Эллери стоял и смотрел, как Боат уносил шотландца.

Он чувствовал себя одиноким, словно на каком-то острове. Вдруг чья-то рука коснулась его запястья.

Эллери обернулся. Ему улыбался инспектор Квин. Меньше всего Эллери ожидал увидеть здесь отца.

— Эл,— сказал тот,— пойдем-ка. Я угощу тебя кофе.

«Старика ни в чем нельзя упрекнуть»,— подумал Эллери, приканчивая уже вторую чашку в ресторане аэропорта.

— Послушай, мальчик,— говорил инспектор,— в нашей профессии нельзя слишком утруждаться. Временами нужно давать себе разрядку. Это никуда не годится: ты чересчур утомлен. Если бы я вел себя так же, мне бы давным-давно пришлось расстаться со своей работой. Ни один человек такое не выдержит.

Эллери торжественно поднял руку.

— Клянусь всеми святыми, что больше никогда...

И вдруг на другом конце зала он увидел Бенедикта с Маршем. Они о чем-то оживленно беседовали.

Все люди, как говорит Шоу, хотят добра.

Эллери не был исключением. С чего началась эта встреча? Почему она произошла? Простая случайность? Время на мгновение останавливается, человек погружается в прошлое и вот снова торопится своей дорогой, словно ничего и не было.

Если бы он только мог предвидеть!

Все потекло, как обычно,— пожатия рук, дружеские улыбки и так далее. Оба сразу приняли приглашение Эллери и присели за их столик. Они не виделись со студенческих лет в Гарвардском университете.

Для инспектора Квина Марш оставался всего лишь владельцем этой фамилии. О Бенедикте он, разумеется, знал больше. Джонни Бенедикт принадлежал к аристократическим кругам, но тем не менее регулярно поставлял бытовую хронику в женский журнал. Обычно он крутился в Монако или на греческих островах. Но в январе непременно летел на зимний фестиваль в Малагу, в феврале мчался в Германию, в марте присутствовал на национальных играх в Блумфонтейне и так далее. Каждый месяц у него был занят то песенными конкурсами, то парусными регатами, то смотрами породистых лошадей. Впрочем, тянулся он и ко многим другим вещам. Эллери всегда считал Бенедикта, слишком жадным до развлечений.

Джон Леверинг Бенедикт Третий не работал. Труд для него был самым глупым времяпрепровождением. Внешнее обаяние и полное отсутствие обидчивости выгодно отличали Джонни от других представителей его деградирующего класса. Был он стройным, невысокого роста, а его нежные руки и мягкие светлые волосы приятно дополняли картину, особенно для женщин. Вполне естественно, что вот уже много лет он числился в первой десятке мужчин, наиболее прославившихся своим воспитанием.

Дед Джонни Бенедикта со стороны отца приобрел когда-то значительные участки земли и леса в Венесуэле, превратившись таким образом в одного из первых древесных баронов на северо-западном побережье Тихого океана. А уже отец Джонни необычайно удачно вложил деньги в корабельное дело, оставив сына в труднейшем положении транжиры накопленных богатств. Во всяком случае, многомиллионное состояние давало его знакомым повод утверждать, что Джонни придется туго. Впрочем, газеты уверяли, что старается он не покладая рук. Алименты его, похоже, волновали не больше остального: Джонни недавно распрощался со своей третьей женой.

Эл Марш служил своеобразным катализатором в полной удовольствиями жизни Бенедикта. Он тоже занимал одно из десяти тысяч мест среди самых богатых людей высшего общества. И тем не менее трудился. Не из тщеславия и не из страха потерять состояние, а оттого, что не выносил потребительства. Ему претило дилетантство. Он с блеском окончил юридический факультет Гарвардского университета и прошел великолепную практику в Высшей судебной палате Соединенных Штатов.

На ярмарке женихов Марш считался хорошей добычей. Женщины находили его необычайно привлекательным: в обращении с ними он проявлял такта не меньше, чем со своими клиентами. Темноволосый, гораздо выше Бенедикта, он еще в колледже пострадал в боксерских стычках: нос ему сплющили, а подбородок словно отполировали. Кроме того, Марш немного косил. Казалось, он был рожден для того, чтобы объезжать лошадей и гонять в иностранных машинах. Кстати, то и другое он делал с большим удовольствием, если находил время. Кроме того, он страстно любил пилотировать самолеты. Летал с какой-то хмурой самоотдачей, объясняющейся только тем, что отец его погиб в авиационной катастрофе.

С Маршем было трудно найти контакт. Одни приписывали это его отчужденности, другие — просто сдержанности. Но в любом случае у Марша был очень узкий круг друзей. И к нему по праву относился Джон Бенедикт... Однако дружба их носила не только частный характер. Несмотря на то что Джонни унаследовал от отца почтенную адвокатскую фирму, в личных делах он всегда полагался на Марша.

— Ну,— проговорил Эллери,— рассказывай. Сейчас, очевидно, ты вернулся с Луны. Похоже, это единственное место, где тебе еще не пришлось побывать.

— А вот и нет,— ответил Бенедикт.— Пятнадцать минут назад мы с Элом прилетели из Лондона. Дела, знаешь ли. Да еще этот аукцион Сотби.

— И ты, конечно, должен был принимать в нем участие?

— Почему обязательно должен? — сказал Марш мученическим тоном.— Не представляю себе, кто бы смог уговорить покупателя отвалить за Моне такую сумму, как Джонни.

Бенедикт рассмеялся.

— А разве не твоим постоянным советам я обязан своей прибылью? — Он не только заикался, но и с трудом выговаривал букву «р», что придавало его речи известное очарование. Трудно было поверить, что человек, так произносящий слово «прибыль», может быть жадным до денег.

