— Послушайте,— сказал я,— мы можем проваландаться с телефоном целый день и ничего не добиться. Почему бы не поступить таким образом: вы позвоните здешним приятелям Фаррела и посмотрите, нельзя ли через них с ним связаться. Я же смотаюсь в Филадельфию и позвоню вам оттуда, как только окажусь на месте.

Я прекрасно успел на дневной поезд, поел в вагоне-ресторане и позвонил Вульфу в две минуты третьего.

У него не было никаких данных, за исключением имен некоторых друзей Фаррела в Филадельфии. Я обзвонил их всех, побывал в клубе изящных искусств, в издательстве «Архитектурного журнала», в газетном издательстве, чтобы проверить, кто намеревается заняться строительством, и т. д.

Где-то около шести часов я напал на его след, когда принялся звонить поочередно всем архитекторам города. После трех десятков пустых звонков один оказался стоящим. Мне рассказали, что некий мистер Олленби, неожиданно разбогатевший, намеревается построить библиотеку для города Миссури. Я решил позвонить непосредственно к самому мистеру Олленби, рассчитывая получить от него наиболее достоверные сведения. Мне ответили, что мистера Фаррела ожидают к семи.

Я проглотил пару сэндвичей в ближайшей закусочной и помчался к Олленби.

Меня провели в библиотеку новоиспеченного богача и туда же вызвали Фаррела. Разумеется, он не мог понять, каким образом меня туда занесло. Я дал ему десять минут на проявление удивления, после чего спросил уже без всяких предисловий:

— Вчера вечером вы написали записку Ниро Вульфу. Где находится та машинка, на которой она была напечатана?

Он улыбнулся, как улыбаются только ошеломленные джентльмены: недоверчиво и в то же время смущенно.

— Полагаю, там же, где я ее оставил. Я ее оттуда не уносил.

— Понятно, но где же она? Извините, что я обрушился на вас со своими расспросами, ничего не объяснив. Я же охочусь за вами уже более пяти часов и совершенно без сил. Даже голова плохо соображает. Понимаете, машинка, на которой вы печатали свою записку,— та же самая, которой пользовался Поль Чапин для печатания своих стихотворений. Вот какая небольшая подробность.

— Неужели?

Он посмотрел на меня и засмеялся.

— Черт побери, вот это удача! А вы не ошибаетесь? После всех тех трудностей, с которыми я раздобывал образчики шрифтов, взять просто и напечатать записку... Даже не верится!

— Да, когда начинаешь думать... Но вы хоть помните, где вы ее печатали?

— Конечно. Я воспользовался пишущей машинкой Гарвард-клуба.

— Вот оно что?

— Ну да, черт побери!

— Где у них хранится машинка?

— Собственно говоря, нельзя сказать, что она где-то хранится, потому что она предоставлена в распоряжение всех членов клуба, стоит на своем постоянном месте. Я был в клубе вчера вечером, туда же пришла телеграмма от мистера Олленби, так что я напечатал на той самой машинке несколько записок. Она находится в маленькой комнатушке рядом с курительной. Вернее даже, это что-то вроде алькова. Этой машинкой пользуются многие.

— Так... Ясно. Машинка предоставлена для всеобщего использования, так что на ней печатают тысячи людей.

— Едва ли тысячи, но все же многие.

— Достаточно десятков. Видели вы, чтобы ею пользовался Поль Чапин?

— Трудно сказать... впрочем, однажды... Да, припоминаю, как он сидел на маленьком стульчике перед машинкой, подсунув искалеченную ногу под стол. Да, точно.

— Ну, а кто-нибудь из ваших друзей, членов Лиги?

— Честное слово, не могу сказать.

— Есть ли в алькове еще другие машинки?

— Есть еще одна, но она принадлежит общественному стенографисту, она закрыта. Что касается первой, то ее когда-то пожертвовал клубу один из его членов. Поначалу она находилась в библиотеке, но специалисты печатания одним пальцем так на ней грохотали, что ее оттуда выдворили.

— Олл-райт.

Я поднялся.

— Могу ли я сказать Вульфу, когда примерно вас ждать назад, на случай, если вы ему понадобитесь?

Он ответил, что завтра он должен приготовить чертежи, чтобы показать их мистеру Олленби. Я поблагодарил его сам не знаю за что и вышел поискать свежего воздуха и свободное такси, которое бы доставило меня на Норд-Филадельфию.

Поездка в поезде в душном вагоне, где сигарный дым смешался с углекислотой, выдыхаемой из сотен легких, образовав среду, в которой за час погибли бы все без исключения орхидеи Вульфа, не способствовала улучшению моего настроения. Мы приехали в полночь, и я отправился домой.

В кабинете было темно, Вульф лег спать. На моем столе не было записки, так что ничего экстраординарного не случилось.

