Иногда я считаю чудом, что мы с Вульфом вообще способны ладить. Различие между нами особенно ярко проявлялось за столом. Он был гурманом, я — едоком. Он дегустировал, а я глотал. Не то чтобы я не мог отличить хорошее от плохого. После семи лет изучения кулинарного искусства Фрица я мог, как правило, сказать, что является блюдом отличным, а что — непревзойденным. Но оставался разделяющий нас факт: Вульфа больше всего привлекала пища, находящаяся во рту и дающая ему вкусовые наслаждения, а для меня самым важным было то, что пища прошла в мой желудок. Чтобы не было недоразумения, я должен добавить: Вульф никогда не обсуждал, что делать с пищей после окончания дегустации,— он ее уничтожал. Мне приходилось видеть, как по причине хорошего аппетита он полностью уничтожил десятифунтового гуся за время от восьми вечера до полуночи, а я, сидя в углу, ел сэндвичи с ветчиной, запивал их молоком и надеялся, что Вульф подавится.

Когда мы занимались расследованием какого-нибудь дела, я тысячи раз хотел дать ему пинка, наблюдая, как лениво он двигается к лифту, направляясь наверх в оранжерею, чтобы забавляться со своими растениями, или читает книгу, взвешивая каждую фразу, или обсуждает с Фрицем наиболее рациональный способ хранения сухих ,трав, когда я мотаюсь до одури, как собака, ожидающая, что он ей подскажет, где нужная дыра. Я согласен, что он великий человек. Когда он называет себя «гением», то он имеет право так думать. Я согласен, что он не проиграл ни одной ставки из-за своих пустяковых занятий. Но так как я только человек, я не могу удержаться, чтобы не пожелать дать ему пинка именно потому, что он гений. Иногда я бываю к этому чрезвычайно близок, это когда он говорит вот такие вещи:

— Терпение, Арчи: если вы съедите недозревшее яблоко, вашей единственной наградой будут боли в желудке.

Так вот, в эту среду после ленча я чувствовал себя обиженным. Вульф так и не согласился дать каблограмму Сантини и не хотел помочь мне придумать приманку, чтобы затащить к нам Леопольда Элкаса. Он сказал, что в этом деле есть только два человека, с которыми он чувствует склонность поговорить: Эндрю Хиббард и Поль Чапин, но он еще не готов говорить с Чапином и не знает, где находится Хиббард и вообще — жив он или мертв.

Я знал, что Саул Пензер каждый день утром и после полудня ходил в морг смотреть трупы, но что он делал еще, я не знал.

Немного позже двух позвонил Фред Даркин. Он сказал, что Чапин побывал в парикмахерской и в аптеке, что городской «дик» и человек в коричневой шляпе и розовом галстуке все еще были на посту, так ч'го он, Фред, подумывает об организации клуба. Вульф продолжал читать. Почти без четверти три позвонил Орри Катер и сказал, что он кое-что достал и хочет показать это нам, может ли он приехать? Я сказал ему «да». Затем, перед самым приходом Орри, еще один телефонный разговор заставил Вульфа отложить книгу. Звонил Фаррел, архитектор, и Вульф разговаривал с ним сам. Фаррел сообщил, что он приятно провел ленч с мистером Огл-торпом, что убедить его было нелегко, но в конце концов он все же согласился. Он звонит из издательства. Поль Чапин несколько раз пользовался их машинками, и так как есть разные мнения о том, какими машинками он пользовался, то придется взять образцы шрифтов более чем с дюжины машинок.

Вульф напомнил ему, что фабричный номер машинки должен быть проставлен на каждом образце.

Я сказал, после того как мы положили трубки:

— О’кей, вот один и сдвинулся... Даже если вы сумеете повесить «предупреждения» на Чапина, это будет только началом. Кончина Гаррисона вне наших возможностей, вы ее привязать не сможете. И я вам говорю, что то же самое произойдет и с Дрейером, если вы не залучите к нам сюда Элкаса и не обработаете его так, чтобы найти дыру в его рассказе, иначе нас побьют. Какого черта мы еще ждем? Для вас все хорошо, вы все время заняты, вы имеете книги, чтобы читать... Но какого дьявола вы из них извлекаете?