— Значит, вы его купили? — удивленно воскликнул инспектор Квин.— Выбросить столько деньжищ за кусок старого холста с красками на несколько центов!

— Только не называй никаких цифр, Джонни,— сказал Эллери.— Мои уши подобного не выдерживают. Наверное, устроишь из нее мишень в своем тире или что-нибудь еще, не менее остроумное?

Марш подал знак официанту.

— Не слушай клеветников, Эллери... Еще по порции!.. Наш Джонни действительно знаток искусства.

— Угу,— подтвердил Бенедикт.— А Эл мне помогает. Я был бы очень рад, если бы ты когда-нибудь приехал посмотреть мою коллекцию. И вы, инспектор, разумеется, тоже,— вежливо добавил он.

— Премного благодарен, но меня спокойно можете исключить,— произнес инспектор.— По мнению сына, тут я — абсолютный профан. Правда, он слишком хорошо воспитан, чтобы сказать мне об этом прямо в лицо.

— По-моему,— мрачно заявил Эллери,— я тоже не выдержу. Никак не могу примириться с несправедливым распределением богатств.

— А что насчет несправедливого распределения серого вещества головного мозга? — отпарировал Бенедикт.— Если верить тому, что о тебе болтают по поводу дела Глории, не говоря уже о всем прочем, ты вполне можешь быть причислен к ближайшим родственникам Эйнштейна.— Нечто в лице Эллери заставило Бенедикта мигом посерьезнеть.— Я что, наступил на любимую мозоль?

— Просто он переутомился,— тут же вмешался инспектор Квин.— Дело Глории было таким трудным; пришлось ездить в далекие районы. Все это выбило его из колеи. А у меня как раз отпуск. Вот мы и хотим несколько недель провести где-нибудь в тиши и покое.

— Джонни вам наверняка порекомендует такие местечки, где еще никто не бывал,— сказал Марш.

— Нет, спасибо,— ответил Эллери.— Лучше не надо.

— У тебя превратное мнение обо мне,— произнес Бенедикт.— Какой у нас сегодня день?

— Понедельник.

— Нет, я имею в виду — число?

— Двадцать третье марта.

— Ну так вот, перед тем как девятнадцатого улететь в Лондон, я был в Валенсии на фестивале Сан-Джозефа. До этого — на весенней ярмарке в Вене, а еще раньше, по-моему, на кукольном фестивале в Токио. Нравится? Набираюсь культуры. Не бездельничаю... Эл, я опять хвастаюсь?

— Продолжай, продолжай, Джонни,— успокоил его Марш.— Такое самобичевание лишь поднимает авторитет. А это, видит бог, вещь необходимая.

Эллери заметил:

— Отец и я думали о чем-то совсем... немудрящем.

— Просто дышать свежим воздухом, гулять, рыбачить,— начал перечислять инспектор.— Вы когда-нибудь ловили рыбу, мистер Бенедикт? Так, чтобы сидеть совершенно одному у горного ручья, с удочкой за триста долларов и... Короче говоря, мы хотим самых нехитрых развлечений.

— В таком случае можете считать меня своим спасителем, инспектор: кажется, я предложу вам кое-что ценное.— Бенедикт взглянул на Марша.— Эл, ты догадываешься, о чем я?

— Давай, давай,— ухмыльнулся тот.— Ставлю десять против одного: Эллери ничего не понимает.

— Понимаю? — переспросил Эллери.— А что я должен понимать?

— У меня поместье в Новой Англии,— сказал Джонни Бенедикт.— Очень уютное, с лесами, чистой речкой и вообще всем, что требуется человеку. И знаете, инспектор, я ведь ходил там на рыбалку... Удочку сам из ореха сделал. Удачно посидел тогда. Так вот, в четверти мили от особняка выстроен домик для гостей. Соглашайся, Эллери. Ты и твой отец будете там прекрасно, себя чувствовать. Живите сколько влезет. Могу поклясться, вам абсолютно никто не помешает.

— Даже и не знаю, что ответить, - замялся Эллери.

— А я знаю,— произнес инспектор. — Большое спасибо.

Бенедикт и Марш обменялись довольными взглядами.

— А где именно в Новой Англии? — спросил Эллери.

— Есть там небольшой городок Брайтсвилл,— сказал Бенедикт.— Ты, наверное, о таком и не слышал. Уж очень он маленький.

— Брайтсвилл? — Эллери совсем растерялся.— И у тебя там поместье?

— Уже несколько лет.

— Странно, почему же я не в курсе?

— Так ведь я это в тайне держал. Покупал через подставное лицо, хотел иметь клочок земли, на котором был бы сам себе господином, когда все надоедает. А такое случается чаще, чем ты думаешь.

— Прости меня, Джонни,— проговорил Эллери, стукнув себя кулаком в грудь.— Я настоящий подлец!

— Все там добротное, крепкое. Даже моему деду понравилось бы. Он был столяром.

— Но почему именно в Брайтсвилле?

Бенедикт улыбнулся.

— Благодаря тебе городок слишком прославился.

— Наверное, мне это снится. Я же всегда еду в Брайтсвилл, если меня что-то мучает.

— Как будто Джонни ничего не знал,— заметил Марш.— Он идет по твоим следам, точно Марк Антоний за Цезарем. Особенно его интересуют твои брайтсвиллские истории. Услышит какую-нибудь и непременно проверит ее подлинность.

— Господа! — торжественно заявил Эллери.— С этой минуты вновь начинается наша дружба. Ты уверен, что мы тебе не помешаем, Джонни?