Я достал из холодильника кружку молока и пошел наверх. Комната Вульфа находилась на том же этаже, что и моя. Я подумал, что, возможно, он еще не заснул и захочет услышать приятную весть, так что я прошел в самый конец коридора проверить, не пробивается ли свет из-под его двери. Близко я не подходил, потому что, когда Вульф ложился в кровать, он включал сигнальную лампу, и, если кто-то приближался к его двери менее чем на восемь футов, в моей комнате раздавался звонок, который мог кого угодно отправить на тот свет. Щель под его дверью была темной, так что со спокойной совестью я начал укладываться, одновременно расправляясь с молоком.

Утром в пятницу, после завтрака, раздался зуммер внутреннего телефона. Звонил Вульф из спальни. Он спросил меня, доставило ли мне удовольствие мое путешествие. Я ответил, что, если бы я ездил в компании Доры Чапин, тогда вообще это было бы нечто сказочное. После этого он осведомился, припомнил ли мистер Фаррел, какой машинкой он воспользовался, чтобы напечатать свою записку.

— Она находится в Гарвард-клубе в маленькой комнатушке рядом с курительной комнатой. Похоже, что члены клуба выстукивают на ней разные мелодии, когда у них появляется охота музицировать. Это здорово, не правда ли, поскольку мы сможем сузить круг наших действий. Исключить всех людей из Йела и прочую мелкоту. Совершенно очевидно, что Чапин стремился всячески облегчить нашу задачу.

Вульф тихонько пробормотал:

— Превосходно!

— Да, один из тех фактов, который был вам нужен. Отлично!

— Нет, Арчи, я не шучу. Меня это вполне устраивает. Я же вам говорил, что в данном деле на нас будут работать факты. Но мы должны гарантировать себя от всяких случайностей в отношении наших фактов. Пожалуйста, разыщите человека, члена Гарвард-клуба, который окажет нам услугу, только не из числа наших теперешних клиентов. Попросите его отправиться сегодня в клуб и взять вас с собой в качестве гостя. Договоритесь с «хозяином» и приобретите новую пишущую машинку, причем хорошую. Возьмите ее с собой в клуб. Заберите ту, что там находится, оставив вместо нее новую. Действуйте как вам заблагорассудится, но введите в курс дела своего «хозяина», чтобы его не подвести и чтобы позднее он мог опознать ту машинку, которую вы принесете из клуба.

— Новая машинка стоит сто долларов.

— Знаю.

— О’кей.

Вот так и случилось, что в десять часов утра в ту пятницу я сидел в курительной комнате Гарвард-клуба вместе с Альбертом Брайтом, заместителем председателя «Истерн Электрик». Возле моих ног на полу поблескивала футляром новехонькая пишущая машинка. Брайт оказался удивительно покладистым, впрочем ничего иного я от него и не ожидал, поскольку он был обязан Вульфу совсем немногим: тот ему спас честное имя, семью и жену! Правда, он уплатил Вульфу по счету, и уплатил немало, но вы сами понимаете...

Так или иначе, но он отнесся к просьбе Вульфа весьма сознательно, не стал изводить меня вопросами и сделал так, как я просил.

Я говорил:

— Так вот... Сейчас в этом самом футляре находится та самая пишущая машинка, номер которой я вам показал и под которым вы сделали свою собственную метку. Она необходима мистеру Вульфу.

Брайт слегка приподнял брови.

— Причина заключается в том, что он преданный поклонник культуры и ему не нравится, что члены такой великолепной организации, как Гарвард-клуб, используют развалюху для печатания своих трудов. Я принес новейшую модель фирмы «Ундервуд», купил ее полчаса назад. Я принес ее сюда и оставлю здесь вместо этого старого хлама, который я заберу с собой, только и всего. Если меня кто-то заметит, меня это нимало не волнует. Я всего лишь озорник, любитель невинных шуток. Клуб получает то, что ему необходимо, а мистер Вульф то, что он хочет.

Брайт, улыбаясь, потягивал свой вермут.

— Ну, что ж, мне надо возвращаться в офис. Заканчивайте свою шуточку.

Все это было до смешного просто. Я отнес «Ундервуд» и поставил его на столик, где прежде стояла старая машинка. Общественный стенографист находился в каких-то десяти футах от меня, смазывая свою машинку, но я был настолько занят, что у меня не нашлось ни одной секунды, чтобы посмотреть в его сторону. Накрыв блестящую машинку прежним футляром, я вышел из алькова.

На улице, у входа в клуб, Брайт пожал мне руку и произнес:

— Передайте, пожалуйста, Ниро Вульфу мои лучшие пожелания и скажите, что я не переменю к нему отношения, даже если меня с позором выставят из Гарвард-клуба за похищение пишущей машинки.

Я понес свою добычу к тому месту, где оставалась моя машина, положил ее на сиденье рядом с собой и поехал к дому.

