В Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, был воскресный день. Две патрульные машины, как обычно, ездили по улицам поселка, и, сворачивая на его тенистые улочки, полицейские улыбались детишкам и приветливо махали руками обитателям домов, занятым своими воскресными хлопотами. Небольшие пикапчики иностранного производства и большие сверкающие лимузины загружались клюшками для гольфа и теннисными ракетками. Ярко сияло солнце, и листья, промытые недавним дождем, шелестели под порывами легкого ветерка.

Сэддл-Уолли просыпался, готовясь встретить прекрасное июльское воскресенье. Беспрерывно звонили телефоны, намечались планы, приносились извинения за происшествия минувшего вечера. Их встречали добродушным смехом — да какого черта, ведь был субботний вечер. В Сэддл-Уолли, Нью-Джерси, быстро забывали все прошедшее.

Темно-синий «седан» последней модели с белоснежными колпаками на колесах подъехал к дому Таннеров. Таннер поднялся с дивана и, морщась от боли, подошел к окну. Верхняя часть груди и вся левая рука были в бинтах. Так же выглядела и левая нога от бедра до лодыжки.

Из окна Таннер увидел двух человек, которые шли по дорожке к его дому. В одном он узнал патрульного Дженкинса, но только со второго взгляда. На этот раз Дженкинс был не в полицейской форме. Сейчас он походил на типичного обитателя Сэддл-Уолли, на банкира или крупного правительственного чиновника. Второго Таннер не знал. Он никогда раньше не видел его.

— Они пришли, — крикнул он на кухню. Выйдя оттуда, Элис остановилась в холле. Одета она была небрежно, в брюки и рубашку, но по выражению глаз он видел, как она сосредоточена.

— Думаю, что нам надо с этим смириться. Прислуга гуляет с Джаннет. Рей в клубе... И я полагаю, что Берни с Лейлой уже в аэропорту.

— Если они успели вовремя. Остались заявления и бумаги, которые надо подписать. Дик работал не покладая рук как общий адвокат.

Раздался звонок, и Элис пошла к дверям.

— Садись, дорогой. Врач сказал, что тебе не надо переутомляться.

— О’кей.

Вошли Дженкинс со своим спутником. Элис принесла кофе, и все четверо расселись друг напротив друга: Таннеры на диване, а Дженкинс и человек, которого он представил как Грувера, в креслах.

— Кажется, это я с вами говорил в Нью-Йорке, не так ли? — спросил Джон.

— Да, это был я. Я представляю Управление. Как и Дженкинс. Он был направлен сюда полтора года назад.

— Вы очень убедительно исполняли роль полисмена, мистер Дженкинс, — сказала Элис.

— Это было нетрудно. Тут прекрасное местечко и очень приятные люди.

— Я думал, что тут обитал «Порванный ремень». — Таннер не скрывал своей враждебности. Пришло время для объяснений. И он хотел получить их.

— И это, конечно, тоже, — мягко согласился Дженкинс.

— Тогда вам бы лучше все выложить.

— Очень хорошо, — сказал Грувер. — Итог я могу подвести в нескольких словах. «Разделять и убивать». Такова была предпосылка, из которой исходил Фассет. Принцип, которого придерживалась «Омега».

— Значит, это в самом деле был Фассет. И я думаю, что он действовал под своим настоящим именем.

— Так и было. В течение десяти лет Лоренс Фассет был одним из лучших оперативников в Управлении. Предан делу, прекрасный послужной список. А затем с ним что-то случилось.

— Он продался.

— Не так просто, — сказал Дженкинс. — Давайте скажем, что он изменил свои взгляды и обязательства. Они претерпели чудовищные изменения. Он стал врагом.

— И вы об этом не подозревали?

Грувер помедлил, прежде чем ответить. Казалось, он искал слова, которые никому не причинят боли. Он чуть склонил голову. — Мы догадывались... Мы шли к этому постепенно, год за годом. Перебежчиков уровня Фассета никогда не удается накрыть врасплох. Процесс идет очень медленно, и истина выявляется шаг за шагом. Но рано или поздно все становится ясно. И когда наступает момент истины, все становится на свои места... Чем мы и занимались — приближали его.

— Но и я попал в чертовски запутанную и опасную ситуацию.