Последовал обычный в таких случаях ритуал протестов и заверений. Потом они пожали друг другу руки, а вечером посыльный принес Эллери конверт с двумя ключами и запиской, написанной корявым почерком:

«Дорогой друг, маленький ключ — от дома для гостей, другой — от главного здания, на тот случай, если вам что-нибудь понадобится из еды, напитков, одежды и так далее. (В доме для гостей не такой обширный ассортимент.) Можете брать все что захотите. Сейчас там никого нет. Управляющего я не нанимал, но из городка иногда наведывается старина Морис Хункер: следит за порядком. Судя по твоему сегодняшнему настроению, тебе как раз и нужно уединение в моей глуши. Желаю приятно провести время. Будь ласков со своим старым отцом — по-моему, ему тоже необходим отдых.

Возможно, я скоро к вам наведаюсь. Обещаю не быть в тягость, если вы сами не захотите моего общества.

С сердечным приветом,

_Джонни»._

На следующий день, в начале первого, Квины прилетели в Брайтсвилл.

Лишь одно огорчало Эллери в Брайтсвилле: городок пытался идти в ногу со временем.

По отношению к нему Эллери был самым настоящим консерватором, даже реакционером. Ему нравились концерты на площади по четвергам, неуклюжие ребята, робкие девушки, стыдливо опускающие глаза, праздничные наряды фермеров из ближних хозяйств и, конечно, базарный день по субботам.

Особенно он любил сквер с его двухэтажными домами. На их фоне выделялись только пятнадцатиэтажный отель Холлиса и трехэтажный Зыхема, воздвигнутый здесь еще в дореволюционные времена. В центре площади стоял памятник Израэлю Райту, человеку, который в 1701 году основал Брайтсвилл на месте маленького индейского поселения. Бронзовая статуя давно покрылась патиной и была так разукрашена птичьим пометом, что стала похожей на современные изваяния. У ее подножья находился маленький бассейн, напоивший своей водой уже несколько поколений лошадей. Сквер был круглым, и от него в разные стороны разбегались пять улиц: Стейт-стрит, Ловер-Мейн, Вашингтон-стрит, Линкольн-стрит и Эррер-Дойд. Наиболее внушительно выглядела Стейт-стрит с вековыми деревьями, ратушей и зданием суда. Как часто он ходил по ней в полицейское управление!

И несмотря на то, что некоторых вещей в Брайтсвилле уже не стало, он все равно оставался для Эллери символом провинциальной красоты, настоящим раем.

Квины взяли машину в прокатной конторе и, вдыхая чистый сельский воздух, покатили к поместью Бенедикта.

Из слов Бенедикта Эллери понял, что здесь йх ожидает небольшой участочек в двадцать или тридцать ар, а вместо этого перед ними, на полпути между Брайтсвиллом и Шим-Коннерсом, в конце долины, там, где начинаются Северо-Западные горы, раскинулись двести аров леса, воды и нескошенных пастбищ. Владение было огорожено высоким забором из колючей проволоки. Повсюду висели таблички, категорически запрещающие охотиться и ловить рыбу.

— Раньше тут молочные фермы были,— пожаловался Эллери, выходя из машины и открывая главные ворота.— Такие чистенькие, опрятные, что любо-дорого посмотреть.

— Думаю, Бенедикт здесь ни при чем,— ответил его отец.— Наверняка их снесли еще до него. Маленькие фермы в Новой Англии —дело тяжелое и нерентабельное.

— И тем не менее...— прогнусавил Эллери, со стуком захлопывая дверцу автомобиля.

Проселочная дорога проходила мимо главного здания в сотне ярдов от ворот. В деревянном двухэтажном доме с полдюжиной дымовых труб было, наверное, не меньше пятнадцати комнат. А через четверть мили действительно показался коттедж для гостей. Стоял он посреди леса на специально вырубленной поляне. Выйдя из машины, они услышали громкий плеск бегущей воды.

— Похоже, ручей отсюда так близко, что мы сможем забрасывать удочки прямо из окна,— заметил инспектор.— Черт возьми, здесь просто роскошно!

— Особенно если тебе не надо зарабатывать на хлеб насущный.

— В тебя что, дьявол вселился, Эллери? — воскликнул отец.— Или ты думаешь, что я в течение двух недель стану выносить настроение «примадонны»? Давай сразу поставим точки над «Ь>. Со стороны твоего друга было очень благородно предоставить в наше распоряжение этот дом! А свою желчь можешь изливать куда угодно, только не на меня! Или я первым же самолетом улечу обратно в Нью-Йорк!

Инспектор давно не говорил с сыном таким тоном. И Эллери настолько удивился, что сразу замолчал.

Внутри коттедж оказался удивительно уютным. Оборудован он был в деревенском стиле, с грубой мебелью, камином и плетеными коврами. Здесь сразу возникало желание присесть к огоньку. На полках стояли книги. Были тут и стереопроигрыватель, и пластинки, и цветной переносной телевизор.

Инспектор изъявил желание распаковывать вещи и устраиваться, пока Эллери поедет в городок за продовольствием. В морозильнике они обнаружили бифштексы, шницели, кур, консервы, но нужны были еще молоко, масло, яйца, фрукты и овощи.

— Привези чего-нибудь выпить,— сказал инспектор.— Как его... Ну ладно джина, виски, водки — все равно, лишь бы душу согревало.

— А вот это лишнее, папа,— отмахнулся Эллери.— Ты, наверное, не заметил в гостиной бара. Там же наверняка есть все, начиная от абсента и кончая зубровкой.

