, бросил взгляд на план города и стал натягивать пиджак. Захватив плащ, я хлопнул дверью, и помчался вниз по лестнице. На углу улицы я прыгнул на подножку автобуса.

Мысль, заставившая меня выскочить из квартиры, была подсказана сеттером, игравшим с моей перчаткой. Мне стало ясно, что Элиан Лендри дурачит меня.

Когда я вчера был у нее, одна моя перчатка упала с полки над вешалкой и валялась дюймах в десяти от двери. Как могла она лежать на том же самом месте час спустя, если за это время Алекс Лендри входил и выходил через эту дверь из квартиры? Дверь открывается внутрь, и перчатка должна была отодвинуться примерно на пол-ярда. Или Алекс уже был в квартире, или он пришел через другой вход. Но черного хода в двухкомнатной квартире Элиан, конечно, не было.

Городской план кое-что мне подсказал. Дом № 5, где жила Элиан, и дом № 16, где жил Алекс, составляли один и тот же дом, выходивший на две улицы.

У оперы я сошел с автобуса и прошел к дому № 16. Перед домом дворник счищал снег. Я представился ему архитектором из городского строительного управления, объяснив, что должен посмотреть план дома из-за монтажа новой канализации.

Он ответил, что план висит в бывшем бомбоубежище, и пошел искать ключ от подвала. Это оказалось не так-то просто. Я успел выкурить сигарету, рассмотреть развешанные по стенам портреты певцов, акробатов, музыкантов. Большинство из них имели надпись: «Господину Дюпону». Я спросил, не он ли этот Дюпон? Он кивнул.

— А от Эдит Пиаф у вас ничего нет? — осведомился я.

Он ответил, что она так знаменита, что об этом он даже не может и мечтать.

— А я знаком с ней,— сказал я,— и может быть, мне удастся достать для вас ее фото с автографом.

Он пришел в восторг и прочитал мне маленькую лекцию о голосе Эдит Пиаф, после чего неожиданно вспомнил, что ключ со вчерашнего дня торчит в двери подвала.

Мы спустились вниз по сырой каменной лестнице.

— Если я не ошибаюсь,— начал я подбираться к нужной мне теме,— в этом доме живет мой старый знакомый Алекс Лендри.

— Да, мсье Лендри живет на втором этаже справа.

На стене подвала висел план дома. Я внимательно рассмотрел расположение второго этажа. Квартиры не имели черных выходов. Элиан тоже жила на втором этаже, на широкой стороне блока. Кухни квартир Элиан и Алекса были смежными, и в одном и том же месте на плане были обозначены кухонные шкафы. Штриховка означала, что перегородка между шкафами была дощатая. Алексу достаточно было выломать несколько досок, чтобы свободно переходить из одной квартиры в другую.

Мы вышли из подвала.

— Алекс все еще сходит с ума по скачкам? ;— спросил я дворника.

— О, да! И еще как! Каждый полдень я вижу его, он поручает мне относить конверты с деньгами в букмекерское бюро Томаса. Мне жаль его денег, но — кто знает! — может быть, он иногда и выигрывает.

Я кивнул и ушел.

Мне нужно было только свернуть за угол, чтобы оказаться перед домом Элиан. Школьники бегали по улице, играя в снежки. Я прислонился к стене дома и закурил. Чувствовал я себя несколько оскорбленным: по всей вероятности, обе эти куколки считали меня полным идиотом. Сначала любовный спектакль разыграла Рита, после чего сразу же ударила меня по голове бутылкой. А сейчас еще одна новость: оказывается, Элиан тоже разыгрывала со мной грошовый роман.

Я бросил сигарету в сточную канаву, поднялся на второй этаж и позвонил в квартиру Элиан, нажимая на звонок до тех пор, пока не открылась дверь.

— Это ты, дорогой! Что случилось? — спросила она.

На ней было песочного цвета кимоно, глаза широко раскрылись от удивления.