— Можно говорить об уровне опасности, но не о запутанности. Фассет прибегал к различным приемам, манипулируя вами и вашими друзьями. Он был вовлечен в операцию «Омега» в силу своей репутации. Ситуация была на грани взрыва, а он считался великолепным работником... Мы правильно предположили, что враг возложит на Фассета ответственность за сохранение «Омеги», чтобы спасти ее от разрушения. Он одновременно стоял во главе се обороны и осуществлял охоту за ней. И поверьте мне на слово, стратегия была хорошо продумана. Вы начинаете понимать?

— Да. — Таннер с трудом вымолвил это слово.

— «Разделять и убивать». «Омега» продолжала существовать. «Порванный ремень» в самом деле обосновался в Сэддл-Уолли. Проверка его обитателей привела к тому, что мы нашли счета в швейцарских банках у Кардоне и Тремьянов. Когда в поле зрения появился Остерман, выяснилось, что и у него есть счет в Швейцарии. Обстоятельства как нельзя лучше играли Фассету на руку. Он нашел три связанные между собой пары, на счету которых была незаконная деятельность или, по крайней мере, весьма сомнительные финансовые махинации, связанные со Швейцарией.

— Цюрих. Вот почему это слово заставляло их так нервничать. Кордоне просто цепенел.

— У него были для этого все основания. У него и у Тремьяна. Один принимал участие в спекулятивной деятельности брокерской конторы, которую финансирует мафия; а другой оказывал юридические услуги фирмам по торговле недвижимостью, прибегающим к неэтичным методам, — речь идет о Тремьяне, как специалисте. Их могло ждать полное разорение. Остерману было мало что терять, но репутация писателя могла понести непоправимый урон. Вы лучше нас знаете, как чувствительна пресса к таким разоблачениям.

— Да, — не проявляя никаких эмоций, сказал Таннер.

—- Всего за несколько дней Фассет смог так искусно и настойчиво запутать все три пары, что они стали обвинять друг друга. Следующим этапом должны были стать силовые акции. Как только представилась бы такая возможность, настоящая «Омега» уничтожила бы как минимум две пары, а Фассет представил бы нам разгромленную «Омегу». Кто бы мог его оспорить? Все подозреваемые мертвы. Это был бы... блистательный ход.

Таннер с трудом поднялся с дивана и подошел к камину.

Не скрывая гнева, он схватился за стойку вешалки.

— Я просто счастлив, что вы можете спокойно сидеть здесь и профессионально оценивать все произошедшее. — Он повернулся к правительственному чиновнику. — Но вы не имеете на то права, не имеете права! Моя жена, мои дети едва не погибли! Почему поблизости не оказалось ваших людей? Что случилось со всем тем оборудованием, которое производят крупнейшие корпорации мира? Кто слушал эти электронные... штучки, которые вы, как говорили, растыкали по всему дому? Где все были? Нас оставили умирать в подвале!

Грувер и Дженкинс ответили на его слова смущенным молчанием. Они спокойно и с пониманием встретили взрыв враждебности Таннера. Им уже приходилось сталкиваться с такими ситуациями. Пытаясь успокоить гнев Таннера, Грувер заговорил мягко, убеждающе.

— Мы признаем, что в таких операциях могут быть допущены ошибки. Честно говоря, тут речь может идти об одной большой ошибке. Но если вы прибегнете к логике, то увидите, что она была неизбежна.

— Какая ошибка?

— Я бы хотел ответить... — сказал Дженкинс.—Это моя ошибка. Я был старшим офицером в этом деле и единственным, кто знал об измене Фассета. Единственным. В субботу днем Макдермотт сказал мне, что у Коля есть исключительно важная информация и он должен немедленно увидеться со мной. Но я не успел проверить ее в Вашингтоне, не сделал этого, а как можно скорее помчался в город... Я решил, что Коль или кто-то из имеющих отношение к операции здесь, узнал, кем на самом деле был Фассет. В таком случае из Вашингтона должна была поступить куча новых указаний...

— Мы были к этому готовы, — прервал его Грувер. — Тут же вступил бы в силу альтернативный план действий.