Он направился было в универсальный магазин Логана, но, вспомнив, что там его хорошо знают, пошел в магазин напротив, надеясь хоть там избежать встречи со знакомыми. Изменения в городе опять подействовали на него удручающе; они были слишком заметными и, кажется, ничего хорошего не принесли. Поэтому он только обрадовался, вернувшись в коттедж. Отец уже стоял перед горящим камином и держал в руке наполненный стакан.

— Да, мой дорогой,— удовлетворенно заметил он.— Так жить вполне можно.

Инспектор полностью взял на себя выбор вида отдыха. Он ни на чем не настаивал, а просто делал какое-то предложение и молчал, если Эллери не соглашался. Среду инспектор провел на рыбалке. Хотя Бенедикт и похвалялся, что ловил рыбу самодельной удочкой, в одной из кладовок обнаружился целый набор спортивных принадлежностей, в том числе и для рыбной ловли. В результате на ужин они до отвала наелись форели. Эллери весь день сидел дома. Слушал Моцарта, Баха, иногда джаз. Временами просто дремал. В следующую ночь он уже спал без снотворного и без сновидений — впервые за последние несколько недель.

В четверг Квины исследовали владения Бенедикта. Преодолели громадное расстояние и, вернувшись домой страшно голодными, съели по два огромных бифштекса, которые Эллери приготовил в жаровне на дворе, и жареный картофель со сметаной. Инспектор сделал вид, что не заметил, как Эллери дочиста вылизал свою тарелку: последние недели он только ковырял продукты вилкой.

Не успели они расправиться с ужином, как раздался телефонный звонок. Эллери снял трубку.

— Это я — Джонни,— послышался голос Бенедикта.— Как поживает наш пациент?

— Джонни? С меня как раз спадает нервное напряжение.— «Неужели он тоже сюда приехал?» — подумал Эллери, а в микрофон сказал: — О. понимаю, этот аппарат связан с главным зданием?

— Угадал, Эллери. Не беспокойся, я помню, что обещал вам не надоедать.

— Когда ты прибыл?

— Не так давно. Мне обязательно нужно с тобой поговорить. Не будешь возражать, если я заскочу на минутку?..

— О чем речь? Конечно!

Эллери повесил трубку и пошел в спальню отца. Тот как раз собирался надевать пижаму.

— Папа, Бенедикт появился. Хочет побеседовать с нами. А может, только со мной. Он в особняке, сейчас придет. Ты будешь с ним встречаться?

Они посмотрели друг на друга.

— Звучит заманчиво,— произнес, наконец, инспектор Квин.

— Господь мне свидетель, я не желаю никаких неприятностей,— заметил Эллери.— Но, похоже, здесь что-то нечисто.

— Ладно, будь по-твоему. Надеюсь только, что твой прогноз не оправдается.

Ровно через десять минут Эллери впустил в коттедж Джонни Бенедикта. У того был задумчивый и даже озабоченный вид или еще того хуже. «Что бы за этим ни скрывалось,— подумал Эллери,— я умываю руки».

— Привет, Джонни.

— Простите, что выхожу к вам в пижаме, мистер Бенедикт,— сказал инспектор.— Но я так устал сегодня: мы исследовали ваши владения, и я собирался пораньше лечь.

— Выпьешь что-нибудь, Джонни?

— Сейчас — нет. Спасибо.— Бенедикт тяжело опустился в кресло и посмотрел по сторонам. Потом автоматически улыбнулся. Что-то явно было не так. Квины переглянулись.— Вам здесь нравится?

— О, Джонни, я тебе от всего сердца благодарен. Действительно. Это именно то, что мне было нужно.

— Я бы сказал, было нужно нам обоим,— добавил инспектор.

Руки у Бенедикта дрожали. «Вот сейчас все и начнется»,— подумал Эллери.

— Эллери!

— Да, Джонни?

— Я хотел бы кое-что тебе сообщить. В конце недели у меня будут гости.

— О!

— Нет, нет! Этот коттедж по-прежнему ваш. Они отлично разместятся в особняке. Там полно комнат. Эла

Марша я жду завтра, его секретарша Сьюзен Смит приедет в субботу вечером. Кроме того, завтра прибудут...— Бенедикт замолчал, поморщился, пожал плечами и, наконец, произнес: — Три моих бывших жены.

— Бывших жены?!

— Ну да.

— Извини, конечно, за иронию, но что это у тебя планируется? Праздник Примирения?

Инспектор поддержал легкий тон сына:

— Мне частенько доводилось читать о вашей богатой событиями жизни, мистер Бенедикт. Но делать такие вещи — все равно что вышибать дно из бочки!

Все трое заулыбались. Бенедикт, правда, едва заметно.

— Так уж получилось. Самое главное, я не хочу мешать вашему отдыху. Эта встреча не носит ни общественного характера, ни лирического. Она чисто деловая, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Вообще-то не понимаю, но ты не обязан ничего объяснять, Джонни.

— Я боюсь, как бы ты не подумал, что я не выполняю своих обещаний. Повторяю, вас тут никто не потревожит. Слово даю.

Все это казалось настолько излишним, что Эллери поневоле проникся подозрением. Годы учебы в Гарварде остались далеко позади, и сейчас он внезапно понял, что действительно важных вещей он о Бенедикте не знает. До сих пор его приглашение выглядело искренним и бескорыстным, но теперь возникли сомнения: уж не преследовал ли Джонни определенные цели?

Бенедикт молчал, задумавшись над своими проблемами. Тишина становилась гнетущей.

— Что-нибудь не так, Джонни? — спросил Эллери, провоцируя того на продолжение разговора.

— Неужели заметно? Ох, Эллери я бы сейчас выпил... Нет, нет, я сам приготовлю коктейль.— Бенедикт встал, смешал с чем-то виски у бара, а когда вернулся обратно к креслу, внезапно произнес: — Хочу попросить вас об одном одолжении. Вообще-то любые просьбы не в моем характере... Но теперь обстоятельства вынуждают.