— Ничего,— ответил я, входя и вешая плащ.— Ничего.— Помолчав, я произнес: — Мы сядем в уголке и немного побеседуем, сокровище, о вещах, которые ты забыла мне рассказать в прошлый раз.

Она серьезно взглянула на меня своими большими серыми глазами. Потом повернулась и пошла впереди меня в гостиную. У меня было такое впечатление, будто ее мозговой аппарат работал со скоростью турбины. Мы сели. Вокруг ее глаз лежали тени, очевидно, она плохо спала. Но это не портило ее красоты: она выглядела, как это ни странно, привлекательнее, чем обычно.

Подняв на меня глаза, Элиан сказала:

— Не знаю, правильно ли я поступила, влюбившись до умопомрачения в абсолютно неизвестного мне человека. Ты совершенно не тот сегодня, что вчера. Твой звонок вызвал целую бурю в моей душе, но, войдя, ты не поцеловал меня, а теперь разговариваешь со мной таким ледяным тоном.

Она заломила руки.

— Могу ли я доверять тебе? Я не знаю.— И уже несколько тише она добавила: — Я чувствую себя усталой и разбитой... Ни одному человеку, как видно, нельзя доверять...

Я пустил чудесное колечко дыма к потолку. Нужно быть внимательным. То, что я безумно хотел близости с нею, она могла бы обратить в оружие против меня.

— Вы, женщины, любите говорить о доверии,— начал я,— вы проводите дни и ночи, мучаясь над вопросом: на кого можно положиться, а на кого нет. Если же в конце концов вам попадается человек, действительно заслуживающий доверия, вы сейчас же обводите его вокруг пальца. Все, что ты мне рассказывала о Бервиле, было ложью.

Ойа удивленно выпрямилась. Движением руки я остановил ее.

— Не Бервиль хотел держать в тайне ваш брак, а ты. Это единственное условие, которое ты ему поставила. Разумеется, он сказал «да», и на этом была поставлена точка. Но почему ты хотела скрыть свой брак с Бервилем? Одна лишь мысль, что ты стала женой Поля, была тебе неприятна. Это означало бы, что твоя связь с Алексом пришла бы к концу, узнай он правду. Но видишь, меня надуть вы не сумели. Алекс тебе такой же брат, как .и я.

Мои слова буквально ошеломили ее. Она оторопело смотрела на меня сквозь длинные ресницы. Потом закрыла лицо руками и зарыдала. Собственно говоря, она поступила так, как сделала бы на ее месте любая женщина — от Клеопатры до атомной шпионки ближайшего будущего. Конечно, в исключительных случаях в подобных обстоятельствах предпочитают упасть в обморок.

Однако я знал, как надо обращаться с женщинами.

— Не надо портить себе глаза,— сказал я.— У меня нет оснований плохо думать о тебе, я убежден, что ты поступила так только потому, что.ничего другого тебе не оставалось.

Она приложила миниатюрный носовой платок к своим ресницам, чтобы вытереть несколько слезинок, и при этом выглядела она очаровательно. Не каждый день встретишь женщину, которой идут даже слезы. Ее пальцы обхватили мою руку.

— Никки,— пробормотала она,— я люблю тебя... Ты большой, сильный... Ты —- мужчина, и я чувствую, что могу доверять тебе. Если ты покинешь меня, я пропала...

— Хорошо,-— ответил я,— в таком случае мне нужна правда, только правда и ничего, кроме правды.

Она устало махнула рукой.

— Если у тебя нет желания обманывать меня, тогда расскажи мне все без утайки, и объясни, что такое для тебя Алекс...

— Алекс? Ты прав. Алекс — не брат мне. Как тебе это объяснить? Он — пасынок моего дяди, мой отец...

— Так я не пойму ни слова,— остановил я ее,— рассказывай все по порядку.

