Они прибыли в Брайтсвилл в жаркий солнечный день. Инспектор Квин позвонил Нейби из телефонной будки, стоящей в крошечном зале аэропорта.

— Приезжайте к дому Бенедикта,— сказал инспектор.— И никого за нами не присылайте. Мы доберемся на такси.

Нейби уже отпер дверь и с волнением ждал Квинов у входа.

— Что случилось, инспектор?

— Спрашивайте его. Может, вам повезет больше. Я так и не сумел выжать из него ни слова.

Начальник полиции с упреком посмотрел на Эллери.

— Я не из пугливых,— заметил тот.— Просто сперва нужно все тщательно обдумать. Давайте лучше войдем!

Воздух в помещении был спертым и затхлым. Нейби прошелся по дому, распахивая окна.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросил Эллери, а когда оба отказались, добавил: — А я хочу.

Налил себе ирландского виски, выпил, наполнил стакан снова, поставил бутылку на место и сказал:

— Давайте поднимемся на второй этаж.

Стремительно преодолев лестницу, он подошел к комнате Джонни и, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, стал ждать, пока Нейби ее откроет.

— Ответ на все вопросы с самого начала находился здесь,— констатировал он.— Кажется, несчастье случилось в субботу, двадцать восьмого марта, верно? С тех пор прошло два с половиной месяца. Если бы догадаться обо всем раньше, нам бы не потребовалось столько ненужных усилий, да и подленькая жизнь несчастного Фолкса сохранилась бы. Но все тайное рано или поздно становится явным. Входите и садитесь. О доказательствах можете не беспокоиться, их уничтожить нельзя.

— Что? Что? — Нейби был похож на рыбу, выброшенную из моря.

— Даже и не пытайтесь до чего-то додуматься,— бросил ему инспектор Квин.— Во всяком случае пока. Мой сын всегда так начинает: «Садитесь, господа, и слушайте внимательно». Лично я так и поступлю.— И инспектор уселся на единственный в комнате стул, предоставив начальнику полиции кровать Бенедикта, на которую тот и опустился с величайшей осторожностью, поглядывая при этом на дверь, словно готовил себе нуть к отступлению.

— Сегодня, Анс, ты у Марша не был,— начал Эллери.— А он венчался сегодня с Марсией. После торжественной церемонии я остался один на один со свадебным тортом. Марсия ушла, и только мы трое...

— Трое?..

— Да, две маленькие пластиковые фигурки и я.

— О-о!!!

— Они, как это принято, стояли на торте под балдахином. И жених упал, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Он оставил невесту одну там, наверху.

— Ну естественно! И что из того?

— А из того получается полная нелепица, не так ли?

— Нелепица? — повторил Нейби.— Что же тут нелепого?

— Ну, представь, что ты видишь, как невеста стоит одна и кого-то рядом не хватает.

— О, конечно! Не хватает жениха. Ежу понятно. Выходит, ты прилетел из Нью-Йорка только для того, чтобы сообщить мне столь потрясающую новость?

— Угадал, Анс,— ответил Эллери.— Именно для этого. С самого начала я чувствовал, что разгадка кроется где-то здесь, в спальне Джонни. Какая-то важнейшая улика. В таких случаях человек всегда думает, будто просто не может вспомнить о том, что когда-то видел на этом самом месте. И одинокая фигурка невесты указала мне сегодня на ошибку. Таким доказательством в комнате Джонни было вовсе не то, что я здесь видел, а совсем наоборот, чего не видел, некий предмет, обязанный тут присутствовать и тем не менее отсутствующий. Отец?

— Да, мой мальчик?

Эллери стоял у ближайшего шкафа.

— Сейчас в комнате находятся те же вещи, что и в ночь убийства, за исключением трупа Джонни, содержимого ночного столика и трех женских тряпок. Согласен?

— Нет, не согласен,— ответил инспектор.— Отсутствует еще орудие убийства.

— Правильно, статуэтка, изображающая трех обезьянок. Все остальное — на своих местах. Включая и шкаф с его содержимым!

— Да? — Инспектор выжидательно смотрел на сына.

— В ночь убийства мы все там переворошили. И, добавлю, очень основательно. Помнишь? Даже шляпы и ботинки Джонни. Словом, проверили досконально.

— Да,— сказал старый инспектор тем же тоном. А Нейби сидел, точно громом пораженный.

— В таком случае давай повторим эту операцию сначала. Посмотри все снова. Как тогда. И ты будь внимателен, Анс. Может, и тебе это в глаза бросится. Правда, придется вам трудненько.

Инспектор Квин начал копаться в шкафу, вслух перечисляя вещи:

— Галстуки разных фасонов, в том числе и бабочки, шарфы разных цветов...

— В том числе и коричневые,— добавил Эллери.

— Разумеется, и коричневые.

— Дальше!

— Десять шляп и шапок...

— Коричневая есть среди них?

— Да, вот она.

— Ботинки?

— Вот, из крокодиловой кожи...

— Обращай внимание не на кожу, а на цвет.

— Черные, коричневые, серые, бежевые...

— Чувствуете: и коричневые есть, и бежевые. Пальто?

— Цвета морской волны с отворотами, черное с бархатным воротником, шерстяное...

— Какого цвета шерстяное?

— Бежевого.

— Ага, снова коричневый оттенок. Как насчет зимних пальто?

— Черное, бежевое, шоколадного цвета...

— То есть опять коричневых тонов. Для подтверждения моих подозрений — достаточно. Выходи из шкафа, отец, и осмотри ящики комода. Начнем с рубашек. Есть коричневых оттенков?

— Конечно...

— А что там? Носки? Есть коричневые?

— Разумеется. Полно.

— Ты забыл про костюмы... — Нейби был удивлен, растерян, но внимательно следил за происходящим.