Я встал и искоса посмотрел на книгу в руке Вульфа: Эндрю Хиббард «Бездна памяти».

Я хмыкнул:

— Послушайте, босс...

Не было ничего другого, что бы так ненавидел Вульф, как быть названным боссом.

— Начинаю кое-что соображать. Я полагаю, что доктор Бартон тоже написал книгу, ну, и Байрон, а может быть, и Дрейер, и уж конечно, Майкл Эйерс. А потому я возьму «родстер» и поеду в округ Пайк поохотиться немного на уток, а когда вы покончите с вашим чтением, сразу же телеграфируйте мне, и я быстро вернусь назад, мы тогда примемся за это дело с убийствами. Действуйте медленно, не спешите, но имейте в виду, если съесть яблоко слишком перезревшее, можно получить отравление, или рожистое воспаление, или что-нибудь еще...

Я уставился на него, но никакого результата не увидел, кроме того, что я почувствовал себя дураком, потому что он взял и закрыл глаза, чтобы меня не видеть. Я вскочил с кресла со свирепым видом.

— Кой черт!.. Ведь все, о чем я вас прошу, это хотя бы немного взаимодействия... сотрудничества! Одну паршивую каблограмму этому типу в Рим. Я вас спрашиваю, почему я должен работать в таких диких условиях... А вам какого черта надо?

Последняя фраза относилась к Фриду. Он появился в дверях. Он хмурился, потому что терпеть не мог, когда я орал на Вульфа. Затем я заметил, что позади него кто-то стоит, и сказал:

— Входите, Орри. Какая у вас добыча?

Я обратился к Вульфу приятным голосом и с почтением:

— Он не так давно звонил и сказал, что достал нечто такое, что хочет показать вам. Я сказал вам, но вы были погружены в свою книгу.

Орри держал пакет размером с маленький плоский чемоданчик, обернутый в коричневую бумагу и завязанный толстым шнурком.

Я сказал:

— Надеюсь, это книги?

Он покачал головой.

— Он недостаточно тяжел для книг.

Орри поставил пакет на стол.

— А что это?

— Не имею понятия. Я принес его сюда, чтобы открыть его здесь. Возможно, в нем нет вообще ничего толкового, но у меня есть предчувствие...

Я взял свой перочинный нож, но Вульф покачал головой. Он сказал Орри:

— Продолжайте.

Орри усмехнулся.

— Я только следовал вашим инструкциям... Сегодня утром я забежал в книжную лавку «Гринвич». Разговаривая с продавцом, я сказал, что у них, по всей вероятности, имеются в обменной библиотеке книги Поля Чапина, и он ответил, что разумеется. Я попросил его показать мне какую-нибудь из них. Он протянул мне одну, и я ее просмотрел.

Я не мог сдержаться и фыркнул, а Орри остановился, но потом продолжал:

— После этого я сказал, что Чапин, по всей вероятности, интересный человек, и спросил, видел ли он его когда-нибудь. Он ответил, что конечно. Чапин живет по соседству с их лавкой, покупает у них книги и частенько к ним заходит. Он показал мне фотографию Чапина с его автографом, висящую на стене вместе с другими портретами. В конце магазина за конторкой сидела черноволосая женщина, которая крикнула продавцу, что наш разговор напомнил ей, что мистер Чапин так и не пришел за пакетом, который оставил у них пару недель назад, а при рождественских поступлениях пакет могут куда-нибудь заложить, так что надо бы позвонить Чапину, чтобы он за ним кого-нибудь прислал. Я уплатил свой доллар, получил книжку, вышел на улицу и зашел в буфет, чтобы за чашкой кофе немного подумать.

