Они ехали домой. Дорога тянулась в гору между смутно чернеющими по обе стороны деревьями, казавшимися удивительно таинственными под звездным небом. Линда сжалась в уголке на переднем сиденье.

Она ничего не говорила, но Джон ощущал исходящую от нее враждебность, ясно представляя все ее сомнения. «Как же мне выпить?» Вот что ее беспокоило. «Когда мы вернемся домой, он наверняка запрет джин под замок». Или она уже это предусмотрела? Купила в Питсфилде бутылку и спрятала у себя в комнате.

Впервые Джон Гамильтон утратил всяческую надежду. Раньше, даже несмотря на то, что ее тяга к спиртному все усиливалась, у него не проходило ощущение, что надо только как следует постараться, найти к ней правильный подход,— и жизнь снова станет нормальной. Она почувствует себя лучше настолько, что согласится показаться врачу... Или хуже до такой степени, когда уже не ему одному и даже не ей придется принимать решение.

Но сейчас он даже не мог думать о последнем, потому что чувствовал, что его оставляют силы. Да, он стал походить на выжатый лимон, его воля парализована. Он станет драться насмерть из-за этой работы. Он это знал.

На этот раз ему необходимо собраться со всеми силами, найти какие-то скрытые резервы для последнего сражения. А у него ничего не осталось. Ему было решительно наплевать, что думают о нем Кейри, или вообще в деревне. Его не волновало, допьет ли Линда остатки джина или не станет его трогать. И даже к своему творчеству он утратил интерес...

Картины? Черт с ними. Пусть все провалится в тартарары! Все!

Вот уже и жилище Фишеров. Он круто повернул у вершины холма. Они почти были дома.

Линда неожиданно сказала:

— Я завтра же пойду к ним и скажу, что я солгала, что ты меня ударил.

А когда он ничего не ответил, она сказала более агрессивно:

— Я ведь просто излагала им свою точку зрения. Ведь в этом нет ничего плохого, не так ли? В конце концов, ты наверняка весь вечер старался перетащить их на свою сторону, а они мои друзья. Разве я не имею права поделиться со своими друзьями своими заботами, когда речь идет о таком важном деле, как это...

— Линда...

— И нужно же мне было как-то объяснить свою ссадину под глазом. Наверно, я могла бы сказать, что упала, пробираясь в темноте в лесу. Но об этом я не подумала. Честное слово, не подумала... Мне нужно было объяснить, что все супруги иногда ссорятся, ну и я...

Перед ними зачернел дом. Она всюду погасила свет, и строение казалось мрачным, не жилым.

Она продолжала:

— Никак не могу понять тебя. Ты вечно говорил, что они тебе не нравятся. Повторял, что они нудные, скучные, «зачем мы -должны ездить к этим неприятным Кейри»... Вот, что ты постоянно твердишь.

Он завернул на подъездную дорогу.

— Ты поставь машину на место. А я выйду. Мне нужен свежий воздух.

Не дождавшись, когда машина остановится, она выскочила из нее и побежала к кухонной двери.

Черт с ней, подумал Джон. Не спеша, страшно отрешенный от самого себя и от всего окружающего, он завел машину в гараж, закрыл дверь и тихонько постоял несколько минут, вглядываясь сквозь чернеющие стволы яблонь на темнеющую вдали громаду леса. До него донесся слабый крик, напоминающий человеческий. Филин?

Он вошел в дом через темную кухню. В холле тоже было темно. Включив свет, он первым делом посмотрел на бутылки с джином и бурбоном. Их содержимое осталось на прежнем уровне. Долила ли она туда воды? Или же у нее наверху была вторая бутылка джина? Скорее всего последнее.

Он почти физически ощущал, как она бродит поблизости. Сел в кресло. Вскоре ее шаги раздались на лестнице. Дополнительная порция спиртного на какое-то время отрезвила ее. Так с ней случалось.

Она причесалась, подмазалась, но ссадина под глазом стала заметнее, ее не могла скрыть никакая пудра. На губах у Линды блуждала виноватая улыбка.

Автоматически включилась его «аналитическая машина». Была ли ее улыбка вызвана сознанием того, что ей удалось его перехитрить, спрятав джин наверху, или же она готовилась к атаке?

Она подошла к нему и присела на ручку кресла, нежная, любящая, как будто ничего не было.

— Ты ведь больше на меня не сердишься, да? Обещаю тебе все уладить. Ведь я им сказала, что выпила. Так что теперь мне будет очень просто сказать, что я не соображала, что молола, и что у меня в голове все перемешалось и...

Она погладила его по волосам.