— Да, действительно забыл,— ответил Эллери. В подобных ситуациях его манеры всегда становились какими-то театральными, будто у актера, который наслаждается своей ролью.— Хорошо. Отец, давай проверим костюмы Джонни. Какого они цвета?

— Серые, синие,— резко ответил инспектор.

— Прекрасно,— бросил Эллери. — Ни одного коричневого или бежевого. Именно это меня и тревожило, Анс, именно это я и не мог себе объяснить. Представляете, среди костюмов Джонни нет ни одного модного коричневого цвета, хотя прочее барахло так и пестрит им.

— Может, коричневого он просто сюда не привез?

— Исключено. Джонни относился к десятке самых шикарных мужчин Америки, и ботинок, рубашек, носков, галстуков и пальто коричневых и бежевых тонов он бы не стал приобретать, не имея коричневого костюма. Собственно, я и говорю-то об этом напрасно, — продолжал Эллери.— Дело в том, что я видел костюм собственными глазами. На нем. В тот субботний вечер, когда подслушивал, как он переругивается со своими бывшими женами на террасе. И естественно, что в том же костюме он поднялся наверх в свою спальню. А какой отсюда вывод? Снял он его уже здесь, перед тем как надеть пижаму. Но когда, после звонка умирающего Джонни, мы бросились сюда, то костюма не увидели. Он бы мог валяться на полу, мог и в шкафу висеть, не быть его здесь не могло. И тем не менее, он отсутствовал. Причем в комнате царил образцовый порядок. Помнишь, отец, ты даже обратил внимание, как Джонни аккуратно сложил в корзину белье для стирки?

— Так что же случилось с коричневым костюмом? — удивленно пробормотал Нейби.— Куда он девался?

— В этом-то и весь вопрос, Анс. И чтобы ответить на него, надо было бы прежде спросить: кто заходил в комнату Джонни поздней ночью?

— Кто? Конечно его убийца.

— Ну так, значит, и костюм он забрал!

Нейби бросил на инспектора недовольный взгляд. А тот витал где-то в прошлом. Или уже заглядывал в будущее?

— Черт возьми, для меня это — не ответ,— недовольно буркнул Нейби.— С какой стати убийце понадобился костюм Джонни?

— Вот ты и попал в точку, Анс. Давай начнем сначала. Что сделал убийца, когда вошел в комнату? В трех его поступках мы можем быть совершенно уверены. Он убил Джонни. Оставил на полу украденные вещи: вечернее платье Одри, парик Марсии и перчатки Элис. И бежал, надев костюм своей жертвы. Теперь подумаем о последнем. Почему он так поступил?

Может, в костюме была какая-то необходимая преступнику вещь? Нет, тогда бы он просто вытащил ее из кармана.

Может, убийца хотел навлечь подозрения на единственного в доме мужчину, на Эла Марша? Ведь остальные гости были женщинами — Одри, Марсия, Элис, мисс Смит.

— Зачем же тогда он оставил эти злополучные тряпки? — возразил инспектор.— Ведь они, наоборот, указывают на женщину?

— Давай не будем разрабатывать такую версию, хорошо, отец? Можно ведь и другое возражение привести: мы даже не заметили, что в комнате недостает костюма.

А если бы преступник хотел обратить на это наше внимание, наверняка бы что-то придумал. Но ничего подобного не произошло. Значит, все было сделано по другим соображениям. Кто-нибудь желает высказаться? Какие мотивы двигали убийцей?

Последовало долгое молчание, и Нейби, наконец, заметил:

— Вообще-то мотивы могли быть самые разнообразные. Но мне почему-то ни один в голову не приходит.

— И мне тоже, Эллери,— признался инспектор.— Наверное, потому, что причина была совершенно конкретная и единственная.

— Возможно. Итак,— повторил Эллери,— что убийца захватил с собой?

— Коричневый костюм Бенедикта.

— То есть мужской костюм. А для чего предназначены мужские костюмы?

— Для чего? На что ты намекаешь, мальчик? Разумеется, для того, чтобы их носить.

— Все верно,— сказал Эллери.— Именно носить. Тут-то и кроется самое прозаическое объяснение. Почему же убийце понадобилось переодеваться? Разве он выпачкался в крови? Крови из раны у Бенедикта вытекло очень мало. Даже если на негодяя и попала какая-то капля, ему совсем не обязательно было почти полностью переодеваться: дело происходило ночью, все вокруг спали. Нет, похоже, с собственным одеянием убийцы случилось что-то другое. Это «что-то» и заставило его сменить свой наряд на костюм Джонни. Теперь вам понятно?

Нейби беспомощно посмотрел на Эллери.

А инспектор Квин словно взорвался:

— Не может того быть, черт меня побери!

— И тем не менее, все ясно, как божий день! — воскликнул Эллери.— В чем убийца пришел к Джонни и чего не захватил с собой, убегая прочь? Все еще не понимаете?.. Ну, хорошо, я вам помогу: какие вещи, не принадлежавшие Джонни, мы нашли на полу его спальни?

— Женские... Платье, парик и перчатки... — Инспектор раскрыл рот от удивления.

— Совершенно верно! И если убийца появился там в вечернем платье Одри, но по каким-то причинам решил его оставить, то ему, естественно, понадобилось хоть чем-то прикрыться.

Нейби наконец не выдержал:

— Выходит, одна из баб нацепила на себя платье, зеленый парик и перчатки, проникла в комнату Джонни, совершила убийство, а потом сбросила все эти вещи, чтобы навлечь подозрение на каждую, влезла в костюм Бенедикта и снова пробралась к себе? Бессмыслица. Она бы наверняка пришла в совершенно другом наряде, а украденные тряпки просто притащила в руках. Тогда бы и переодеваться не потребовалось.

— По-твоему, Эллери, это не бывшая жена сделала? — медленно спросил инспектор.