— Помилуйте, мистер Бенедикт,— улыбнулся инспектор.— Ведь это мы вам обязаны, а не наоборот.

— По-моему, Джонни, на свете нет ничего такого, в чем мы могли бы тебе отказать,— добавил Эллери,— Давай, говори.

Бенедикт отставил в сторону стакан, вынул из пиджака сложенный лист бумаги и развернул его.

— Здесь — моя последняя воля.— Он произнес эти слова таким своеобразным тоном, что в чутких ушах Эллери они прозвучали как смертный приговор. А Бенедикт начал рыться в карманах.— Черт возьми, никак не приучусь носить с собой авторучку! Можно воспользоваться твоей, Эллери? — Он нагнулся над кофейным столиком.— Я здесь расписываюсь и ставлю дату. А вас прошу быть моими свидетелями. Согласны?

— Конечно!

Они обратили внимание, что Бенедикт прикрывал текст рукой, а закончив, сложил бумагу так, чтобы видна осталась только нижняя часть. Квины расписались там как свидетели. Затем Джонни возвратил авторучку Эллери, извлек на свет божий продолговатый конверт, сунул туда завещание, запечатал и, помедлив какое-то мгновение, внезапно протянул его инспектору Квину.

— Вы не откажете мне в любезности, не сохраните у себя, инспектор?

— Ну... разумеется, мистер Бенедикт.

— Я понимаю вашу растерянность,— дружески произнес Джонни.— Но ситуация того не стоит. В конце недели Марш составит мое завещание по всем правилам. Даже секретарша едет. А пока хотелось бы иметь что-то на всякий случай.— Он улыбнулся, но улыбка получилась натянутой.— Я все ближе подхожу к тому возрасту, когда не знаешь, что будет завтра. Ну как, порядок?

Дабы соблюсти этикет, они тоже улыбнулись. Бенедикт допил свое виски и, пожелав им спокойной ночи, с видимым облегчением удалился.

Сказать, чтобы Эллери почувствовал такое же облегчение, было нельзя. Он аккуратно запер за хозяином входную дверь и спросил:

— Ну, отец, что ты .об этом думаешь?

— По-моему, тут сплошные вопросительные знаки.— Инспектор уставился на запечатанный конверт, который по-прежнему держал в руке.— Имея такое состояние и таких юридических консультантов, как Марш, он должен был обзавестись завещанием с самого детства. Значит, это, написанное от руки, аннулирует предыдущее.

— Дело не в том, что аннулирует,— заметил Эллери,— а в том, что изменяет. Иначе зачем весь сыр-бор? Главное, в чем изменения состоят?

— Но ведь это нас не касается,-- - возразил отец,

— Зато наверняка касается его бывших жен,— пробормотал Эллери, принимаясь расхаживать по комнате.— Уик-энд, преследующий чисто деловые цели! Нет, мне это положительно не нравится!

— Похоже, теперь я не засну.— Инспектор направился к бару.— Может быть, тоже выпьешь, мальчик?

— Нет, спасибо.

— А кто эти счастливицы?

— Ты о ком?

— О его женах. Они тебе известны?

— Конечно. Я всегда следил за Бенедиктовой сагой. Его первой женой была девушка из варьете Лас-Вегаса, полногрудая златовласка по имени Марсия Кемп. Этакая секс-бомба. Вечно путалась с мужиками, пока Джонни не сделал из нее честную, законную жену.

— Марсия Кемп,— кивнул старик.— Да, теперь вспоминаю. И сколько они прожили? Месяца три?

— Почти четыре. Второй женой стала блондинка Одри Уэстон, артистка, но бесталанная. Иной раз снимается в эпизодах, да и те из рекламных роликов. Но, правда, Джонни считал, наверное, что она достойна «Оскара» — во всяком случае, на протяжении пяти-шести месяцев.

— А третья? — спросил инспектор, отпивая из стакана.

—- Ее я помню лучше остальных,— ответил Эллери. Он по-прежнему шагал по комнате.— Элис Тирни. Она же родом из Брайтсвилла. Какая-то газета сообщала. Я, конечно, сразу заинтересовался, хотя прежде о ней не слышал. Она была медсестрой, а внешне, если верить газетной фотографии, выглядела невзрачно... Их брак был самым продолжительным. Он длился девять с половиной месяцев. Разошлись они только месяц назад.

— Златовласая подружка гангстеров из Лас-Вегаса, бесталанная актриса из Нью-Йорка и каштановая посредственность с дипломом медсестры,— подытожил инспектор.— Судя по всему, у них не много общего.

— Отнюдь. Все они очень высокого роста. Настоящие амазонки.

— Ах, вот в чем дело! Малыш Бенедикт мечтает покорить Эверест. Наверное, таким людям, как он, это придает силы, так же, как управление быстроходными машинами. Такие вещи вселяют в них уверенность.

— Невинный ты ангел,..—  с ухмылкой ответил Эллери.— Тебя бы надо просветить кое-какими книгами, и то подчеркнув в них самые важные места... Ладно.

Значит, теперь он приглашает всех троих на уик-энд и заодно зовет юриста, который будет составлять ему завещание. Так Джонни, во всяком случае, сам утверждает. И все же он страшно нервничает. Знаешь, отец, мне эго не нравится.

Инспектор махнул рукой.

— А знаешь, что не нравится мне? Твоя беготня взад и вперед, словно тебе за нее платят. Лучше присядь и посмотри телевизор. А соваться в дела Бенедикта, честное слово, не стоит.