— Я приехал в Нью-Йорк, поднялся в номер отеля... но Коля в нем не оказалось. Я знаю, что это звучит невероятно, но он спокойно пошел обедать. Просто пошел обедать. Он оставил название ресторана, и я помчался туда. Все это потребовало времени. Такси, уличные пробки. Я не мог использовать телефон; все разговоры записывались. Они могли дойти до Фассета. Наконец я нашел Коля. Он понятия не имел, о чем я говорю. Он ничего не просил мне передать.

Дженкинс остановился, потому что рассказ о происшедшем разозлил и смутил его.

— В этом и заключалась ошибка? — спросила Элис.

— Да. Она предоставила Фассету время, в котором он нуждался. И предоставил его я.

— А не слишком ли рисковал Фассет? Ведь его могли разоблачить? Коль отрицал, что искал вас.

— Риск у него был рассчитан. Чуть ли не по секундам. Ему нетрудно было внушить, что Коль в самом деле хотел мне что-то передать, потому что был постоянно на связи со мной, но не имел права общаться через кого-то. И я попался на эту уловку. Откровенно говоря, я после разговора с Колем тоже должен был быть убит.

— Но это не объясняет отсутствие охраны снаружи. Ваша поездка в Нью-Йорк не объясняет ее исчезновения.

— Мы же говорили, что Фассет блестяще вел дело, — продолжил Грувер. — Когда мы объяснили вам, почему тут никого не оказалось, почему на мили в округе не осталось ни одного патруля, вы должны были понять, как блистателен он был... Он систематически внушал всем, кто был в засаде вокруг ваших владений, что вы и есть «Омега». Что люди, которых они, рискуя жизнью, охраняют, на самом деле и есть настоящие враги.

— Что?

— Вот и подумайте об этом. И после того, как вы были бы убиты, кто смог бы это опровергнуть?

— Но как они могли поверить?

— Убедила электроника. Одно за другим по всему дому устройства прекращали функционировать, переставали вести передачи. Вы были единственным, кто знал об их существовании. Значит, вы и уничтожили их.

— Но я этого не делал! Я даже не знал, где они натыканы! Я и сейчас не знаю!

— Никакой разницы, если бы вы даже и знали. — Теперь взял слово Дженкинс. — Эти микрофоны могли действовать от тридцати шести до сорока восьми часов, не больше. Прошлым вечером вам показывали один такой. Он был разъеден кислотой. Как и все остальные. Кислота постепенно проела их покрытие, и передачи прекратились... Но люди в засадах знали только, что они перестают действовать. И тут Фассет сообщил, что допустил ошибку. Что на самом деле «Омега» — это вы, и он этого не учел. Говорю вам, что сообщил он это весьма убедительно. Когда такой человек, как Фассет, признает свою ошибку, он делает это очень смущенно. Он убрал охрану, а затем на пару с Мак-калифом приступил к плану убийства. Они могли добиться успеха, потому что меня тут не было и я не мог вмешаться. Он убрал меня со сцены.

— Вы знали о Маккалифе?

— Нет, — ответил Дженкинс. — Его даже не подозревали. Прикрытие у него было просто гениальным. Фанатичный коп из маленького городка, ветеран нью-йоркской полиции, с головы до ног сторонник правых взглядов. Откровенно говоря, первое подозрение появилось у нас, лишь когда вы рассказали, что полицейский автомобиль не остановился на ваши сигналы из подвала. Маккалиф позаботился о том, чтобы ни одного полицейского патруля в то время поблизости не было. Тем не менее на его машине был красный сигнал. Знаете, такое простое устройство, которое ставится на крышу. Он сам кружил вокруг вашего дома, стараясь выманить вас... Когда он наконец появился, удивило, во-первых, что его нашли по рации в машине, а не дома. Во-вторых, то, что Маккалиф все время держался за живот, жалуясь на приступ язвы. У него никогда не было такого заболевания. И вполне возможно, что он просто получил ранение. Выяснилось, что предположение было совершенно правильным. Его «язва» оказалась дыркой в животе. Благодаря мистеру Остерману.

Таннер взял сигарету. Элис дала ему прикурить.

— Кто убил человека в лесу?