— Ты сам ответил на свой вопрос, отец. Ни Одри, ни Марсия, ни Элис не потащились бы убивать Джонни, не подумав об одежде для отступления.

— Но, Эллери, ведь той ночью здесь больше никого не было,— возразил Нейби.

— Не совсем так, шеф,— ответил инспектор за сына.— Вы забыли еще об одной особе женского пола — секретарше Марша мисс Смит... — Но, бросив взгляд на Эллери, он понял, что сморозил глупость.— Опять не то, мальчик?

Квин-младший покачал головой.

— Ты забываешь, отец, что сейчас мы говорим об убийце, направляющемся в спальню Джонни с тремя похищенными предметами женского туалета. Логично предположить, что украл их тоже он. Но вот когда? Одри сообщила о пропаже где-то в районе полудня, в субботу. Марсия — примерно через час после нее. А Элис не смогла найти перчаток ближе к вечеру. Причем во время нашей беседы она сказала, что остальные отправились встречать мисс Смит, которая должна была прилететь из Нью-Йорка в половине шестого. Потому-то мисс Смит и не могла украсть ни вечернего платья, ни зеленого парика, ни перчаток. А значит, и не надела их в ту ночь, отправляясь в комнату Джонни.

— Но в особняке никаких женщин больше не было,— снова запротестовал инспектор.

— Правильно, отец.

Паузы имеют такие же разнообразные оттенки, как и краски. Эта была иссиня-черной.

Инспектор все же попытался внести в сплошную темень хоть какой-то луч света:

— Правда, там находился еще один человек...

— Верно, отец.

— Эл Марш.

— И это верно.

Снова пауза. На этот раз не такая безнадежная. Словно небо, освещенное молнией.

— Не станешь же ты утверждать, что именно Эл Марш с вечерним платьем, париком и длинными перчатками...

— Наши рассуждения как раз к нему и привели.

— Но тогда это означало бы... Означало бы... — Нейби никак не мог довести свою мысль до конца.

— Это означало бы,— продолжил Эллери мрачным тоном,— что мы по-прежнему расследуем дело, которое только теперь становится более или менее ясным. В ту ночь Эл Марш в полном боевом облачении заявился в спальню Джонни, и то, что случилось там, заставило его наряд свой бросить и, надев костюм Бенедикта, удрать в свою комнату. Коричневый повседневный костюм... Если мы отыщем его, убийца будет разоблачен.

— Не так все легко,— промычал инспектор.— От костюма уже наверняка избавились.

— Не думаю,— заметил Эллери.— Наоборот, мне кажется, шанс у нас есть. По-моему, костюм просто спрятан. Поехали к Маршу!

В ближайшее время самолета на Нью-Йорк не предвиделось, но Эллери не хотелось ждать.

— Возьми мою машину,— хмуро сказал Нейби.— Я бы с удовольствием двинул с вами, но не могу.

Квины ехали всю ночь, сменяя друг друга за рулем. Позавтракали они в кафетерии, а в самом начале девятого уже стояли у двери в апартаменты Марша.

— Мистер Марш? Он еще спит, мистер Квин,— сказал слуга, моргая глазами.— Не решаюсь его разбудить...

— Миссис. Марш здесь?

— Она еще не переехала.

— В таком случае занимайся своими обязанностями, Эстебан, а я возьму на себя ответственность разбудить мистера Марша.

Отец и сын вошли к адвокату, не постучавшись. Просторная спальня была обита деревянными панелями и украшена скульптурой Микеланджело «Давид» высотой в восемь футов.

Адвокат неожиданно заворочался и открыл глаза.

— Только спокойно, Марш! — предупредил инспектор Квин.

Марш будто застыл на кровати, являя собой великолепную картину. На обнаженном мускулистом торсе совершенно не было волос, словно он их сбривал или удалял еще как-то.

— Чего вы хотите?

Он приподнялся на постели, но никаких попыток встать не делал. Так и замер, натянув красное шелковое одеяло на ноги и обняв колени сильными руками.

— Что вам нужно? — повторил он.

— Костюм Джонни,— мягко ответил Эллери.— Который был на нем в ночь убийства.

— Ты с ума сошел, Эллери?

— Кто-то из нас двоих точно спятил. И как ты думаешь, кто именно?

Марш, словно ребенок, на мгновение закрыл глаза. А когда вновь их открыл, выглядел уже каким-то осунувшимся и постаревшим.

— Не понимаю, о чем ты говоришь,— механически пробормотал он.— Здесь у меня нет ничего, принадлежавшего Джонни. Можешь сам убедиться. А потом... потом убирайся ко всем чертям!

Платяной шкаф у него был таким же громадным, как и у Бенедикта в Брайтсвилле. Среди прочих вещей там висели и два коричневых костюма.

— У вас какой размер, Марш? — спросил инспектор Квин.— Ну, ладно, не имеет значения. На этикетках все равно указан сорок четвертый. А у Бенедикта размер был не больше тридцать восьмого, если не тридцать шестого. Что ж, выходит, эти — ваши. Остальные костюмы по цвету не совпадают. Где еще вы храните одежду, Марш?

— Ищите сами, если вам хочется.— Судя по голосу, в горле у Марша все пересохло.— Впрочем, я еще не видел ордера на обыск.

— Он уже едет,— ответил инспектор.— Извините, что мы нагрянули так внезапно. Может, подождем и все сделаем по закону?

Адвокат пожал своими широкими плечами.

—- Зачем устраивать показуху? Мне скрывать нечего.

Вид у инспектора становился все более озабоченным. Он взглянул на сына. Но тот, если в чем и сомневался, неуверенности своей не показывал. Он проверял содержимое чемоданов, стоящих друг на друге в туалетной комнате. Они были пусты.

Наконец, Эллери потянул отца в сторону.

— Разумеется, он не вывесит его на публичное обозрение. Должно быть, костюм хранится там, где спрятана другая одежда.

— Другая — что?