Он поднялся:

— Ради Бога, Линда. Давай ложиться спать..

Она слезла с ручки кресла, положила ему руки на

плечи, продолжая улыбаться все той же виновато-таинственной улыбкой.

— Дорогой, мы скоро ляжем спать, но не сейчас. Сначала мне надо что-то тебе сказать.

Несомненно сигнал опасности!

— Это нечто крайне важное. Но ты должен отнестись к этому разумно. Должен понять, что бывает время, так всегда бывает в браке, когда ты один не можешь реально оценить ситуацию, когда... Дорогой, я позвонила Чарли Рейнсу...

Он на мгновение утратил дар речи.

— Я позвонила ему домой. Сказала, что ты был страшно взбудоражен письмом, что ты просил меня договориться о встрече, потому что тебе было необходимо уйти. Так что всё устроено. Вы встретитесь с ним завтра в шесть часов в «Барберирум» за коктейлем. Только вдвоем, и всё Спокойно обговорите. Ты можешь ехать в два часа, на этом поезде ты приедешь как раз вовремя.

«Поверь мне,— всплыло у него в памяти.— Только этот раз. Это так важно...»

Выходит, уже тогда, через пять минут, после того, как он сообщил ей новость, она уже успела обдумать весь план действий. Так вот почему она отказалась сразу ехать в гости! Чудовищность ее обмана, беспримерное предательство пробудили в нём ярость, оттеснившую и пустоту, и чувство потерянности. И дело было не только в этом. Глядя на нее, улыбающуюся, уверенную в одержанной победе, он впервые понял то, что ему раньше никогда не приходило в голову. Она его презирала. Под всем этим, притворным наслоением — «Дорогой Джон, помоги мне! Что бы я делала, если бы не ты?» — она вообще с ним не считалась; он был куском податливой глины в её руках, которую она могла лепить по своему капризу. «Я устала от Нью-Йорка, я бы хотела пожить в деревне. Я его заставлю отказаться от этих «Рейнс и Рейнс». Вот как ей это представлялось в Нью-Йорке. А теперь она рассуждает иначе: «Мне нужны эти деньги, здесь мне всё опротивело. Я заставлю его вернуться назад».

Разумеется, если бы она не была пьяна, она не стала бы действовать столь откровенно, но всё равно суть дела от этого бы не изменилась. Все его прежние мысли отошли на второй план. Не помня себя от злости, он решил: «Я немедленно позвоню Чарли, скажу ему, что жена была пьяна, а его работа может катиться ко всем чертям».

Но он сразу понял, что не решится на подобный шаг. Это не телефонный разговор. В Нью-Йорк ему все равно придется ехать. К гневу примешалось новое, почти расчетливое сознание того, что после всего происшедшего он уже ей ничего не должен, что наконец-то он от нее освободился.

Он усмехнулся.

— Ты сообразительна, не так ли?

— Нет, не сообразительна. Просто разумна, только и всего. Разумна за нас обоих. Мне понятна твоя гордость. Не сомневайся, я говорю правду. Ты скорее умрешь, чем признаешь, что критики были правы. Это естественно. Но на самом деле, в глубине души ты знаешь, что это ничего не даст. Из тебя не получится звезды. У тебя нет таланта. А все потерять из-за какой-то глупой гордости! Отказаться от единственного хорошего предложения, которое больше никогда не...

Неожиданно он потерял над собой контроль и ударил ее наотмашь по губам.

Она жалобно вскрикнула, закрыла руками нижнюю часть лица, глядя на него со страхом, недоверием и злобой.

Он впервые поднял на нее руку, но не испытал сейчас раскаяния. Скорее какое-то облегчение.

— О’кей, не потребуется давать объяснения у Кей-ри. И твоя эффектная речь стала куда ближе к истине.

Она испуганно попятилась назад, упала в кресло, все еще закрывая рот руками.

— Ты меня ударил,—сказала она.

Он медленно подошел к бару и налил себе полстакана бурбона.

— Джон! — голос у нее дрожал,— Джон!

Он не обернулся.

— Джон, ты хочешь сказать, что все еще не согласен на это место?

Он повернулся, держа в руке стакан.

— А как ты думаешь?

— Но ты должен!

Теперь на ее лице не отражалось ничего, кроме паники.

— Тебе придется. Я уже сказала Чарли Рейнсу, что ты согласен. Мы должны ехать в Нью-Йорк. Я не могу тут оставаться. Не могу, не могу...

— Поезжай, раз тебе тут не нравится. Я ничего не имею против. Уезжай.