— Впервые я увидела его, когда мне было девятнадцать лет. Мой отец, занимаясь различными спекуляциями, потерял все свое состояние и взял меня с собой в Америку. Брат моего отца, дядя Макс, нашел там для него работу. Дядя был женат на разведенной венгерке, у которой от первого брака был взрослый сын — Алекс. Когда мой отец умер, я вернулась в Европу. Алекс приехал вместе со мной. Он организовал здесь небольшое дело и заботился обо мне. К этому времени мы находились в середине нашей первой большой любви.

— Неплохо,— сказал я сухо,— могу себе представить этот роман. Теперь он, вероятно, в менее приятной фазе, с тех пор как у Алекса появился интерес к скачкам.

— Да, именно так. Он потерял много денег, желая вернуть потерянное, залез в долги. В результате он ничего не отыграл и оказался кругом в долгах. Его дело закрылось, он попытался затеять новое, но ему ничего не удавалось! Не знаю, сможешь ли ты меня понять, но в чем-то я чувствую себя перед ним виноватой. И именно в его неудачах, потому что ради меня он отказался от прежней очень хорошей и выгодной для него службы в Америке. Так не могло дальше продолжаться. Он хотел покончить с собой. К этому времени я уже работала секретарем и познакомилась с Полем Бервилем. Он был очень богат. У меня в моем тяжелом положении оставался один выход — согласиться на его предложение. Ну, теперь ты все знаешь...

— Меня интересует, как ты объяснила Полю свои отношения с Алексом?

Элиан встала, достала рюмки и бутылку ликера. Разливая ликер, она отвечала на мои вопросы.

— Поль и Алекс хорошо понимали друг друга. Разумеется, Поль и все наши знакомые были убеждены, что Алекс — мой брат. Первое время Поль не сомневался в этом.

— А позже?

— Позже, приблизительно недели за две до смерти, Поль получил анонимку. Он показал ее мне и спросил, что я об этом думаю. В письме было написано все. Однако, сверх ожидания, Поль спокойно принял мои объяснения. Он признал справедливым, что перед замужеством я предупредила его, что не чувствую к нему ничего, кроме дружеского расположения. И он поверил мне, когда я, теперь уже, сказала ему, что большая любовь, которая была у нас с Алексом, погасла.

Я сделал добрый глоток ликера. Да, это была весьма чувствительная история, но насколько она правдива? В таких случаях я никогда не забывал, что для того, чтобы заставить проглотить ложь, ее топят в большом количестве мелких правдивых фактов. Мне очень хорошо был знаком этот трюк.

Внешняя чистота и невинность Элиан заставляли меня задавать себе вопрос: способна ли она лгать?

Я вытащил сигарету и стал медленно выбивать ее о портсигар. «Только не будь ребенком,— подумал я,— где ты видел женщину, не способную на ложь?»

— Ну, будем считать, что все хорошо. Но я не могу понять, почему ты раньше не рассказала мне этого?

Она поставила свою рюмку.

— Ну, подумай, Никки. Мы едва знакомы. Полиция считает, тебя убийцей, и вдруг я тебе все рассказываю! Первое, что сделал бы каждый на твоем месте, это тотчас же уведомил бы полицию и навел бы её на меня. Рассказать, что последнее время Бервиль ссорился со своей женой, потому что она обманывала его с любовником, выдавая того за брата, к чему бы все это привело?

— Стоп! Ни тебе, ни Алексу полиция ничего не сделала бы. Ведь вы в вечер убийства сидели за ужином вместе с доктором Сараултом и никто из вас не выходил из квартиры.

— Да, конечно, об этом я не говорю, но все же я боялась, что в дело могли вмешаться газеты, репортеры, всюду сующие свой нос и ищущие возможности порыться в грязном белье... Ведь это было бы ужасно!

— А,.вот как! Я об этом и не подумал.

Действительно, женщины больше всего боятся скандала, даже больше, чем реальной опасности.

— И потому ты плохо спала и выглядишь такой разбитой?

Она вертела в пальцах рюмку, задумчиво глядя на нее, и затем как-то обессиленно произнесла:

— Вчера вечером около одиннадцати мне позвонила неизвестная женщина. Она знала все: об Алексе и обо мне. Она заявила, что я не получу ни одного су из состояния Поля. Я спросила — почему? Она ответила: «Потому что вы не доживете до конца недели».