Вульф сочувственно ему кивнул. Орри посмотрел на него подозрительно и продолжал:

— Вот как я рассудил. Две недели назад — это то время, когда копы были направлены на Чапина. А что, если он перепугался, что в его доме произведут обыск, а у него было что-то такое, чего он не хотел им показывать? Он мог завернуть эти вещи в пакетную бумагу, отнести к своим друзьям в книжный магазин и там оставить на время.

И я решил сам проследить за пакетом. Я взял конверт и лист бумаги в писчебумажном магазине, потом отправился в бюро проката и воспользовался их пишущей машинкой, на которой написал милое послание в книжный магазин. Разглядывая автограф Чапина на фотографии в лавке, я запомнил его подпись и расписался весьма похоже. Но затем я побоялся послать письмо так скоро после того, как был там сам. Я решил подождать до послеполудня. Так что не так давно я нанял мальчика и послал его в книжную лавку с запиской. Как видите, письмо сработало, и они отдали ему пакет... Вот он.

Я поднялся и снова раскрыл свой нож, но Вульф опять воспротивился:

— Нет, развяжите его.

Я принялся возиться с узлом, который был сделан превосходно, а Орри сказал:

— Господи, а вдруг это какие-нибудь рыболовные снасти, или электролампочки, или еще что-нибудь. Вам придется дать мне выпить. Ведь это мой единственный шанс.

Я сказал ему:

— Среди «еще что-нибудь» как раз и может быть этот шанс, мы можем найти набор шрифта от пишущей машинки или любовные письма от миссис Бартон... Ничего не могу поделать с этим узлом, он не хочет, чтобы я развязал его. Или кто-то другой. Но даже если я это сделаю, то снова завязать так, как он был завязан, не смогу.

Я снова вытащил мой нож и посмотрел на Вульфа. Он кивнул, и я перерезал шнурок.

Сняв несколько слоев оберточной бумаги, я увидел, что это вовсе не чемоданчик, хотя из кожи, а не из имитации. Это была продолговатая коробка из светлой рыжевато-коричневой телячьей кожи, индивидуальной работы, очень красивая, с изящными линиями вытисненного узора по краям вокруг крышки. Это была щегольская вещь!

Орри ахнул:

— Иисус, я могу попасть в большую кражу!

Вульф распорядился:

— Продолжайте.

Но сам он не встал, чтобы посмотреть.

— Я не могу, он заперт.

— Ну и что?

Я пошел к сейфу, достал пару связок моих ключей, вернулся назад и стал открывать. Замок не был ничем примечателен, в несколько минут я с ним справился, отложил в сторону ключи и поднял крышку. Орри встал и смотрел в него вместе со мной. Мы молчали около секунды, затем посмотрели друг на друга. Никогда я не видел Орри столь возмущенным.

Вульф спросил:

— Что, пусто?

— Нет, сэр, но мы должны дать Орри выпить. Это не его — это ее. Я думаю, что Доры Чапин. Это ее рук-и-ног коробка. Перчатки и чулки, а может, и еще что-нибудь изящное.

— Вот как?

К моему удивлению, Вульф проявил к этому интерес: его губы вытянулись вперед, втянулись внутрь, и он даже начал вставать. Он поднялся, и я подтолкнул коробку к нему.

— Конечно... Я предполагал... Да, это и должно было быть. Арчи, выньте их осторожно из коробки и расстелите на столе. Сюда, я помогу. Нет, Орри, нет, пока вы не вымоете руки... Ха, вот и еще более интимное! Но больше всего чулок и перчаток... Не так грубо, Арчи, хотя бы из уважения к стремлению человека. То, что мы раскладываем на этом столе,— душа человека. Ее особенности могут быть разгаданы... Например, заметили ли вы, что перчатки, различные как по цвету, так и по материалу, все одного размера? Среди двадцати пар или более нет ни одного исключения? Разве можно требовать большей верности и преданности? «О, если бы я был перчаткой на этой руке...» Но для Ромео это была всего лишь риторика, для Поля же Чапина эта перчатка — истинное сокровище, но без всякой надежды и на ласку, и на жестокость... Ну, не станем отвлекаться в сторону, большая ошибка рассматривать тот или иной аспект явления, отрывая его от остального. В данном случае, как пример, мы не должны забывать, что эти предметы, очень дорогие по материалу и выполнению, стоили доктору Бартону около трех сотен долларов, а посему он имеет право ожидать, что они должны были носиться дольше. Некоторые из них практически новые. Подведите баланс...