— Ведь у Марша двойная жизнь. Все об этом говорит. Днем он — обыкновенный человек. А вот ночью, разумеется, не каждой, но довольно часто, особенно в конце недели, все меняется. Так что обязательно должен быть... тайник.

Не дослушав сына, инспектор быстро юркнул обратно в шкаф. Менее трех минут понадобилось ему, чтобы обнаружить потайной ход и скрытую пружину. Задняя стенка раздвинулась.

В мгновение ока Марш спрыгнул с кровати и был уже вместе с ними в шкафу. Его пижамные брюки имели столь странный розовый оттенок, что от них волосы становились дыбом. Глаза его горели диким огнем.

— Простите меня, Эл...

В тайнике хранилось все — одежда для прогулок, элегантные модные платья, вечерние наряды, туфли на высоких каблуках, нейлоновые чулки, бюстгальтеры, целая куча колготок, париков разного цвета, туалетный столик со всякими кремами и, наконец, богатейшая подборка журналов, на обложках которых красовались молодые, мускулистые мужчины.

И среди всего этого маскарада, словно путник, забредший сюда по ошибке, висел коричневый костюм. Тот самый, который Джонни Бенедикт надевал в последний вечер своей жизни.

— Именем закона, напоминаю вам...— начал инспектор Квин.

— Не беспокойтесь, инспектор,— перебил его Марш,— свои права я знаю, но мне бы хотелось сделать заявление. Это очень важно.

Повинуясь какому-то необъяснимому чувству, Эллери бросил ему из шкафа халат, и теперь Марш расхаживал в нем по комнате. Неприятное чувство от этого только усилилось. А Марш рассказывал, как отец его погиб в катастрофе, а мать, так и не сумевшая выйти замуж второй раз, превратилась для него в настоящую фурию.

— Именно она меня и испортила. Я был не единственным ребенком, а ей всегда хотелось только дочку. Она начисто отрицала мою принадлежность к мужскому полу — возможно, и подсознательно. Настоящая старая дева викторианской эпохи. Можете верить, а можете нет, но я всегда носил длинные платьица и волосы, а в куклы играл до тех пор, пока не пошел в школу. Да еще это имя

Обри. Как я его ненавидел! Можете представить, чего я натерпелся от мальчишек. Постоянно приходилось драться за свою честь. Но я мог за нее постоять. В конце концов я приучил-таки каждого называть меня Элом.

Но зло уже сотворилось. Без отца, который мог бы нейтрализовать влияние матери, я не сумел противостоять женскому укладу нашего дома. И понял это только на втором курсе Гарварда. Я давно удивлялся, что совсем не интересуюсь девушками, как остальные парни, а только делаю вид, будто увлекаюсь ими. В конце концов я сообразил, что и к Джонни меня тянула не одна мужская дружба... Правда, я никогда ничего не демонстрировал. Вынужденная необходимость скрывать свои настоящие чувства стоила мне немалых сил. Надо было что-то предпринимать. И однажды в баре, расположенном довольно далеко от университета, произошло мое первое любовное приключение. За ним последовали еще и еще. Я становился каким-то наркоманом. Но противился своим чувствам изо всех сил, ощущая после каждого нового эпизода лишь стыд и вину. Даже начал заниматься боксом, но, когда стало ясно, что корень зла все в той же проклятой тяге к мужчинам, бросил и его.

Марш подошел к стене рядом с кроватью и нажал на кнопку. Открылась потайная дверца, и за ней показался бар. Дрожащей рукой Эл схватил бутылку «Бурбона» и, наполнив себе объемистый стакан, осушил его до дна, не запрокидывая головы.

— Никто ничего не подозревал — ни ты, Эллери, ни Джонни. Я всегда старался сдерживаться, не связываясь ни с кем, кто имел хоть малейшее отношение к университету, даже если этот человек не прочь был сблизиться. Все свои знакомства я завязывал, большей частью, в нижних районах Бостона. Я безумно боялся разоблачения и так сильно страдал, что не могу вам даже описать.

Ну а второе мое несчастье заключалось в одиночестве. Короче говоря, я начал пить столь неумеренно, что до сих пор удивляюсь, как еще не превратился в алкоголика. Думал даже обратиться к психиатру. Но не смог. Просто не смог.

Сделавшись после смерти матери наследником ее состояния, я понял, что окончательно погиб. Ибо теперь был независим и богат...

Марш замолчал и, снова хлебнув «Бурбона», заговорил опять:

— Простите, что я коснулся таких деталей. Сейчас перейду к основному. Понимаете, с той поры, как мы с Джонни летали в Лондон, мне все время казалось, будто он все разгадал. Правда, никаких видимых причин для такого предположения не было. Только теперь до меня дошло, что подобная идея родилась под влиянием непреодолимой тяги к нему. Постепенно во мне зрела уверенность, что Джонни все эти годы вел такую же жизнь, как и я.

Сейчас эти мысли даже я считаю абсурдными, но тогда желание буквально затмевало мой разум. Я постоянно ловил на себе его многообещающие, как мне чудилось, взгляды... И в конце концов решился: тем вечером в Брайтсвилле взоры его были особенно загадочными.

Заранее я выкрал платье, парик и перчатки. У меня уже не было сил сопротивляться. Я мог думать только о Джонни и нашей любви. Когда он поднялся к себе, мне стало еще хуже. Казалось, эти проклятые женщины никогда не разойдутся. Но вот, наконец, ушла и последняя.

И хотя тогда я довольно много выпил, но все-таки догадался выждать, пока остальные не уснут. Надел платье, парик, перчатки, достал из чемодана косметику и преобразился в женщину. Даже фальшивые ресницы наклеил.

Марш так надолго замолчал, что Квины посмотрели на него с удивлением. Наконец, он встряхнулся, словно собака.