Элиан уткнулась лицом в ладони и прошептала:

— Помоги мне, Никки, сделай что-нибудь...

«Ого! — подумал я.— Это уже слишком!»

Я встал и принялся расхаживать по комнате.

— Разумеется, ты не имеешь ни малейшего представления о том, кто была эта женщина? — спросил я.

Элиан отрицательно покачала головой.

— Можешь ты вспомнить ее голос?

— Это был глубокий грудной томный голос.

— А-а-а...— Я остановился.

Элиан встала и подошла ко мне. Она прижалась, положив мне руки на плечи, и попросила:

— Останься у меня. Не бросай меня одну. Если ты должен идти, то скажи мне по крайней мере, как я могу найти тебя.

Я легонько отодвинул ее от себя, подошел к столу и сунул сигареты в карман. У меня не было ни малейшего желания оставаться здесь.

— Адрес тебе ничего не даст, поскольку я все равно не бываю дома. Кроме того, я не хочу, чтобы его нашли у тебя. Это доставит тебе неприятности.

Ее тонкие пальцы нервно крутили золотую брошь на кимоно. Ироническая улыбка появилась на губах.

— Вот какие вы, мужчины! Всегда разыгрываете сильных героев, а когда доходит до дела, оставляете беспомощную женщину одну. Я не думала, что ты такой же, как и другие...

Она с разочарованным видом проводила меня до прихожей.

— Не беспокойся, делай то, что можешь,— сказал я.

— А что я могу? Это ты мне можешь сказать?

— Одну минуту,— проговорил я.— Значит, неизвестная женщина позвонила тебе вчера и сказала, что против того, чтобы ты получила хоть одно су из состояния Бервиля? И потому хочет тебя убить?

— Да,— кивнула Элиан.

Она не могла понять, к чему я клоню.

— О’кей! — продолжал я.— Тогда иди, ложись спать и пусть тебе приснится сладкий сон. Отныне ты в безопасности, с тобой ничего не случится, причина беспокойства отпала. Потому что ты все равно не получишь ни одного су из состояния Поля. За два дня до смерти он составил новое завещание.

Я насмешливо улыбнулся, повернулся и оставил ее с раскрытым ртом. Закрыв за собой дверь, я, насвистывая, стал спускаться по лестнице. У меня было такое чувство, что хотелось самому себе пожать руку.

На улице продолжал идти снег, но снежинки стали тяжелыми и мокрыми и на земле превращались в грязную кашу, которую мчавшиеся автомобили разбрызгивали на брюки пешеходам. Защищаясь от холода, я поднял воротник плаща и бесцельно побрел по улицам.

Я не представлял, что буду делать дальше. И в то же время твердо знал, что наступило время что-то предпринять. .Необходимо поджечь фитиль, чтобы вызвать взрыв. Но где, как и чем? Этого я не знал. У меня складывалось такое впечатление, что я в сотый раз иду на ощупь той же дорогой, снова и снова прохожу мимо скрытого входа и не могу его найти. Во мне медленно поднималось чувство раздражения.

Все детали дела отпечатались в моем мозгу, но еще довольно расплывчато, и я их видел как через молочное стекло, однако контуры проглядывали уже отчетливее. Я ужё знал, какова будет картинка, если все кубики расставить по местам.

Круг знакомых Бервиля распадался на несколько групп. Как он относился к этим группам? Кто к какой группе, принадлежит? Кто был за него, кто против? Сколько актеров участвовало в этом спектакле? Семь? Миранда, Мальт, Болдуис, Рита, доктор Сараулт, Алекс и Элиан. Больше, пожалуй, никто. Убийцей был один из семи. До этого вывода все было ясно.

Определенно еще одно: исключая одного или двух человек, все были против Бервиля. Но вопрос: действовали ли они вместе или поодиночке?

