В среду, довольно рано утром, я сидел на кухне, разложив перед собой номер «Таймс», но фактически не видя его, потому что мысленно планировал свой день, одновременно расправляясь со второй чашкой кофе, когда Фриц вернулся от входной двери и сказал, что Фред Даркин хочет меня видеть. Я терпеть не могу, когда мне мешают пить мои два последних и здоровых глотка утреннего кофе, поэтому я только кивнул и закончил завтракать.

Когда я вошел в контору, Фред сидел в кресле, грозно хмурясь на собственную шляпу, валявшуюся на полу, куда она свалилась при неудачной попытке набросить ее на одну из шишечек на спинке моего кресла. Фред вечно промахивался.

Я поднял шляпу и протянул ее ему со словами:

— Поспорим на доллар, что вы не сумеете сделать это один раз из десяти возможных.

Он покачал головой, своей большой ирландской головой.

— Нет времени. Я на работе. Могу ли я видеть Вульфа?

— Вы чертовски хорошо знаете, что нет. До одиннадцати часов мистер Вульф является садоводом.

— Да, но у меня особый случай.

— Недостаточно особый, чтобы нарушить порядок дома. А что, наш хромоножка насыпал вам в глаза песку? Почему вы у него не на хвосте?

— Я сменяю Дженни в девять часов.

Даркин схватил свою многострадальную шляпу за поля, зажмурил один глаз, прицелился и метнул ее на спинку моего кресла. И опять он промахнулся на целую милю... Он хрюкнул от огорчения.

— Послушайте, Арчи. Это уже пустая трата времени.

— Так в чем же дело?

— Вот в чем. Вы поручили нам втроем установить за ним круглосуточное наблюдение. Когда Вульф так тратит деньги, значит, задание важное и ему действительно надо знать жизненную программу этой птицы. Вы также разрешили нам свободно пользоваться такси и всем остальным, если понадобится. Повторяю: это бессмысленная трата времени и денег. Чапин живет в шестиэтажном доме с лифтом на Перри-стрит. Он — на пятом. За домом большой двор с парой деревьев, кустарником, а весной он полон тюльпанов. Но дело в том, что во дворе стоит другой дом, фасад которого выходит на Одиннадцатую улицу. Дом этот построен тем же хозяином, так что каждый, кто хочет, из дома на Перри-стрит может пройти черным ходом, пересечь двор и выйти на Одиннадцатую улицу. Они могут вернуться тем же путем.

Вот и получается, что, расположившись в табачной лавке на противоположной стороне Перри-стрит, откуда мне прекрасно видно 203-й, я чувствую себя таким же полезным, как у одного из выходов с Янки-стадиона, где мне поручено было наблюдать за женщиной в черной шляпке.

Я пришел сюда не потому, что проштрафился. Мое единственное несчастье — мой честный характер. Я хочу повидать Вульфа и спросить у него, за что он мне платит деньги?

— Хорошенькую вы обрисовали картину. По-моему, похоже, что нет иного выхода из этого положения, как поставить еще трех человек на Одиннадцатую улицу. Но придется оплачивать это. Шесть хвостов за одним калекой...

— Обождите минутку! — Фред махнул рукой на меня.— Это еще не все. Вторая неприятность в том, что против нас ополчился полицейский регулировщик на углу. Мы загородили всю улицу. За этим калекой слишком много хвостов. Есть один человек из отдела убийств и невысокий тип в коричневой шляпе и в розовом галстуке. Он может быть одним из людей Баскома. Я его не узнаю.

Возьмем пример. Вчера после полудня к 203-му дому подъехало такси и остановилось перед входом. Через минуту появился Поль Чапин и сел в такси. Вы бы посмотрели, какой тут начался ажиотаж! Тут появилось второе свободное такси, я прыжком опередил городского «дика», и ему пришлось бежать полквартала, пока он не нашел себе машину. Баскомский баловень сел в машину, которая его, по-видимому, ожидала.

Мне так и хотелось крикнуть Чапину, чтобы он минутку подождал, пока мы не выстроимся в линию, но в этом необходимости не было. Все было в порядке, его шофер ехал медленно, и никто из нас его не потерял. Он отправился в Гарвард-клуб и оставался там пару часов, потом возвратился к себе домой, а мы все следовали за ним. Три машины!

— Звучит великолепно.

— У меня появилась идея, пока мы ехали в этой процессии. Почему бы нам не подружиться? Вы возьмете еще одного человека, тогда он, да Баском, да городской «дик» смогут взять на себя Одиннадцатую улицу, а мы втроем останемся на Перри-стрит и места будем занимать мало. Как идея?