Эллери следовал совету отца весьма старательно, и только один раз выдержка ему изменила. Вечером в пятницу у него появилось вполне нормальное желание прогуляться. Инспектор мигом понял, откуда ветер дует, и заявил:

— Я пойду с тобой.

Не успели они выйти из дому, как Эллери, словно собака, почуявшая след, повернул к главному зданию. Отец схватил его за рукав.

— Пойдем-ка в другую сторону,— решительно сказал он.— Будем наслаждаться журчанием ручья.

— Какая от него польза, отец? Уж лучше послушать стереофоническую музыку.

— Но, Эллери, ведь ты направляешься к Бенедикту!

— Что ж такого? Я не собираюсь им мешать.

— Ну и катись! — рассердился старик и зашагал обратно. А когда Эллери возвратился, он спросил с опаской:

— Как там?

— Что «как», отец?

— Какие там дела?

— Я думал, тебя это не интересует.

— Ничего подобного я не говорил. Сказал только, что мы не должны вмешиваться.

— Весь дом в огнях, словно Таймс-Сквер. Но смеха ниоткуда не слышно. Вечеринка, видать, не из веселых.

Инспектор ухмыльнулся.

— Во всяком случае, тебе хватило мозгов, чтобы вернуться.

Но события их не миновали. В субботу, в самом начале первого (инспектор как раз собирался вздремнуть), к ним постучали. Эллери открыл дверь и увидел перед собой высокую ширококостную блондинку с пустым лицом фотонатурщицы.

— Я — миссис Бенедикт Вторая,— проговорила она тягучим голосом человека из южных штатов.

— Я так и понял. Вы — Одри Уэстон,— сказал Эллери.

— Это мой псевдоним. Я могу войти?

Эллери бросил взгляд на отца и отступил в сторону. Инспектор сделал шаг вперед.

— Ричард Квин,— представился он.

Он питал слабость к хорошеньким девушкам, а эта несомненно была хорошенькой, по крайней мере гораздо более симпатичной, чем многие другие. Личико у нее было просто кукольное.

— Инспектор Квин, не так ли? Джонни объяснял, что вы оба живете в домике для гостей. Представляете, грозил расправиться с нами, если мы будем вас тревожить. А вот я все равно пришла.— Она обратила свои серые, почти бесцветные глаза на Эллери.— Может, предложите мне что-нибудь выпить, дорогуша?

Когда она говорила, голова ее и руки находились в постоянном движении.

Эллери налил ей виски и придвинул стул. Она тут же уселась, откинувшись на спинку и скрестив длинные ноги. Все у нее было длинным: и ногти, и пальцы, и даже' тлеющая между ними сигарета. Девушка была в свободной шелковой блузке и кожаной юбке. С плеча свисала кожаная куртка.

— Вы не удивлены, что я нарушила запрет Джонни? — спросила она.

— Во-первых, хотелось бы узнать о цели вашего визита, мисс Уэстон,— улыбнулся Эллери.— А во-вторых, сообщить вам, что мы с отцом приняли приглашение Бенедикта, дабы найти здесь покой и уединение. Но у вас, похоже, какие-то проблемы?

— Если так...— начал инспектор.

— Исчезло мое вечернее платье,— перебила его Одри Уэстон.

— Исчезло? — удивился инспектор.— Платье?

— Какая чепуха! — отрезал Эллери.— Просто кто-нибудь переложил его в другое место.

— А я говорю, оно пропало!

— Украдено, что ли?

— Значит, вы заинтересовались, дорогуша?

— Как вам оказать... но поскольку вы уже здесь...

— Платье стоило бешенных денег. Представляете — парижская модель? Черный шелк, вырез на спине и декольте. Оно мне необходимо, черт возьми! Разумеется, его стащили. Такие платья не суют куда попало... По крайней мере — я.

Эти слова сопровождались такой бурной жестикуляцией, что Эллери на ее месте почувствовал бы себя утомленным.

— А может, все просто объяснится, мисс Уэстон? Когда вы видели платье в последний раз?

— Я надевала его вчера вечером. Джонни любит соблюдать формальности, если в обществе собираются женщины...

«Значит, она намерена что-то у Джонни выманить,— подумал Квин-младший.— Или же все трое намерены...» Впрочем, он тут же отбросил эти мысли. Зачем думать о подобных вещах, словно тебя уже втянули в какое-то дело? Да и стоит ли ерунду называть таким словом?

— Перед сном я повесила его в шифоньер. Сегодня утром оно было на месте. Но когда я хотела переодеться к ленчу, платья в шкафу не оказалось. Я всю комнату перерыла. Ничего.

Кто еще живет в особняке?

— Эл Марш, конечно, Джонни, две другие бывшие жены, горничная и дворецкий. Последние, правда, уходили ночевать к себе домой. Но утром вернулись, и я спросила их о платье. Они на меня так посмотрели, словно я потеряла рассудок.

— А у других вы интересовались?

— Вы что, меня совсем за дуру принимаете? Какой в этом толк? Вор наверняка станет отрицать, а остальные... О, какая гадость! Скажите, вы не могли бы помочь мне, не привлекая ничьего внимания? Я бы сама обыскала комнаты Марсии и Элис, если бы не боялась, что меня застанут на месте преступления. И потом, не хочется, чтобы Джонни волновался. Я имею в виду, если он решит... Ну, да вы понимаете, о чем я толкую, мистер Квин.

Дабы не накалять атмосферу, Эллери ответил, что все прекрасно понимает, хотя на самом деле даже не догадывался, о чем идет речь. Инспектор смотрел на сына, как психиатр на своего пациента.

— А больше у вас ничего не похитили?