Она встала, чуть не упав, запутавшись в пышном подоле своего зелёного платья, и подбежала к нему. Вцепившись в него обеими руками, она начала судорожно гладить рукава его пиджака. Он мог бы ее оттолкнуть, но он этого не сделал, наслаждаясь новым чувством свободы от неё. Пусть себе хватает, вешается ему на шею, ласкается. Какое это имеет значение?

— Джон... может быть, я неправильно поступила. Возможно, мне не следовало звонить. Не знаю. Это было такое трудное решение. Я не знала, что предпринять. Но... но если я поступила неправильно, прости меня. Понимаешь, если бы ты только знал...

Она обвила его шею руками, прижалась к его груди, ее волосы касались его щек. В свете настольной лампы он мог ясно различить седые волосики на ее висках, мертвые, тусклые... Ее теплое мягкое тело прижималось к нему с такой доверчивостью. Он подумал, не веря в реальность своего собственного предположения: она думает, что еще способна меня обольстить.

И тут, отталкивая ее, он внезапно почувствовал, что на него снова нахлынула волна жалости.

— Джон, прощу тебя, послушай.

— Я слушаю.

— Ты должен выслушать. Мы здесь больше не можем оставаться. Я согласна, не надо этого места. Если тебе не нравится, не по душе эта работа, не бери ее. Но все равно мы не можем здесь оставаться, нам необходимо уехать. Куда-то в другое место.

Она подняла, голову. Ее лицо с припухшей ссадиной под глазом находилось в нескольких дюймах от него.

— Это Стив,— прошептала она,— Стив... Понимаешь? Стив Риттер.

— Стив? — недоуменно переспросил он.

— О, я давно хотела тебе сказать. Десятки раз. Я говорила, Джон сумеет мне помочь. Но не могла. Мне было так стыдно. Я...

— Линда.

— Я не хотела, чтобы это случилось.

Теперь она смотрела ему прямо в глаза отчаянным, опустошенным взглядом.

— Клянусь, я не хотела. Ты и сам знаешь. Знаешь, что я люблю только тебя одного. Но каждый раз, когда ты уходил от меня из дома, когда ты пропадал с детьми, являлся он. Я ему говорила. Говорила, что он мне не нужен. Но это было выше моих сил. Он... даже сегодня, когда я вернулась из Питсфилда, он ждал. И до того, как ты вернулся...

Она снова спрятала лицо у него на груди.

— Это как болезнь. Это... Ты подумал, что я наверху принимала .душ, а он... Ох, Джон, ты должен увезти меня отсюда. Миссис Риттер все узнает. Ты ведь знаешь, как она подозрительна в отношении, мужа. Они все узнают. Ох, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!

Стив Риттер? Образ отца Бака мелькнул у него перед глазами: синие джинсы на узких бедрах, голубые глаза насмешливо следят за каждым его шагом. Итак, Стив Риттер... И тут же, прежде чем он почувствовал ярость, отвращение, унижение, пришла спасительная мысль: «Я же видел, как она проезжала в машине, когда играл с ребятишками, и сразу отправился домой. Пришёл сюда самое большое через десять минут после нее. Она же снова врет. Это всего лишь новый ход. Поскольку все остальные оказались неудачными, у нее Хватило изобретательности и бесстыдства придумать все это».

Он начал!

— Но, Линда...

И замолчал. А откуда у нее на руке золотая браслетка, которую он видел утром? До этого у нее не было этой драгоценности, и она её поспешно сняла и сунула себе в карман, как только он вошел в комнату. Подарил ли ей Стив эту вещь? Если да... Нет, не надо сейчас думать об этом... Какой толк? Возможно, это была действительно ложь, возможно и нет. Однако в настоящее время это утратило всякое значение, потому что теперь он твердо знал, как ему следует поступить. Наконец-то она его вынудила к действиям, победив в нем жалость и нерешительность.

Он оттолкнул ее от себя, довел до стула, на который она послушно опустилась, закрыв лицо руками.

— О’кей, Линда, я скажу тебе, что сделаю.

— Да... да...

— Завтра я поеду в Нью-Йорк. Поговорю с Чарли Рейнсом. Откажусь от этого места и позвоню Маку Аллистеру.

Она быстро вскинула голову.

— Нет, Джон, нет.

— Расскажу ему все. После этого либо он мне рекомендует хорошего врача в этих местах, либо... (он не решился добавить «если ты не наврала мне про Стива Риттера»)... мы уедем в Нью-Йорк и Мак сам возьмется за твоё лечение. Таковы мои условия. Коли они тебе не нравятся, ты можешь ехать отсюда ко всем чертям и разрешать собственные проблемы по-своему.