Орри снова сел, но не сводил глаз с Вульфа. Его оборвал я:

— При чем здесь Бартон? Я спрашиваю вас по-английски.

Вульф потрогал еще несколько перчаток и поднял чулок, да еще поглядел через него на свет. Вид Вульфа, держащего женский трикотаж так, как если бы он в нем разбирался, дал мне взглянуть по-новому на меру его притворства. Он же поднял другой чулок и мягко уронил его обратно на стол, затем вынул из кармана платок, обтер им руки, после этого сел в кресло.

— Читайте ваших англосаксонских поэтов, Арчи. Сам Ромео был англичанином, несмотря на географию. Я не пытаюсь вас дурачить, я придерживаюсь традиций.

— А при чем здесь Бартон?

— Я уже сказал: он оплачивает счета. Он оплатил все эти вещи, его жена их носила, Дора Риттер, позднее Чапин, их экспроприировала, а Чапин превратил их в сокровища.

— Откуда вы все это знаете?

— А как бы я мог этого не знать? Вот все эти ношеные вещи, которые Поль Чапин держит в дорогой элегантной шкатулке, запертой, а в момент опасности унесенной в безопасное от недружелюбного любопытства место. Вы видели, каков размер рук Доры Чапин, теперь вы видите эти перчатки, они ей не принадлежат. Вы слышали в понедельник вечером историю любви к женщине, которая ныне жена доктора Бартона. Вы знаете, что ряд лет Дора Чапин, тогда Риттер, была личной горничной миссис Бартон, что она и сейчас помогает ей, по крайней мере раз в неделю, делать что-то с волосами. Зная эти факты, я считаю, что только отчаянный глупец...

— Да, сэр. Благодарю за «глупца». Но почему их должна была взять Дора? Может, Чапин взял сам?

— Может быть, конечно, но маловероятно. Вне всякого сомнения, он не сдирал чулки с ее ног, и я сомневаюсь, чтобы он был знаком с ее будуаром. Верная Дора...

— Верная кому? Миссис Бартон, таская ее вещички?

— Но, Арчи, вы же видели Дору, неужели вы не поняли, что она уникальное создание? Увидев Дору, я заподозрил, что она целиком посвятила себя рыцарскому служению чужому роману. Это и есть ее верность. Этим же можно объяснить и то, что она продолжает посещать миссис Бартон, когда замужество практически освободило ее от этой необходимости. Какая удача для Чапина! Запах любимой, ткань, интимно прилегающая к коже, им обожаемой,— все это доставлялось ему по его требованию, больше того, пальцы, которые час назад расчесывали волосы его леди, подают теперь ему кофе. И он все сильнее восторгался тонкими нитями, связывающими его с обожаемой особой. Такова эмоциональная жажда у этого человека. Конечно, человеческий род не может продолжаться путем хранения перчаток и чулок в кожаной коробке. Но проблемы биологические — тема другая.

Вульф закрыл на несколько секунд глаза, открыл их опять и сказал:

— В этой коллекции нет традиционных носовых платков, Арчи. Уложите все осторожно обратно, заприте коробку, запакуйте ее. Найдите ей место в шкафу..., Орри, вы можете продолжать вашу работу. Вы не принесли нам решения нашего дела, но вы подняли завесу над другим помещением, которое мы обследуем. Звоните после шести.

Орри вышел, насвистывая.