— Не годится.

Я поднялся и в третий раз протянул ему шляпу.

— Вульф не станет пользоваться никакими данными из вторых рук. Я возьму трех человек из «Метрополитен», и мы перекроем Одиннадцатую улицу. Вульф хочет зажать Чапина кольцом так туго, как затягивают барабан. Бегите и не упустите его. Я свяжусь с Баскомом, может, он отзовет своего наблюдателя. Теперь удирайте!.. О, ну ладно. Один бросок. Четвертак на дайм, идет?

Фред кивнул, принял более удобную позу и метнул шляпу. На этот раз он был близок к цели, на десятую долю секунды шляпа повисла на верхушке кресла, затем слетела. Даркин выудил из кармана десятицентовик, протянул его мне и ушел побежденный.

Сначала я было подумал подняться в спальню к Вульфу и получить его согласие на наблюдение за Одиннадцатой улицей, но было всего лишь 8.30, а я становился полубольным при виде того, как он, сидя в постели под черным шелковым одеялом, пьет шоколад, не говоря уж о том, что он наверняка подымет крик.

Поэтому я соединился с агентством «Метрополитен» по телефону и сообщил им суть задания. Я не представлял себе, зачем это Чапину было решаться на фокусы, подобные запасным выходам.

После этого я несколько минут ломал себе голову над вопросом, по чьему заданию работает Баском, и решил на всякий случай попробовать выяснить это по телефону. Но мне никто не ответил.

В итоге я несколько запоздал с выполнением собственного расписания, и мне пришлось схватить пальто и шляпу и отправиться в гараж за «родстером».

Накануне во время моих скитаний я собрал кое-какие факты о деле Дрейера.

Юджин Дрейер, комиссионер по купле-продаже картин, был найден мертвым утром в четверг 20 сентября в бюро при своей галерее на Медисон-авеню. Его тело было .обнаружено тремя полицейскими, которым пришлось взломать дверь. Он был мертв уже около двенадцати часов. Причиной смерти было отравление нитроглицерином. После расследования полиция пришла к заключению, это самоубийство, и на дознании это было подтверждено.

Но в понедельник все члены «Лиги» получили второе «предупреждение». Это «предупреждение» звучало следующим образом:

Вульф нашел, что это «предупреждение» лучше первого, потому что оно короче и в нем имеется пара удачных строк.

Я поверил ему на слово.

Сразу же после этого начался настоящий ад. Они полностью позабыли о «глупой шутке» и с воплями осаждали полицию и прокуратуру, требуя, чтобы Поль Чапин был немедленно арестован. Версия о самоубийстве Дрейера была начисто отвергнута.

Хиббард был перепуган не меньше остальных, возможно, даже больше, но он все же был против обращения в полицию.

Единственными, у которых, кажется, не развилась дрожь в коленях, были доктор Бартон и Леопольд Элкас, хирург.

Мы с Элкасом договорились встретиться в среду утром в девять тридцать, но я вышел из дома рано, потому что хотел заехать на Пятьдесят шестую улицу, чтобы посмотреть галерею Дрейера, где все это произошло.

Теперь это была уже не галерея, а книжный магазин. Пожилая особа с бородавкой около уха была со мной любезна и разрешила мне все осмотреть. Но немного было того, на что можно было посмотреть. Маленькая комната, где в среду вечером проводилось совещание, а на следующее утро было найдено тело мистера Дрейера, по-прежнему оставалась конторой.

Я позвал женщину, и она вошла в контору. Я указал на дверь в задней стене и спросил:

— Не могли бы вы мне сказать, не дверь ли это кладовки, где мистер Дрейер держал различные спиртные напитки?

— Мистер Дрейер?.. Ах... Это тот человек...

— Человек, который покончил с собой в этой комнате. По-видимому, вы этого не знали?

— Да, действительно...

— Благодарю вас, мадам.

Я вышел на улицу и сел в «родстер».

Леопольд Элкас был печальным человеком. Он был среднего роста, с крупной головой и большими руками, с суровыми черными глазами, взгляд которых уходил от вас не вверх, не вниз и не в сторону, а как бы в глубину его головы.

Он предложил мне сесть и заговорил:

— Понимаете, мистер Гудвин, я согласился встретиться с вами только из любезности к своим друзьям, которые меня об этом просили. Я объяснил мистеру Фаррелу, что не присоединяюсь к предприятию вашего работодателя и не буду оказывать никакой помощи.