— Нет. Только платье.

— Мне кажется,— произнес инспектор,— что его по каким-то соображениям одолжили, либо мисс Кемп, либо мисс Тирни, и если спросить у них...

— Вот и выходит, что вы ничего не смыслите во французских моделях,— протянула гостья.— Они же словно картины Рембрандта. Их нельзя надеть, не выдав себя. Так зачем же им понадобилось мое платье? Нет, эта история для меня сплошная загадка.

— А горничная? — спросил Эллери.

— Да в ней всего-то от горшка два вершка и вес не меньше двухсот фунтов.

— Я подумаю, чем вам помочь, мисс Уэстон.

На прощанье она произвела несколько соблазнительных телодвижений, еще раз пять сказала «дорогуша» и удалилась, оставив после себя запах парижских духов. Не успела захлопнуться за ней дверь, как инспектор фыркнул.

— Только не вздумай, Эллери, действительно искать это идиотское платье. Ты же испортишь отдых и себе, и мне.

— Но я обещал...

— Значит, обещания не сдержишь,— буркнул инспектор и, устроившись поудобнее, принялся читать местную газету.

— Ты же собирался вздремнуть?

— Ну да, уснешь здесь! Глупая гусыня! Совсем меня взбаламутила. И все будет именно по-моему. Понятно, Эллери?

Но получилось совсем по-другому. В тринадцать минут второго к ним снова постучали, и в дверях возникла не девушка, а мечта, которую господь бог одарил пышным телом и, золотыми волосами. Ростом она была почти с Эллери и имела фигуру танцовщицы варьете из последнего ряда: длинные мускулистые ноги, крепкие бедра и высокая грудь. Одежда ее отличалась экстравагантностью: короткие штанишки на бретельках, а сверху свободный открытый жакет, который позволял демонстрировать все, что вообще можно было демонстрировать. Волосы на голове были завязаны в узел.

— Марсия Кемп? — сказал Эллери.

— Откуда, черт возьми, вы знаете мое имя? — У рыжей красотки был глубокий хриплый голос с нью-йоркским выговором («Судя по всему, из Бронкса»,— подумал Эллери.) Ее зеленые глаза сверкали от гнева.

— Мне вас описали, мисс Кемп,-— улыбнулся Эллери.— Входите, пожалуйста. Разрешите представить вам моего отца. Инспектор Квип из нью-йоркской полиции.

— Именно полиция мне и нужна! — воскликнула Кемп.— Никогда не угадаете, что со мной произошло. И главное — где? В доме у Джонни!

— Ну, и что же стряслось? — спросил Эллери, делая вид, будто не замечает взгляда отца.

— Какой-то проходимец стибрил у меня парик!

— Парик? — непроизвольно повторил инспектор.

— Господи, да парик же! Зеленый парик... Причем этот салат на голове обошелся мне в сто пятьдесят долларов. Сегодня утром иду я на завтрак или на ленч... все равно... не знаю, а когда возвращаюсь, парик-то уже тю-тю... усекли? Это событие так подействовало на мою нежную душу, что мне просто необходимо выпить... чистого «Бурбона».

Эллери налил ей такую порцию, которая свалила бы с ног полковника из Кентукки, но она проглотила ее, словно молоко, и опять протянула ему стакан. Он вторично наполнил его до краев. Однако теперь она просто взяла стакан в руку.

— Когда вы видели свой парик в последний раз, мисс Кемп?

— Я надевала его вчера к обеду, вместе с зеленым платьем. Джонни любит, чтобы женщины были в форме. Утром парик еще лежал на туалетном столике, а вернувшись с завтрака, я обнаружила, что там пусто. Если бы Джонни не был так чувствителен к разным скандалам, я бы переворошила все вещи этих вонючих потаскух... Не могли бы вы помочь мне отыскать его, Эллери? Как-нибудь незаметно? Чтобы Джонни не узнал.

— Может, вы сами засунули его куда-нибудь? — с надеждой спросил Квин-старший.

— Помилуйте, инспектор, кому же в голову придет засовывать куда-нибудь парик?

— Платье и парик,— произнес Эллери, когда они избавились от общества рыжеволосой танцовщицы.— Две бывшие жены лишились по одной вещи. Значит, логично было бы предположить, что и третья...

— Ах, мальчик, мальчик! — с упреком сказал инспектор, хотя и не вполне искренне.— Лучше вспомни о своем обещании.

— Я все понимаю, отец. Но ты должен признать...

Эллери и вправду становился сам собой: походка сделалась пружинистой, глаза сверкали былым огнем. Инспектор решил утешиться мыслью, что на сей раз проблема была совсем несложной, а значит, Эллери успеет еще хорошенько отдохнуть.

И когда Эллери во второй половине дня сказал: «Послушай, отец, если вся эта история имеет хоть какой-нибудь смысл, то и с третьей женой должно случиться нечто подобное...» — инспектор только ответил: «Я забираю удочки и иду на ручей, мой мальчик».

Позади главного здания был устроен бассейн длиной в шестьдесят футов. Пока его еще не освободили от зимнего тента, но садовая мебель на террасе уже стояла. Там в шезлонге грелась на солнце Элис Тирни.

Эллери тотчас же ее узнал. Посещая однажды по какой-то надобности брайтсвиллскую больницу, он видел Элис в форме медсестры. Она была рослой девушкой с отличной кожей, роскошной фигурой и простыми, но приятными чертами лица.

— Мисс Тирни? Вы наверняка меня не помните.

— Ошибаетесь! Прекрасно помню.— Она выпрямилась в шезлонге.— Вы знаменитый Эллери Квин — божий дар Брайтсвиллу!