— Маккалиф. И не взваливайте на себя ответственность за это. Он убил бы его, даже если вы не встали и не зажгли бы свет. Он же одурманил газом вашу семью в прошлую среду. Он использовал полицейские средства для подавления массовых беспорядков.

— А что насчет нашей собаки? В спальне моей дочери.

— Фассет, — сказал Грувер. — В час сорок пять вам принесли лед из магазина и оставили на переднем крыльце. Фассет увидел возможность, проникнув в дом, создать там обстановку паники и воспользовался. Вы все были у бассейна. Оказавшись в доме, он уже мог свободно действовать, ведь он был профессионалом. Застань его кто-нибудь, он бы представился человеком, доставившим лед. Если бы его встретили вы, он бы сказал, что принимает меры предосторожности, охраняя вас. И нечего было бы возразить. Фассет же был тем человеком на дороге, который одурманил Кардоне и Тремьянов.

— Все было рассчитано для того, чтобы держать всех нас в постоянном ужасе. Чтобы ничего нельзя было понять. И чтобы мой муж подозревал их всех, — посмотрев на Таннера, тихо сказала Элис. — В каком мы теперь положении? Что нам теперь им говорить?

— Я был уверен, что рано или поздно каждый как-то... проявит себя. И оказался прав.

— Вы тщетно надеялись на это. — Грувер посмотрел на Дженкинса. — Во время уикенда отношения в этом доме носили очень личный и очень напряженный характер. И Фассет учитывал это. Конечно, вы должны были понимать, что все испуганы. У них были на то основания. В чем бы ни был виноват каждый из них, всех их объединяло одно большое прегрешение.

— Цюрих?

— Совершенно верно. На этом и основывались все из последующие действия. Прошлым вечером Кардоне не собирался отправляться к своему умирающему отцу в Филадельфию. Он позвонил своему партнеру Беннету. Он не хотел откровенно говорить по телефону, потому что боялся, что его дом под наблюдением. К тому же он не хотел расставаться со своей семьей. Они встретились за обедом... Кардоне рассказал Беннету обо всем, связанном с Цюрихом, и сказал, что хочет отойти от дел. Его идея сводилась к тому, что он даст показания Министерству юстиции в обмен на неприкосновенность.

— Тремьян сказал, что утром он уезжает...

— Люфтганза. Прямой рейс в Цюрих. Он хороший юрист, очень гибкий в такого рода делах. Хотел исчезнуть с тем, что ему удалось сберечь.

— Значит, они оба — то есть каждый по отдельности — бросили Берни?

— У мистера и миссис Остерман свои собственные планы. Они готовы были сделать вложение в некий синдикат в Париже. Оставалось только послать телеграмму французскому юристу.

Таннер, поднявшись с дивана, прислонился к подоконнику, глядя на лужайку внизу. Он сомневался, что ему хочется слышать и о других фактах. Его уже тошнило от них. Казалось, что грязь была на всех без исключения. Как Фассет и говорил.

«Все развивается по спирали, мистер Таннер. И ни у кого нет башни из слоновой кости».

Он медленно повернулся к правительственному чиновнику.

— У меня есть еще вопросы.

— Вряд ли нам удастся ответить на все, — сказал Дженкинс. — Что бы мы вам сегодня ни рассказывали, у вас еще долго будут возникать вопросы. Вы будете обнаруживать какие-то неясности, сталкиваться с противоречиями, и они породят сомнения. И снова у вас возникнут вопросы... Это самое трудное. Для вас все носит слишком личный характер. Субъективный. Пять дней вы жили и действовали в состоянии крайнего напряжения и почти не спали. Фассет учитывал и это тоже.

— Я не то имею в виду. Я говорю о чисто конкретной вещи... У Лейлы была брошка, которая ясно видна в темноте. Но на стене вокруг нее не осталось ни одного следа от пуль...

Ее мужа не было на месте, когда прошлой ночью я был в поселке. Кто-то проколол мне шины и пытался меня раздавить... Встреча на Ласситер была моей идеей. Как мог узнать о ней Фассет, если ему никто не сказал о ней? Почему вы были так уверены? Вы ничего не знали о Макка-лифе. Почему вы уверены, что они не... — Таннер остановился, поняв, что готово было вырваться. Он взглянул на Дженкинса, который в упор смотрел на него.