Соседство машинки благотворно подействовало на мое настроение, мне уже стало казаться, что мы сдвинулись с мертвой точки.

Я вернулся домой без нескольких минут одиннадцать, поставил машинку на тумбочку в холле и стал раздеваться. На вешалке висели чье-то пальто и шляпа.

Они не принадлежали Фаррелу. Мне они показались незнакомыми. Я взял машинку и двинулся в кабинет. Не успев перешагнуть за порог, я буквально замер на месте: там сидел со скучающим видом Поль Чапин, лениво перелистывая страницы книги, его тросточка была прислонена к стене.

Со мной такое редко случается, но на этот раз я потерял дар речи. По-видимому, все дело в том, что у меня в руках была та самая пишущая машинка, на которой он напечатал свои стихотворения, хотя, разумеется, он не мог ее узнать в таком блестящем футляре. Однако он сразу бы увидел, что это пишущая машинка. Я стоял и с дурацким видом пялил на него глаза. Он поднял голову и вежливо сообщил:

— Я жду мистера Вульфа.

— Он знает, что вы здесь?

— Да, его человек сообщил ему об этом сразу же, как я пришел. Я тут уже,— он глянул на часы,— тридцать пять минут.

Вроде бы он не обратил внимания на то, что я принес. Я подошел к своему столу и опустил свою ношу на дальний край, после чего подошел к столу Вульфа, просмотрел конверты утренней почты, уголком глаза все время наблюдая за нашим посетителем. В душе я ругал себя за то, что придумываю предлоги, чтобы не идти на свое место, потому что в этом случае я сидел бы спиной к Чапину. Пересилив внутреннее сопротивление, я пошел и все-таки сел к себе за стол, достал из ящика совершенно не нужный мне каталог растений и стал его изучать. Чувствовал я себя весьма странно. Сам не знаю, что в этом калеке так меня взвинчивало.

И все же я упрямо листал страницы справочника и не оборачивался до прихода Вульфа.

Я много раз видел, как Вульф входит в кабинет, где его ожидает посетитель, и с любопытством следил за тем, изменит ли он свои привычки ради того, чтобы произвести соответствующее впечатление на Чапина. Он не изменил. Как всегда, остановился в дверях и произнес: «С добрым утром, Арчи». После того он повернулся к Чапину и слегка наклонил туловище и голову, что было одновременно внушительно и элегантно: «С добрым утром, сэр».

Затем он подошел к своему столу, поставил в вазу свежие орхидеи, уселся в кресло и просмотрел почту. Далее следовали звонок Фрицу и проверка авторучки. Появился Фриц, ему велели принести пиво.

Вульф посмотрел на меня:

— Вы видели мистера Брайта? Задание выполнено удачно?

— Да, сэр. Я все принес.

— Прекрасно. Будьте добры, поставьте мистеру Чапину стул поближе к моему столу. Прошу вас, сэр, присядьте... Как для проявления дружеских чувств, так и для враждебных расстояние слишком велико.

Он откупорил бутылку пива.

Чапин поднялся, взял свою трость и доковылял до стола. Он не обратил внимания на предложенный ему стул точно так же, как и на меня самого, а остановился, опираясь на палку, перед Вульфом. Его впалые щеки сильно побледнели, губы подрагивали. Он мне почему-то напомнил беговую лошадь, нервничающую перед скачками.

Чапин произнес не без вызова:

— Я приехал за своей шкатулкой.

— Разумеется, мне следовало бы сразу догадаться.

Вульф говорил изысканно вежливым тоном...

— Если вы не возражаете, мистер Чапин, мне бы хотелось знать, почему вы решили, что она находится у меня?

— Не сомневаюсь... Я потребовал пакет в том месте, где я его оставил, и мне объяснили, при помощи какого трюка он был украден. Мне стало ясно, что наиболее вероятный вор — это вы, и я в первую очередь явился к вам.

— Благодарен, весьма благодарен.

Вульф опустошил стакан, откинулся на спинку кресла, приняв удобное положение.

— Я раздумываю о трагической бедности словарного состава нашего языка. Возьмите, к примеру, тот способ, при помощи которого вы приобрели содержимое данной шкатулки и все остальное. Наши действия можно назвать воровством, так что мы оба с вами воры. Эти термины подразумевают осуждение и презрение. И однако, ни один из нас не согласится, что он их заслуживает. Так что вот как надо быть осторожным в выборе слов.

— Вы сказали «содержимое». Но вы ведь не открывали шкатулку?

— Мой дорогой сэр! Даже сама Пандора не устояла бы перед таким искушением (позднее я выяснил по словарю, что в древнегреческой мифологии Пандора была послана Зевсом в наказание людям за то, что Прометей похитил для них огонь. Пандора открыла сосуд с бедствиями и выпустила их на волю. По всей вероятности, она предварительно поинтересовалась, что именно находится в этом сосуде).