— Выглядел я совсем неплохо. Вы же знаете страсть Джонни к высоким женщинам. Правда, мне пришлось идти босиком. Женские туфли не налезали, а мужские ботинки я, естественно, надеть не мог. Согласитесь, что это было бы смешно.

Марш снова умолк, а Эллери вспомнил Эйнштейна с его теорией относительности. Эл боялся показаться смешным в мужских ботинках! Интересно, а что он думал, натягивая женское платье?

— Я отворил дверь и прислушался,— продолжал Марш монотонным голосом.— Было так тихо, что даже звенело в ушах. Представляете: на верхнем этаже горит ночник, в коридоре — никого. Меня охватило чудесное ощущение наполненной жизни.

Я пробрался к комнате Джонни. Почему-то мне думалось, что, как только я подойду к двери, она сама откроется и на пороге будет стоять Джонни. Но дверь оставалась закрытой, а Джонни не появлялся. Я нажал на ручку, заскрипели несмазанные петли, и послышался голос Бенедикта: «Кто там?» А я пытался нащупать выключатель. Наконец, спальня осветилась, и я увидел моего любимого, но не обнаженного, как грезилось, а в пижаме. Он моргал глазами со сна.

Марш говорил все тише и тише, и, чтобы разобрать слова, Квинам приходилось напрягать слух.

— Очевидно, решив сперва, что это Одри или Марсия, он быстро перекатился по кровати и натянул на себя халат. Но, присмотревшись внимательно, узнал меня: видно было по выражению его лица.

Теперь Квины почти ничего не слышали, а Марш беспомощно сжал кулаки и посмотрел на своих мучителей чуть ли не с мольбой.

— Вы не могли бы говорить немного громче? — мягко произнес инспектор.

Марш взглянул на него и нахмурился.

— С тех пор его взгляд повсюду меня преследовал,— сказал он, повышая голос,— во сне и даже средь бела дня. Я сразу понял, как глубоко заблуждался, но тогда мне было не до тонкостей —г я жаждал только одного. Сбросив с себя одежду, я стоял обнаженный, протянув к нему руки. И тут удивление в его глазах сменилось брезгливостью. Безмерным, бездонным презрением. Он только и произнес: «Грязная свинья! Убирайся из моего дома!»

Марш повернулся к ним спиной, кашлянул, а когда снова заговорил, было такое впечатление, что обращается он к пустому пространству:

— Я поймал себя на том, что объясняюсь ему в любви... Твержу о непреодолимом желании, хотя и знал, что все напрасно. Его глаза отвечали мне достаточно красноречиво, но я не мог замолчать. Меня словно прорвало. Я бормотал о своих мучениях, надеждах...

Он прервал мои излияния с преднамеренной жестокостью. Он обзывал меня такими словами, которых и не услышишь от интеллигентного человека. Даже если бы я сознательно заразил его проказой, мне бы не удалось вызвать в нем такой ненависти. К тому же он угрожал опозорить меня перед всем миром.

И почему Джонни так бурно прореагировал? Я-же не причинил ему никакого зла. Раскрыл только, кто я есть на самом деле. А он такого переварить не смог. Может, самого себя боялся? Некоторые мужчины попросту не дают выхода своим чувствам. Но тогда у меня не было времени анализировать состояние Джонни. Я запаниковал.

Он обещал все обнародовать. А это было бы для меня концом. Ни о чем другом я не думал. Мне хотелось лишь одного: заткнуть ему рот. На его письменном столе стояли чугунные обезьянки. Я схватил их и ударил его по голове. Движение было чисто автоматическим. Я даже не осознал, что делаю. Он просто должен был замолчать. Вот, собственно, и все.

Марш повернулся к Квинам и, похоже, удивился, что они еще здесь.

— Я уверен был в его смерти. Он лежал там, на ковре, скрючившись, и лицо у него было каким-то зеленым. Да и кровь... Я выглянул в коридор, и сердце мое ушло в пятки. На лестнице стояла высокая девушка в халате. Я узнал Одри Уэстон. Точно завороженный, я следил, как она спускается, держась за перила. Через пару минут она вернулась с какой-то книгой. Посмотрев на себя, я содрогнулся: на мне ничего не было. Какой ужас! А что, если она меня видела?

Не успел я отдышаться, как из своей комнаты вышла Марсия. Золотистые волосы так и сияли в свете ночника. Она тоже спустилась вниз. Наверное, отчаяние немного меня отрезвило. Вот уж не подумал бы, что бывшие жены Бенедикта будут разгуливать по дому в такое время. Я не чаял добраться до спальни: каждую минуту могла вернуться Марсия. Я не мог рисковать, расхаживая голышом. Не мог надеть и женский наряд, в котором появился. Представляете, как я натыкаюсь на Марсию в ее парике?..

Но вернуться все же было необходимо. Существовал только один выход: нацепить что-то из гардероба Бенедикта. На спинке стула висел коричневый костюм, который он надевал в тот вечер. Кое-как мне удалось в него втиснуться...

Эллери кивнул: оба рукава пиджака лопнули по швам. Это доказательство прокурор тоже оценит.

— В последнюю минуту я вспомнил об отпечатках пальцев: мозг работал независимо от меня. «Теперь без паники»,— сказал я себе и носовым платком Джонни обтер все, к чему только мог прикоснуться. И статуэтку, и дверные ручки —- словом, все... Ну а потом бросился в свою комнату...

Марш закрыл глаза.

— Кровь Джонни на моей совести.

Так выглядела история в общих чертах.

Но были еще и детали. Почему он сохранил костюм Бенедикта?

— В память о Джонни? — спросил Эллери.

Квин-младший взглянул на Квина-отца. Тот лишь покачал головой.

— А ты знаешь, Эл, что на внутренней стороне костюма сохранились пятна крови? Ты измазался в ней во время убийства, а потом испачкал подкладку. Тебе не приходило в голову, что этот костюм станет главным твоим обличителем?