Дженкинс сказал ему правду: у него опять возникли вопросы, потому что он не мог оправиться от обманов, имевших к нему самое прямое отношение.

Грувер наклонился вперед.

— В свое время все прояснится. Ответы на эти вопросы не представляют труда. Фассет и Маккалиф работали в одной команде. Оставив мотель и перебравшись в новое место, Фассет сделал отвод от телефонной подслушки в вашем доме. Он легко мог связаться по рации с Маккалифом в поселке и передать ему указание убить вас, а затем направить его к старому вокзалу, когда Маккалиф сказал, что его постигла неудача. Обзавестись автомобилем не проблема, так же, как и пропороть шины... Брошка миссис Остерман? Просто деталь ее платья. Незадетая стена? Ее расположение, насколько я успел разобраться, практически не позволяла вести по ней прямой огонь.

— «Практически», «возможно»... О, Господи. — Таннер вернулся к дивану и неловко опустился на него. Он взял Элис за руку. — Подождите минуточку, — помолчав, заговорил он. — Вчера днем на кухне кое-что произошло...

— Мы знаем, — вежливо перебил его Дженкинс. — Ваша жена рассказывала нам.

Посмотрев на Джона, Элис кивнула. Глаза у нее были грустные.

— Ваши друзья, Остерманы, выдающиеся люди, — продолжил Дженкинс. — Миссис Остерман увидела, что ее муж хочет, что он должен выбраться наружу помочь вам. Он не мог оставаться на месте и смотреть, как вас убивают... Они очень близки друг с другом. И она дала ему разрешение рискнуть жизнью ради вас.

Джон Таннер прикрыл глаза.

— Так что не ломайте себе голову над этим, — сказал Дженкинс.

Глянув на Дженкинса, Таннер все понял.

Грувер встал. Это послужило сигналом для Дженкинса, который тоже поднялся.

— Мы уходим. Нам бы не хотелось утомлять вас и дальше. У нас еще будет много времени. Мы обязаны вам... о, кстати. Это принадлежит вам. — Грувер залез в карман и вытащил конверт.

— Что это?

— Заявление, которое вы подписывали для Фассета. Ваше соглашение относительно «Омеги». Можете верить мне на слово, что все данные похоронены в архивах. Затеряны среди миллионов бумаг. На благо обеих стран.

— Понимаю... И последнее. — Таннер помолчал, боясь своего вопроса.

— Что именно?

— Кто из них звонил вам? Кто из них сказал вам о вокзале на Ласситер-роуд?

— Кардоне и Тремьян сделали это на пару. Встретившись, решили позвонить в полицию.

— Вот так взяли и решили?

— В этом-то и заключается ирония судьбы, мистер Таннер, — сказал Грувер. — Сделай они раньше то, что требовалось, ничего бы этого, не произошло. Но только прошлым вечером они наконец решили встретиться и выложить друг другу всю правду.

Сэддл-Уолли был полон слухов, которые шепотом передавались из уст в уста. В полумраке паба люди собирались небольшими группами и тихо беседовали между собой. В клубе пары сидели вокруг бассейна, тихо переговариваясь о странных слухах, которые ходят вокруг, — что Кардоне уехали в долгий отпуск и никто не знает куда, и что у его фирмы, кажется, крупные неприятности. Ричард Тремьян явно пьет больше, чем обычно, да и обычно он пьет более чем достаточно. О Тремьянах ходили и другие истории. Горничная от них ушла, и дом ничем не напоминал тот, каким он когда-то был. Цветники Вирджинии зарастали ссрняками.

Но скоро все разговоры прекратились. Сэддл-Уолли быстро восстановил свое привычное благодушие. Немного спустя люди уже не задавали вопросов ни о Тремьянах, ни о Кардоне. По сути, они никогда не принадлежали к местному сообществу. Их друзья вряд ли относились к числу тех, кого было бы желательно видеть в клубе. Интересоваться ими просто не имело смысла. Ведь вокруг было столько дел. В летние месяцы Сэддл-Уолли представлял собой восхитительное зрелище. И почему бы ему не быть таким, в самом деле?

Спокойным, отгороженным от всего мира и безопасным.

Разделять и убивать.

«Омега» одержала победу.