— Доктор Элкас, я знаю, что вы и пальцем не пошевелите, чтобы дать материалы, изобличающие Поля Чапина. Но в деле Дрейера вы мой единственный источник информации из первых рук. Как я понял, второй человек, эксперт по картинам, возвратился в Италию.

Элкас кивнул.

— Мистер Сантини отплыл некоторое время тому назад.

— Значит, остаетесь только вы. Думаю, что нет смысла задавать вам множество хитроумных вопросов. Почему бы вам просто не рассказать мне, как это все было?

Он опять грустно улыбнулся.

— Полагаю, вам известно, что двое или трое из моих друзей заподозрили меня в том, что я солгал, выгораживая Чапина?

— Да-а... Это так?

— Нет. Я не стал бы ни топить его, ни выгораживать вопреки истине... История, мистер Гудвин, такова: вы, разумеется, знаете, что Юджин Дрейер был моим давнишним другом. В колледже мы учились вместе. До депрессии его дела в художественной галерее шли превосходно. Даже я изредка приобретал через него кое-что. Шесть лет назад я дал ему выгодный заказ на три картины Мантеньи — две маленькие и одну побольше. Цена была сто шестьдесят тысяч долларов. Картины были во Франции. В то время Поль Чапин как раз находился в Европе, и я написал ему, попросив посмотреть на картины. Получив его ответ, я и сделал заказ. Я полагаю, вы знаете, что в течение десяти лет Поль Чапин пытался стать художником. Его картины были интересны, но не хороши. Мне говорили, что он потом нашел себя в литературе,— сам я романы не читаю.

Картины прибыли в то время, когда я был завален работой и не мог заняться тщательным изучением. Я получил их и оплатил стоимость. Но с самого начала они не приносили мне радости. Сколько раз я пытался уго? ворить себя, что они великолепны, но, поглядев на них, убеждался в противном. Поначалу я не подозревал подделку, просто я не мог с ними свыкнуться. Но несколько замечаний, сделанных специалистами, заставили меня задуматься. В сентябре, более двух месяцев тому назад, в нашу страну приехал Энрико Сантини, который знает Мантеньи не хуже, чем я знаю человеческие недуги. Я попросил его посмотреть на мои «шедевры», и он заявил, что это подделка. Более того, он сказал, что знает источник их происхождения — безусловно талантливого мошенника в Париже — и что совершенно невозможно, чтобы какой-либо солидный комиссионер мог бы попасться на эту удочку.

Мне думается, что именно эти пять лет внутренней борьбы с картинами более, чем что-либо иное, заставили меня действовать так, как я это сделал с Дрейером. Обычно я бываю очень слаб в проявлении неудовольствия и тем более жестокости, но в этот раз во мне колебаний не было. Я сказал Юджину, что желаю немедленно вернуть ему картины и получить мои деньги обратно без замедления. Он сказал, что у него нет денег, и я знал, что это правда, так как на протяжении последнего года неоднократно ссужал его значительными суммами. Однако я настаивал, что он должен либо достать деньги, либо понести заслуженное наказание. Полагаю, что в конце концов я бы смягчился, но, к несчастью, в моем характере имеются своего рода заскоки: непонятно почему я делаюсь упрямее мула, проявляю невероятную решительность и не отступаю ни на шаг от своей позиции. Отрицательную роль сыграло и то, что мистер Сантини должен был вернуться в Италию. Юджин потребовал с ним встречи. С его стороны это было, конечно, блефом.

Мы договорились, что я с мистером Сантини и Полем Чапином приеду к нему в среду, в пять часов дня. Поль был приглашен, потому что он осматривал во Франции эти картины. Мы приехали. Обходительность Юджи...

Я прервал его:

— Минуточку, доктор. Поль Чапин приехал в галерею раньше вас?

— Нет. Мы приехали вместе. Я заезжал за ним в Гарвард-клуб... Обходительность Юджина причиняла мне боль, потому что ему не удавалось скрыть, как он нервничает. Руки его дергались, когда он смешивал хайбол... для нас, не для себя. Я был смущен, а потому резок и даже груб. Я предложил мистеру Сантини сообщить свое заключение, и он его сделал, как устно, так и письменно. Юджин возразил ему. Они заспорили. Наконец Юджин обратился к Полю, прося его высказать свое мнение, очевидно, он ожидал, что Поль его поддержит. Поль оглядел нас с улыбкой и сделал краткое, но весьма выразительное заявление. Он сказал, что через три месяца после того, как он осматривал картины, то есть через месяц после того, как они прибыли в Нью-Йорк, он узнал совершенно определенно, что они были написаны Вассо, величайшим мошенником нашего века, в 1924 году. Этого же человека назвал мне и мистер Сантини. Поль сказал также, что он хранил молчание, потому что его привязанность и ко мне, и к Юджину так велика, что он не мог сделать шаг, который бы причинил неприятность одному из нас.