— Я же не думал, что его найдут. Даже Эстебан о тайнике не знает. Во всяком случае, избавиться от костюма Джонни было выше моих сил. Именно оттого, что костюм принадлежал ему.

Эллери пришлось отвернуться.

А инспектор потребовал от Марша подробностей, касающихся его женитьбы.

— Она никак не вписывается в общую картину, Марш. После всего, что вы тут порассказали.

Но женитьба, однако, отлично во все вписывалась.

Марсия, которая в ночь убийства занимала соседнюю с Маршем комнату, услыхала подозрительный шум и осторожно выглянула в коридор. Но Марш, одержимый своей страстью, ничего вокруг не замечал. Она почти вплотную рассмотрела его лицо, когда Марш проходил мимо ночника. И, конечно, узнала. Узнала, невзирая на парик, женское платье и перчатки.

— Марсия была единственным человеком, который подозревал меня с самого начала,—сказал адвокат.—У этой пройдохи особый нюх на такие вещи. Если бы на первом допросе она сообщила Нейби, что видела меня в женском наряде, расследование закончилось бы прямо сразу.

Но Марсия надеялась извлечь из своего молчания выгоду. Дальнейшие события только укрепили ее в этом желании. Со смертью Бенедикта она потеряла значительный еженедельный доход, а рукописный вариант завещания вообще лишил ее денег. Пришлось доверить тайну смерти Бенедикта тому самому мерзавчику, который сделался ее мужем. И Фолке, как говорится, сразу взял быка за рога.

— Весьма приятный материал для шантажиста,— согласился инспектор Квин, кивнув головой.— Увидев вас при полном маскараде, Марсия поняла, что Бенедикта убили именно вы, а вы — человек богатый. Неудивительно, что вы убрали Фолкса с дороги. Или я ошибаюсь?

— Ничего другого мне не оставалось,— пожал плечами Марш.— Вы же прекрасно знаете, как обычно действуют шантажисты. Он бы высосал из меня всю кровь, до последней капли. Вот я и вспорол ему брюхо, когда мы встретились в парке. Надеялся одним выстрелом застрелить сразу двух зайцев — избавиться от мошенника и напугать Марсию. Ей нужно было показать, что если я не остановился перед убийством Фолкса, то она своими жалкими претензиями и подавно меня не остановит.

А Марсия, поди ж ты, заявилась ко мне с хитрой идеей. Предложила на ней жениться. Говорила она очень убедительно. Наш брак принесет ей материальную независимость, а для меня послужит удобным прикрытием. Многие из нас женятся поэтому. Кроме всего прочего, по закону жену не имеют права заставлять давать показания против собственного супруга, если уж дело дойдет до разбирательства... Но наша так называемая совместная жизнь не получилась. Благодаря тебе, Эллери. Марсия никак не соберется ко мне переехать.

Эллери ничего не ответил.

А Марш прореагировал на его молчание неожиданным вопросом:

— Вот интересно, о чем ты сейчас думаешь?

— Совсем не о том, что ты предполагаешь, Эл,— вздохнул Эллери.

— В таком случае ты -— исключение... Если бы люди не делали из нас каких-то грязных животных! Если бы позволили жить так, как нам хочется, ни в чем не упрекая! Тогда бы, наверное, ничего не произошло. Я бы просто сделал Джонни предложение, а он бы так же просто отклонил его — без всякого отвращения и паники. Возможно, мы бы даже остались друзьями. Но главное то, что он бы сейчас жил...

Спустя некоторое время Марш вздохнул и произнес:

— Бедняга Джонни!

Отец и сын промолчали. За последние минуты Марш сильно изменился. Он выглядел таким беспомощным, словно последние силы его покинули. Перед ними был настоящий старик.

Инспектор Квин откашлялся.

— Ступайте-ка одеваться, Марш. Нам придется проехать в город вместе.

Адвокат кивнул вроде бы даже с радостью.

— Да, да, сейчас...— И исчез в ванной комнате.

Прождав понапрасну добрых полчаса, они были вынуждены взломать дверь.

Марш лежал на полу.

Как выяснилось позднее, он принял цианистый калий.

В ту же ночь Эллери внезапно соскочил с кровати, нащупал выключатель ночной лампы и бросился в комнату инспектора.

— Отец!

Квин-старший открыл глаза.

— Ну-у?..

— Винсентина Астор!!!

— Что-о?

— Винсентина Астор!

— И дальше?

— Такого имени не может быть... Это наверняка псевдоним! Бьюсь об заклад, что она и есть Лаура Муж... и так далее.

— Ложись-ка лучше спать, мой мальчик.— И старик немедленно последовал собственному совету.

Однако Эллери оказался прав. Это действительно была она, исчезнувшая барменша. Они нашли мисс Мужзони среди таинственных холмов ее родного Чилликота, в штате Огайо, когда она приводила в порядок книги по садоводству. Она жила с отцом, мачехой и многочисленным подрастающим поколением в премилом деревянном домике под буками. Ее отец Бартон Стевенсон Мужзони с двадцать седьмого года работал на чилликотской бумажной фабрике.

Лаура Мужзони не вписывалась ни в какие местные стандарты. Миловидная платиновая блондинка с отличной фигурой, мягкими глазами и нежным голосом, в свое время начитавшаяся мелодрам, уехала в Нью-Йорк, мечтая хоть там отыскать что-то романтическое.

Истратив все свои деньги, она выкрасила волосы, купила мини-юбку и чулки, нанесла на чистое сельское лицо толстый слой румян и устроилась работать барменшей. В этом качестве ее Бенедикт и встретил.

— Он признался,— рассказывала Лаура,— что все равно разглядел меня настоящую.

В течение трех недель она противостояла его предложениям и приглашениям. А потом, втайне от всех, они начали встречаться. Лаура объяснила, что так было нужно и для нее, и для Джонни.