Миранда, Мальт и Болдуис, в этом я мог быть уверен, принадлежат к одной банде, но смертельный выстрел ни один из них сделать не мог. Рита, напротив, не могла стрелять в сквере, потому что в это время летела в самолете, выстрелить же в квартире Поля она могла. И все-таки я в это не верил. Тот, кто мог при приглушенном свете настольной лампы на расстоянии семи ярдов попасть в затылок, тот должен обладать большим хладнокровием и иметь опытную руку. Женщина не могла бы этого сделать. Стоит лишь вспомнить, как неловко она вела себя вчера в «Карлтоне», держа направленный на меня пистолет, который забыла снять с предохранителя.

Если исключить всю четверку, то получается, что убийцей мог быть либо Алекс, либо доктор Сараулт, либо Элиан. Но все трое в момент убийства ужинали в квартире Элиан.

Я ловил себя на том, что, к величайшей моей досаде, я на самом деле, по-видимому, втрескался в Элиан. Правда, применив свою тактику, я поступил грубо, но это ни в коей мере не изменило моих чувств к ней.

Мне пришло в голову, что я знаю о ней только то, что она хороша, что ее темно-каштановые волосы нежно обрамляют лицо, а шелковистые ресницы оттеняют глаза. Но что скрывается за ее лбом, о чем она думает,— об этом я не имел ни малейшего представления.

Я ломал голову над анонимным телефонным звонком к Элиан. Незнакомкой определенно была Рита. Такого томного глубокого голоса не могло быть больше ни у кого. Но если мои мысли в отношении Риты были правильными, тогда этот звонок вообще не имел никакого смысла. Меня ни на минуту не оставляла одна мысль: а что если Элиан действительно не имеет понятия о существовании Риты? Как тогда объяснить, что бланк с грифом бюро Алекса лежал под пудреницей Риты в ее номере в отеле? Этот вопрос мне необходимо было выяснить как можно скорее.

Я направился к ближайшей почте, вошел в телефонную будку, позвонил в фото «Стар-экспресс» и попросил Колетту. Мне сказали, что ее нет в ателье. По всей вероятности, она находится в гараже, где стоит ее машина. Я повесил трубку, выбежал на улицу, схватил такси и поехал к гаражу.

Колетта сидела на скамейке возле заправочной и чистила апельсин.

— Хелло, девочка, значит, так ты работаешь? — спросил я и сел с ней рядом.

Она протянула мне половину апельсина и ответила, что уже полчаса ожидает свою масляную помпу.

— Ты можешь позвонить за меня? — спросил я.

— Хорошо, но почему именно я?

— Потому что это должна быть женщина.

— А что я должна сказать?

— Все- очень просто: ты телефонистка из отеля «Карлтон». Сделаешь вид, будто звонишь оттуда. Попроси мадемуазель Лендри. и передай ей, что мадам Сорас просила извинить ее, но завтра к чаю она прийти не может.

— Значит, мадам Сорас живет в «Карлтоне»?

— Да.

— А что я сделаю потом?

— Потом ты должна поговорить с мадемуазель Лендри. Я хочу выяснить, знают они друг друга или нет.

— А если нет?

— Тогда скажи, что ты ошиблась и повесь трубку.

Мы встали, зашли в контору и попросили у заправщика разрешения позвонить. После того как я нашел номер Элиан, Колетта набрала его. Я стал прислушиваться к их разговору.

Раздался голос Элиан.

— Мадемуазель Лендри? — спросила Колетта.

— Да.

— Я с коммутатора отеля «Карлтон». Мадам Сорас просила вам передать, что не сможет прийти завтра к чаю и просит ее извинить.

Какое-то мгновение на другом конце провода молчали, потом Элиан возразила:

— Должно быть, вы ошиблись, мадемуазель, я не имела такого уговора с мадам Сорас.

Колетта беспомощно посмотрела на меня. Я жестом дал ей понять, что она должна настаивать на своем.

— Но мадам Сорас настоятельно просила вам позвонить.