Я испугался, как бы Юджин не потерял сознание: он был не только поражен, но и уязвлен. Я же был так смущен, что молчал. Я, конечно, не знаю, обманул ли меня Юджин, будучи в отчаянном положении, или же он сам пал жертвой обмана.

Мистер Сантини поднялся первым, я последовал его примеру, и мы вышли. Поль Чапин шел с нами.

В полдень следующего дня я узнал, что Юджин покончил с собой, выпив очень большую дозу нитроглицерина. Я узнал об этом, когда полиция явилась в мою приемную, чтобы допросить меня.

— Что заставило вас думать, что это самоубийство?

— Ну, мистер Гудвин...

Он вновь улыбнулся, но улыбка была еще более грустной.

— Неужели все детективы одинаковы? Вы же прекрасно понимаете, почему я считаю это самоубийством. Полиция пришла к тому же выводу, и обстоятельства подтверждают это.

— Но если вы согласитесь, что у каждого детектива всегда в голове имеется какая-то навязчивая идея, то вы знаете, в чем заключается моя. Имел ли возможность Поль Чапин подбросить таблетки нитроглицерина в бокал Дрейера? Вы считаете это невозможным?

Доктор Элкас кивнул.

— И вы, конечно, знаете, что мистер Сантини со мной согласен. Мы оба вполне уверены, что Поль не имел такой возможности. Он приехал в галерею вместе с нами, и мы вошли вместе в контору. Поль сидел слева от меня, не менее чем в шести футах от Юджина. Он не дотрагивался ни до одного бокала, кроме собственного. Когда мы выходили, Поль шел впереди меня, перед ним выходил Сантини.

— Да... Все это записано в отчетах. Но во время шумных ссор, подобных этой, когда все так возбуждены, бывает хождение с места на место, люди то вскакивают, то садятся, бродят взад и вперед...

— Ничего подобного не было. Мы не были возбуждены, разве только Юджин. Он был единственный, кто поднимался с кресла.

— После того как вы туда вошли, Юджин не надевал пиджака?

— Нет, он носил утренний пиджак, не меняя его.

— Бутылочка с остатками нитроглицерина была обнаружена в кармане его пиджака?

— Так я понял.

Я уселся поглубже в кресло и опять посмотрел на него. Я бы отдал «родстер» и пару шин «экстра» к нему, чтобы узнать, лжет он или нет. Он был очень далек от людей моего класса, как и Поль Чапин, и я понимал, что у меня нет пути, по которому я мог бы добраться до его мыслей.

— Не согласились бы вы завтра в час дня прийти на ленч к Ниро Вульфу?

— Сожалею, я буду занят.

— В пятницу?

— Нет. Ни в какие дни. Я не орех, который надо расколоть. Откажитесь от надежды доказать виновность Поля Чапина в смерти Юджина Дрейера. Это не выдерживает критики. В этом я уверен, потому что я там был.

— Может, вы сможете в субботу?

Он покачал головой и улыбнулся все так же печально. Я поднялся с кресла, взял свою шляпу и поблагодарил его. Но перед тем, как направиться к двери, я сказал:

— Кстати, второе «предупреждение», написанное всем вам,— ну, кто же его написал? Действительно ли нитроглицерин имеет такой вкус?

— Я же хирург, а не фармацевт.

Я снова поблагодарил его и вышел.

Из-за того, что линия судьи Гаррисона оборвалась, не дав нам ничего определенного, а теперь зашла в тупик и линия Дрейера, я начал подозревать, что если мы не найдем способа сделать явным то, что скрыто от нас в истории Элкаса, то памятная записка, составленная Вульфом, может превратиться в пустой листок бумаги, который вы можете использовать так, как вам вздумается.

Я отправился домой, решив, что самое разумное — обратиться к Сантини. Мы могли дать ему каблограмму в Рим. Возможно, таким образом мы раздобудем нечто толковое.