— Ну и, наконец, он сказал, что хочет на мне жениться,— говорила Лаура,— и что любит меня. Разумеется, я ему не поверила. Я же знала, какая у него репутация. Но он был таким льстецом, правда! Прекрасно понимал, как можно завоевать женщину. Он только и позволил себе один-единственный поцелуй. И тем не менее, что-то в нем меня удерживало...

Наверное, я бы с радостью на все согласилась, но пока дистанцию держала. Такой девушке, как я, трудно поверить в сказку о любимом муже-мультимиллионере, даже если он и не допускает никаких вольностей. Все осложнялось тем, что он постоянно твердил о нашей свадьбе. Причем в таких выражениях, словно вопрос был уже решен. Джонни просто не мыслил себе, что девушка, в которую он влюблен, может ему отказать. Я же просила дать мне время подумать. Ну а он гнул свое: думать тут нечего, мы должны немедленно пожениться, и точка.

— Мистер Бенедикт не просил вас никакого договора подписывать? — поинтересовался человек в штатском, которого начальник полиции Нейби специально послал в Чилликот, чтобы взять у Лауры Мужзони показания.

— Договора? — Лаура покачала головой.— Да я бы вообще не стала ничего подписывать. Ведь я совсем не была в себе уверена, точнее — в своих чувствах. Да и Джонни, по-моему, тоже. А когда он сообщил, что должен уехать в Брайтсвилл...

— Ага, так вы знали о встрече мистера Бенедикта с бывшими женами?

— Никаких подробностей он не приводил, просто сказал, что должен урегулировать кое-какие дела. А у меня из-за этого столько неприятностей было...

— Неприятностей, мисс Мужзони? Каких же?

Оказывается, она со своей неуверенностью в чувствах

Бенедикта решилась на такие действия, которые до сих пор тяжким грузом лежат на ее совести. Общие фразы Джонни о брайтсвиллских делах возбудили в ней подозрения. Несмотря на так называемую эмансипацию, воспитанная на Среднем Западе Лаура не смогла представить ничего более подходящего к ситуации, чем «любовное гнездышко» и «другая женщина». Ненавидя себя за эти мысли, она все же решила, что подобная проверка искренности Джонни будет для нее хорошим экзаменом, и, взяв напрокат машину, в субботу отправилась в Брайтсвилл.

— Я даже не понимала, что буду там делать,— сказала девушка.— Возможно, я думала, как застану его с другой, выложу все прямо в глаза и с достоинством удалюсь. Но когда я доехала до ворот, мне стало ужасно стыдно. Все это было нечестно. Ведь я не верила Джонни уже теперь, а значит, и никогда бы не смогла поверить.

Я развернулась и помчалась обратно в Нью-Йорк. Всю ночь я не спала, а в воскресенье утром по радио сообщили, что Джонни в это время был убит.

Потому Лаура так поспешно и удрала из Нью-Йорка: боялась, что, заметив ее в окрестностях Брайтсвилла, кто-то мог донести в полицию. Дома она никогда не говорила о своей связи со светским львом, чье имя и портреты теперь часто мелькали то в прессе, то по телевидению. А услышав историю о таинственной Лауре, названной в завещании Бенедикта его наследницей (в случае, если он успеет на ней жениться до своей смерти), она даже не пошла к адвокату за разъяснением того, что никаких прав на состояние у нее нет.

И если бы расследование еще не было закончено, они бы никогда не дождались ее признания в том, что она Лаура и есть.

— Здесь, в Чилликоте, я дружу с одним парнем,— сказала Лаура чиновнику из Брайтсвилла,— который со школы мечтает на мне жениться. Осталось только день свадьбы назначить. Но члены его семьи, ярые баптисты, сделали бы мою жизнь невыносимой, всплыви эта история наружу... Вы можете не упоминать моего имени?

Ее имя не было упомянуто нигде.

— Последняя женщина в жизни Бенедикта,— проговорил инспектор Квин.— Кажется, так он ее называл в тот субботний вечер?

— Да, но он ошибался,— с непонятным упрямством заявил Эллери.— Лаура Мужзони была не последней.

— Не последней?

— Нет.

— Тогда кто же?..

Эллери разглядывал свое вино на свет. Точнее, не вино, а чистый «Бурбон». Наконец, он скривился и выпил его, как пьют лекарство.

— Последней женщиной в его жизни был Эл Марш.

— Марш,— сказал инспектор, роняя газету.

Он только что прочел сообщение о его похоронах и событиях, им предшествующих. Пресса намекала на обстоятельства довольно прозрачно, а если принять во внимание старомодные взгляды инспектора, то для него этот отчет был и вовсе прозрачнее ключевой воды.

— Случившееся до сих пор кажется мне каким-то нереальным.

— Почему? — поинтересовался Эллери.— Помнится, в свое время ты познакомился с настоящим зоосадом

людей, подобных Маршу. В принципе, каждый полицейский должен о них знать. И ты — не исключение.

— Но я впервые столкнулся с таким человеком непосредственно. Ведь Марш выглядел совсем как мужчина, и поступки у него были мужскими... Если ты, конечно, понимаешь, что яимею в виду. Вот если бы он отличался...

— Он и отличался в чем-то.

Старик уставился на него с удивлением.

— Взять хотя бы его жилище,— продолжал Эллери.— Оно буквально кричало о том, что его хозяин выпадает из нормы...

— Возможно, но я этого не заметил.

— Тебе такое простительно. Ты же не сидел там целый вечер.

— Намекаешь на грубую мебель и спортивные снаряды? Считаешь, они для маскировки?

Эллери едва заметно улыбнулся.