— Вы сломали замок?

— Нет. Он в целости и сохранности, это же очень простой замок, открыть его было крайне просто.

— И... вы открыли шкатулку. Возможно, вы даже...

Он умолк, не находя слов от негодования. Впрочем, я так решил только потому, что голос у него стал каким-то невероятно тонким и слабым, что касается физиономии, то она оставалась бесстрастной.

Он продолжал:

— В таком случае... я не желаю ее даже видеть... Но это немыслимо. Конечно, она мне нужна. Я должен получить ее назад.

Вульф, глядя на него из-под полузакрытых век, сидел совершенно неподвижно и ничего не говорил. Так прошло несколько секунд.

Совершенно неожиданно Чапин потребовал хриплым голосом:

— К черту все церемонии, где шкатулка?

Ниро Вульф погрозил ему пальцем.

— Мистер Чапин, сядьте и успокойтесь.

— Не хочу!

— Дело ваше, но только коробку вы не получите, я хочу оставить ее у себя.

Чапин посмотрел на стул, который я придвинул для него, сделал три шага и уселся. Теперь голос у него звучал резко.

— В течение двадцати лет я жил милостыней. Я презирал подаяния, но я жил на них, потому что голодный человек ест то, что у него имеется. Потом я нашел другой источник существования, я ел хлеб, заработанный собственными руками. Мистер Вульф, я не хотел больше милостыни. Проявленное ко мне сочувствие, точнее — жалость, действовало на меня, как на быка красный цвет. Просить милостыню я не стану ни у кого!

Он замолчал.

Вульф спокойно сказал:

— Безусловно, если только вас не заставит это сделать крайняя необходимость... А что касается жалости...

— Я в ней нуждаюсь. Час тому назад я узнал, что вы забрали мою шкатулку, я стал обдумывать, каким образом я смогу получить ее назад. И пришел к выводу, что я могу вас только умолять. Шкатулка моя, ибо я ее купил. Ее содержимое тоже мое, за него я... принес большую жертву. Я прошу вас вернуть мне ее назад.

— Какие доводы вы приводите?

— Моя нужда. Мне необходима эта шкатулка, тогда как вам она совершенно не нужна.

— В этом вы ошибаетесь, мистер Чапин. Мне она тоже нужна. Какие у вас есть еще доводы?

— Никаких, я прошу вас меня пожалеть.

— От меня вы не дождетесь ни сочувствия, ни жалости. Есть один довод, который мог бы меня убедить. Я знаю, что вы пока еще не готовы говорить об этом, а я не готов потребовать от вас этот довод. Ваша шкатулка будет храниться в надежном месте, к ней никто не будет прикасаться. Она мне нужна как гарантия того, что вы явитесь ко мне, когда я буду готов к этому визиту... Арчи, принесите сюда шкатулку, чтобы мистер Чапин не заподозрил нас в обмане.

Я пошел, отпер шкаф и достал с верхней полки сокровища Чапина. Поставив шкатулку на стол Вульфа, я снова поразился, до чего же она красива. Теперь глаза калеки были прикованы ко мне, а вовсе не к шкатулке. Мне в голову пришла смешная мысль: наверно, ему приятно, что я с ней так аккуратно обращаюсь. Из чувства противоречия я провел по крышке два раза ладонью, делая вид, что вытираю пыль.

Вульф велел мне сесть на место.

Чапин вцепился в ручки своего кресла, как будто приготовился к прыжку. Он спросил:

— Могу я ее открыть?

— Нет.

Он поднялся, держась за край стола.

— Я только подниму крышку...

— Нет. Очень сожалею, мистер Чапин, но вы не должны трогать этот предмет.

Калека склонился над столом, глядя в самые глаза Вульфа. Я насторожился, как бы он не стукнул Вульфа палкой по голове, особенно после того, как он начал истерично смеяться. Впрочем, он тут же взял себя в руки, а его светлые глаза снова стали холодными и бесстрастными.

Он поднял трость, направил на шкатулку наподобие бильярдного кия и толкнул ее, не резко, но достаточно сильно. Шкатулка скользнула по поверхности стола, на мгновение задержалась на его краю, но тут же упала на пол и покатилась к моим ногам.

Чапин не смотрел на шкатулку, его глаза были устремлены на Вульфа.

— Я говорил вам, сэр, я познал, что такое жить на милостыню. Теперь я узнал, как жить без нее.

Он дважды наклонил голову, как лошадь под дождем, резко повернулся на каблуках и захромал к двери. Я оставался на своем месте, мне не хотелось выходить в холл помогать ему одеться. Мы слышали, как отворилась и затворилась входная дверь.

— Уберите эту злосчастную шкатулку, Арчи, ей не место на полу,— вздохнул Вульф.