Было без четверти одиннадцать, когда я приехал домой. В конторе звонил телефон. Звонил Саул Пензер. Я спросил, чего он хочет, он ответил, что хочет рапортовать. Я спросил его, что он будет рапортовать, а он ответил, что ничего, вот и весь рапорт. Поскольку я и так был раздражен всем ходом расследования, то я стал насмешлив. Я сказал, что если он не может найти Хиббарда живым или мертвым, то, может, он сплутует и сделает чучело Хиббарда? И я сказал, что и самого меня только что так облажали на другом конце нашего дела, что если у него нет ничего лучшего, то пусть придет в контору, и мы сыграем в пинокль. Я повесил трубку, оборвав разговор, что само по себе могло рассердить даже монахиню.

Вульф спустился вниз вовремя, ровно в одиннадцать. Он сказал «доброе утро», потянул носом воздух и сел за свой стол.

Мне не терпелось приступить к делу, но я знал, что должен подождать, пока он не просмотрит почту, не поставит в вазу орхидеи, не испробует свое перо и, наконец, не позвонит, чтобы принесли пиво. После того как со всем этим было покончено, он пробормотал, обращаясь ко мне:

— Есть ли мысли о дальнейших действиях?

— Я ушел на цыпочках из дома в 8.30 и только что вернулся. Звонил Саул. Истрачен зря еще один никель.

Фриц принес ему пиво, и Вульф налил себе стакан. Я рассказал ему все об Элкасе, не пропуская ничего, даже то, что у нитроглицерина сладковато-жгучий вкус и что он маслянист на ощупь. Затем я изложил ему мою мысль о римлянине. Как я и ожидал, он сразу же заупрямился.

— Вы можете дать каблограмму за тысячу миль в отношении какого-то факта или предмета, но не о таком тонком деле. Как последняя возможность, вы или Саул Пензер нанесете визит Сантини в Италию.

Я попытался поспорить с ним, потому что не представлял никакого иного хода. Я даже забыл, что я еще не сообщил ему о трех дополнительных наблюдателях из агентства «Метрополитен», которых я заказал для Одиннадцатой улицы.

Меня остановил посредине моей речи звук шагов Фрица, идущего в холл отворять дверь. Я не пытался продолжать свою речь, а только ждал, чтобы увидеть, кто пришел.

В контору вошел Фриц и прикрыл за собой дверь. Он сказал, что пришла какая-то леди, она хочет видеть Вульфа.

— Ее имя?

Фриц покачал головой. Он выглядел неуверенным.

— Проводите ее сюда, Фриц.

Увидев посетительницу, я тоже почувствовал себя неуверенно. К нам не приходил никто более уродливый. Она вошла и остановилась, глядя прямо на Вульфа, как бы решая, как к нему подойти. К тому же она не была в действительности уродливой, то есть я подразумеваю, что она не была отвратительна. У нее были довольно маленькие серые глаза, взгляд которых, казалось, никогда не сойдет с того, на чем они остановились. На ней было темно-серое шерстяное пальто и из того же материала шляпка, а непомерно большой серый мех плотно окутывал ее шею.

— Мне трудно достался мой приезд сюда... Боюсь, что я сейчас потеряю сознание.

Вульф покачал головой.

— Я надеюсь, что нет. Немного бренди?

— Нет.

— У вас слегка перехватило дыхание.

— Нет, благодарю вас.

Она подняла руки к меху, и казалось, что она пытается добраться ими под мех на затылке.

— Я ранена. Сзади, вот здесь. Думаю, что вам лучше посмотреть,

Вульф бросил мне взгляд, и я подошел к ней. Она расстегнула свой мех спереди, а я, откинув его от шеи, снял совсем. И затем ахнул я сам. Не то чтобы я никогда не видел крови, но не часто так много, да и было это так неожиданно. Весь мех изнутри пропитался кровью. И воротник ее пальто тоже. Это было зрелище!

Кровь все еще продолжала сочиться из порезов, сделанных на ее шее сзади. Я не мог определить, насколько они глубоки.

Она пошевелилась, и кровь потекла струйкой.

Я отбросил мех на пол и сказал ей:

— Ради Бога, сидите, не шевелитесь и не крутите головой.

Я посмотрел на Вульфа и сказал:

— Кто-то пытался отрезать ей голову. Я не знаю, как они глубоко зашли.

Она сказала Вульфу:

— Это мой муж. Он хотел меня убить.

Смотревшие на нее глаза Вульфа были полузакрыты.

— Значит, вы Дора Риттер?

Она отрицательно покачала головой, кровь потекла сильнее, и я опять сказал, чтобы она сидела спокойно.

Она сказала:

— Я Дора Чапин. Я вышла замуж три года назад.