— Вот именно, для маскировки. Чтобы пустить пыль в глаза. Но все же не это его разоблачало. Основное доказательство было таким необъятным, что оно едва не выпало из поля моего зрения. Вспомни хотя бы коллекцию пластинок. Там преобладали Чайковский и Бетховен. А редкие издания книг? Пруст, Мелвилл, Крис Марло, Андре Жид, Поль Верлен, Генри Джеймс, Оскар Уайльд, Рембо, Уолт Уитмен. А книги по искусству? В первую очередь — Леонардо да Винчи и Микеланджело. Скульптуры: Александр Великий, Платон, Сократ, Вергилий, Юлий Цезарь, Катулл, Гораций, Фридрих Великий, Вильгельм Гумбольдт, лорд Китченер...

— Ну и что ты хочешь этим сказать? — удивленно перебил его отец.

— Ах ты, невинный викторианец! Ведь у перечисленных знаменитостей есть одно общее качество, роднящее их с нашим Обри, то бишь с Элом Маршем.

Инспектор помолчал, а потом тихо произнес:

— И Юлий Цезарь — тоже? За ним я такого не подозревал.

— Наверняка такого ни о ком сказать нельзя. Один англичанин по имени Брайан Мэдж несколько лет назад написал книгу «Один из двадцати». Другие утверждают, что гомосексуалисты встречаются через каждые десять человек. Как бы то ни было, но коллекция в квартире Марша буквально бросалась в глаза... Я совсем не горжусь ролью, сыгранной мной в этом деле.

— Наверное, и другие доказательства были?

— Доказательства — не совсем подходящее тут слово. Существовало, прости меня за выражение, предсмертное признание... Джонни выдал мне своего убийцу.

— Тебе? — Инспектор недовольно почесал усы.— Когда же он успел?

— Уже умирая. Марш как раз удрал, а он очнулся. И в последние мгновения перед смертью его затухающий мозг сотворил чудо. Под рукой у него не было ничего, чтобы записать там два-три слова. Но ему необходимо было сообщить, кто его убил и почему. Кое-как он дотянулся до телефона и позвонил в коттедж.

Нахмурив лоб, Эллери вспоминал прошлое.

— Джонни знал, что первым моим вопросом будет: «Кто это сделал?». Но пока он держал трубку, понял, что попал в трудную ситуацию.

— Ах, так...— Инспектор тоже нахмурился.— И в какую же?

— Ему стало ясно, как нелегко будет назвать имя убийцы.

— Что же тут нелегкого? Произнести всего две буквы.

— Хорошо. Попробуй сам.

— Эл.

— Ага... Но, принимая во внимание то, что слово бы он выдохнул только односложное, мы вполне могли принять его за «Элис». Не так ли?

— Допустим. Тогда почему не сказать «Марш»?

— Но если бы он не смог выговорить слова целиком, мы бы подумали о Марсии.

Старый инспектор уже с явным интересом смотрел на своего сына.

— Понимаю, понимаю... Ну а настоящее имя Марша — Обри? Уж его бы ты наверняка разобрал.

— Ты так думаешь, отец? Но он лепетал из последних сил, едва слышно, я бы совершенно спокойно перепутал его с «Одри».

— Хм! — Инспектор притих.— Хм! — повторил он еще раз.— Странная история. Подожди-ка... Тоже мне, профессор нашелся! Неужели Бенедикт не сумел бы найти вариант, недвусмысленно указывающий только на Марша? Ведь он был единственным мужчиной в доме, не считая хозяина, разумеется. Взял бы и произнес «мужчина». Ты бы сразу все сообразил.

— Именно об этом и я себя спрашивал. Но ведь он ничего подобного не сделал. Или не догадался сделать? А если все-таки догадался? Такой вариант стоило обдумать. Предположим, он хотел проговорить «мужчина» и тоже боялся других истолкований.

— Но ни у кого из замешанных в историю имя похоже не звучит,— возразил инспектор.

— Да, но разве мы все имена знали? Отнюдь нет! Вспомни-ка фамилию Лауры! Именно отсюда я и заключил, что она должна начинаться на «муж...». И что же? Лаура действительно оказалась Мужзони. Потому Бенедикт и страшился этого слова. Не закончи он его, и все подозрения упали бы на Лауру, как только мы бы ее раскопали.

Старый инспектор сокрушенно покачал головой.

— С таким каламбуром мне еще встречаться не приходилось. Но ты же утверждаешь, Эллери, что Бенедикт назвал-таки перед смертью убийцу. И ты буквально голову сломал, думая над этим.

— Конечно, ведь поначалу я ничего не понял.— Эллери недовольно поморщился.— У меня и в мыслях тогда не было, что в последнее мгновение он выдаст преступника. А потом это и вовсе позабылось. Помнишь, что он повторил несколько раз в трубку?

— Какую-то чепуху. Вроде того, что находится дома.

— Это для пас была чепуха, а для него — нет. Он выбрал слово «дома». Сперва я предположил, что он не расслышал вопрос. Я ошибался: вопрос он расслышал прекрасно, ибо местоимения «кто» и «что» довольно сильно отличаются друг от друга с точки зрения фонетики.

— И как же ты все объясняешь, Эллери? Ведь «дом» или «дома» совсем не похожи на имя убийцы. Другое дело, если бы такое имя в принципе существовало. Но его нет.— Инспектор был искренне удивлен.— Может, следуя твоей теории, он пытался выговорить совсем другое слово, только начинающееся со слогов «дома...»?

— Да,— ответил Эллери, чувствуя отвращение к самому себе.— Если бы Джонни сумел выразиться поотчетливее, а не просто «ом» и «ома», или будь я подогадливее, мы бы решили головоломку еще в ночь убийства.

Старого инспектора словно осенило. Но тех! не менее, он посмотрел на сына так испуганно, словно не мог поверить собственным мыслям. Сын ободряюще ему кивнул, и инспектор, наконец, произнес:

— Значит, Бенедикт хотел сказать...

Но Эллери не дал ему закончить.

— Да, отец, Бенедикт хотел сказать «гомо»!