— Послушайте, мадемуазель, во-первых, мадам Сорас ни вчера, ни позавчера я не видела, а значит, и не могла с ней договориться, а во-вторых, сегодня в половине второго мы с ней вместе обедали, поэтому мадам Сорас могла бы сама принести мне извинения.

Элиан повесила трубку.

Стало ясно: обе не только знали друг друга, но и встречались.

Стемнело. Ветер свистел по улицам. В лучах автомобильных фар плясали снежинки. Откуда-то доносилось бренчание рояля. Играли «Молитву старой девы».

Я наскоро выпил чашку горячего кофе, затем позвонил в бюро Дульби. Они еще не получали ответа из Чикаго и Касабланки. На углу рядом с гимназией я купил пакет горячих каштанов, затем, проталкиваясь через толпу, спустился к метро. Был конец рабочего дня. Перроны были заполнены. Из туннеля, погромыхивая, приближался поезд. Позади меня образовалась толкучка. Я хотел отойти от края, и тут случилось... Толчок в мою спину, я потерял равновесие и упал с высоты полутора ярдов на рельсы, в то время как слева на меня надвигалась, скрипя и пыхтя, гигантская туша электропоезда. «Боже мой! Вот я и попался этим свиньям!» Послышались женские крики, заскрипели тормоза, и я увидел приближающуюся ко мне рельсу высокого напряжения. Всем телом я резко рванулся, чтобы не прикоснуться к ней, сделал невероятный поворот и распластался, вытянув руки вперед, вжавшись в грязный и мокрый гравий между рельсами.

Порыв ветра, мощный рев, шипение — и поезд пронесся надо мной. Неожиданно я почувствовал тяжелый удар в левое плечо. Множество разноцветных звезд заплясало перед моими глазами...

Холодные капли падали мне на шею. Мне было холодно. Чья-то рука скользнула по моему телу. Слышались голоса и гудки автомобилей. На моих губах ощущался привкус крови.

— Не двигайтесь. Дело не так плохо,— произнес кто-то около меня.

Чуть приоткрыв глаза, я сквозь щель между ресницами расплывчато увидел окружающее. Надо мной склонилось чье-то лицо: врач. Он прикладывал фонендоскоп к моей груди.

Снег все еще падал. Любопытные прохожие образовали круг у моей скамейки. У газового фонаря беседовали с работниками метро двое полицейских. Я опять Закрыл глаза. Меня подташнивало.

У тротуара затормозила машина.

— Сюда! — крикнул кто-то.

Послышались шаги. Меня положили на носилки. Затем внесли в машину. Где-то звучала музыка...

Потом больничная сестра указала мне постель, написав на дощечке «Макс Тартер». Этим именем я назвался.'

У меня было сотрясение мозга, и мне пришлось бы пробыть в больнице трое суток. Правая ключица была вывихнута, а левая рука — в гипсе.

За столом несколько выздоравливающих играли в карты. Я спросил их, можно ли отсюда позвонить, минуя больничный коммутатор. Они сказали «да», и самый молодой из них встал и проводил меня. Мы спустились в подвальное помещение, где у входа в читальный зал была будка телефона-автомата.

Я сунул монету, позвонил Джойсу и рассказал ему о своем приключении. Сообщил я ему и о том, что лежу здесь под именем Макса Тартера, и попросил сейчас же приехать.

На обратном пути провожатый показал мне дверь в овощехранилище и объяснил, что отсюда можно незамеченным выбраться на улицу, если нет увольнительной от врача.

Через четверть ласа появился Джойс. Он крикнул:

— Жив, курилка! Когда-нибудь они разделаются с тобой!

Мы вышли в коридор. Я оглянулся. Никого вблизи не было. Мы побежали к подвалу, спустились туда и через пролом в ограде выбрались на улицу. Миновав сугробы, мы нашли место, где Джойс оставил свою колымагу, и укатили.

В половине двенадцатого я наконец-то очутился в кровати. Прежде чем потушить настольную лампу, я бросил взгляд на календарь. Сегодня была пятница, 12 января...