На ее лице была смесь паники и недоверия, как будто она никак не могла поверить в серьезность его слов и намерений, как будто мысль о том, что он взбунтовался, не укладывается у нее в голове.

— Но Джон, ты же знаешь, что я не пойду к врачу. Я тебе об этом говорила.

— Одно из двух: или ты пойдешь, или...

— Но я не больна. Ты что, сошел с ума?Со мной ничего не случилось, ничего. Ты один все время что-то придумываешь, заставляешь меня в чем-то признаваться, искажаешь факты и сам меня толкаешь на этот путь.

Она вскочила со стула. Лицо ее превратилось в упрямую угрожающую маску.

— Если ты будешь продолжать говорить о. докторах, я поднимусь наверх и допью остальное. Я спрятала бутылку и допью ее.

Он понял, что она бросила на стол свой последний козырь. Никогда раньше она не признавалась в своем тайном пристрастии к алкоголю. Даже когда он находил у нее бутылки, она от всего яростно отпиралась. Спрятанная бутылка постоянно оставалась невысказанной угрозой. И вот теперь она открыто говорила об этом. Она воображала, что встряхнет его и даже сейчас заставит поступить по своему желанию. И если на ее слова смотреть с такой точки зрения, она достойна жалости.

Но все это не меняло сути дела.

— О’кей,— сказал он,— иди и пей свое зелье.

И тут она сникла. Медленно, как дряхлая старушка, она опустилась на стул.

— Значит, ты не согласен принять это предложение?

— Не согласен.

— И ты не хочешь отсюда уезжать, несмотря на Стива?

— Я не верю тебе.

— Ты мне не веришь? — Она сухо рассмеялась: — Так вот оно как? Забавно... Воистину забавно. Ты мне не веришь... И ты обратишься к врачу либо тут, либо в Нью-Йорке?

Она принялась плакать.

— Ол райт,— наконец сказала она,— я пойду. К кому угодно. Я на все согласна. Но ты не имеешь права меня бросить. Куда я пойду? Что буду делать? Нет, ты не можешь, не можешь!..

В ее голосе звучали истерические нотки, а поскольку он прислушивался именно к голосу, а не к словам, то почувствовал, что сеть вокруг него затягивалась. Несколько минут тому назад он без всякого основания подумал о возможности избавления. Но ничего не изменилось. Он был в западне. Сейчас он обязан показать ее психиатру, попробовать помочь ей стать нормальным человеком. Если только он этого не сделает, если он уступит либо из-за мягкотелости, либо из-за усталости, его до конца дней будет мучить совесть.

Так или иначе, но кое-чего он все-таки добился. Гораздо большего, чем мог рассчитывать. Или нет? Как-то она поведет себя завтра?

А пока вернулось чувство опустошенности, крайней усталости. К этому времени, видимо, она тоже почувствовала страшную усталость, потому что замолчала и села, откинувшись на спинку стула.

Он помог ей подняться с места и отвел наверх по лестнице. Она разделась и пошла в ванную. Ему казалось, что больше она не пила, но полной уверенности не было. Улегшись в постель, она заснула моментально.

Он с ужасом подумал, что пожизненно приговорен к этой женщине. Ему захотелось хоть несколько часов побыть одному. Он собрался было перейти в спальню для гостей. Но во сне ее лицо было таким детски наивным, обиженным и несчастным. Даже ссадина под глазом выглядела невинной и забавной, совсем как шишка у напроказившей девчонки. Она всегда безумно боялась спать в одиночестве. Она могла проснуться среди ночи. Ладно...

Выйдя из ванной он осторожно улегся, стараясь не потревожить ее, и погасил свет.

«Стив Риттер»,— подумал он.

И тут неожиданно перед его глазами всплыла картина их первой встречи с Линдой. У Паркинсонов. Она пробивалась сквозь толпу гостей, одетая в белое платье, волосы у нее были забраны в «конский хвост», кажется так называется эта прическа? Выглядела она необычайно потерянной и застенчивой, и в то же время свежей, как весенний цветок, такой не похожий на всех остальных.

— Хэллоу.

— Хэллоу.

— Вам нравится здесь?

— Не особенно.

— Разве не все такие приемы ужасны?

Она посмотрела на него своими грустными зелеными глазами:

— Не могу понять, зачем только на них ходят люди? Все такое ненатуральное, надуманное, все приглашенные изо всех сил стараются произвести особенное впечатление. Мир без подобных приемов. Подумайте, как это было бы здорово!

Неужели уже тогда она притворялась?

Он повернулся на бок, но долго не мог заснуть.

Чтобы снова обрести покой, он подумал о детях.