— К чему же такие дифирамбы? — произнес Эллери и опустился в кресло поблизости.

— Я говорю от чистого сердца.

— Правда? И кто же меня так называет?

— Старожилы в основном.— Ее холодные голубые глаза блестели на солнце.— Правда, некоторые говорят, что дар это не божий, а дьявольский. Но ведь люди, которые все видят в черном цвете, повсюду встречаются.

— Вероятно, они так считают оттого, что преступность в этих местах возросла с тех пор, как я стал здесь появляться. Вы курите, мисс Тирни?

— Конечно нет. И хорошо бы вам тоже бросить... О, черт возьми! Опять я с нравоучениями. Всему виной моя профессия.

Брюки пепельного цвета и такая же куртка никак не красили ее фигуру.

Гладко зачесанные волосы тоже ни с чем не гармонировали. Но все это были мелочи по сравнению с тем обаянием, которое буквально струилось из нее. Только сейчас Эллери понял, что именно Джонни понравилось в девушке.

— Я рада, что вы решились выползти из своего коттеджа,— оживленно говорила Элис Тирни.— Джонни грозился сурово наказать всякого, кто осмелится нарушить ваш покой.

— Меня, можно сказать, здесь еще нет. Я пришел только за тем, чтобы задать один весьма странный вопрос.

— О-о! — удивленно воскликнула она.— Что же вы медлите, мистер Квин?

Эллери наклонился к ней ближе.

— У вас ничего не пропало?

— О чем вы? Что у меня может пропасть?

— Что-нибудь из личных вещей. Из одежды, например?

— Нет...

— Вы уверены?

— Ну, честно говоря... Я пока не осматривала свой гардероб.— Она рассмеялась, но, поскольку Эллери не поддержал ее смеха, замолчала.— Вы хотите подшутить надо мной, мистер Квин?

— Нет. Вам не трудно было бы незаметно пройти в свою комнату и проверить, все ли на месте? Предпочтительно, кстати, чтобы никто ни о чем не догадался.

Элис поднялась, глубоко вздохнула и, пригладив куртку, быстро направилась к дому.

Через десять минут она вернулась и сказала, вновь опускаясь в шезлонг:

— Странно, нигде не нахожу перчаток.

— Перчаток? — Эллери посмотрел на ее руки, крупные и очень ловкие с виду.— Какие они были, мисс Тирни?

Длинные, белые, для вечернего туалета. Я захватила с собой только одну пару.

— А вы уверены, что действительно их брали?

— Конечно, я же надевала перчатки к ужину.— Она совсем разрумянилась.— Джонни любит безупречно одетых женщин. Ненавидит нерях.

— Значит, белые вечерние перчатки... А больше ничего не исчезло?

— Не знаю.

— Вы тщательно все просмотрели?

— Ну да. Только не понимаю, кому они понадобились? В Брайтсвилле вообще перчаток не носят. Во всяком случае, люди, которые способны украсть.

То-то и оно. Мисс Тирни, не откажите в любезности, не сообщайте никому ни о воровстве, ни о моих расспросах.

— Разумеется, как пожелаете.

— Кстати, а куда подевались остальные?

— Поехали в аэропорт встречать секретаршу Марша мисс Смит. Самолет прибывает около половины шестого. А Анни и Морис готовят на кухне ужин.

— Морис Хункер?

— А разве есть еще какой-то Морис? — улыбнулась Элис Тирни.— Вы наверняка его знаете.

— О, да! А кто такая Анни?

— По фамилии Финдли. У ее брата Гомера был гараж на Плом-стрит.

— Ах, вот как! И что же он сейчас поделывает?

— Скончался,— ответила Элис Тирни.— От сердечного приступа. Я лично закрыла ему глаза. Уже шесть лет прошло.

Эллери распрощался и удалился, размышляя и о смерти Гомера, и о других вещах.

Инспектор Квин тем временем съездил в городок и вернулся гордый тем, что сделал там открытие. Он обнаружил магазин, неизвестный Эллери, торгующий свежей рыбой, «почти не охлажденной, мой мальчик. Понимаешь, если рыбу переморозить, она потеряет аромат. Вот погоди, каким ужином я тебя угощу!»

— Что ты сказал, отец?

— Я сказал «погоди». Не будь невнимательным.

Ужин и вправду получился роскошным, и Эллери отдал ему честь по заслугам. Но когда позднее инспектор предложил прокатиться в город посмотреть один из «этих» эротических фильмов, он приуныл.

— Отчего бы тебе не смотаться одному, отец? У меня сегодня нет настроения идти в кино. Даже на эротику.

— Временами ты меня удивляешь. Что у тебя на уме?

— Да ничего, просто послушаю музыку, выпью...

— Блажен, кто верует,— буркнул отец и, как ни странно, действительно укатил в одиночестве.

Эллери, конечно, не собирался наслаждаться Моцартом или исследовать интернациональное содержание бара. Как только шум мотора затих вдали, он надел черную куртку поверх светлого пуловера, взял из кладовки фонарик, включил магнитофон и, оставив свет в комнатах, выскользнул за порог.

Наступило новолуние, и на улице было так темно, как бывало только в окрестностях Брайтсвилла. Прикрывая фонарик рукой, Эллери направлялся к особняку. Вечер казался удивительно неприятным.

Если бы инспектор сейчас спросил у него, зачем он туда идет, Эллери не сумел бы ответить. Он и сам не знал хорошенько, просто из головы никак не выходили три кражи в доме Бенедикта.

Что-то в них было до сумасшествия логичным. Вечернее платье, модный парик и длинные перчатки. Настоящая головоломка. Все три предмета имели, разумеется, какую-то ценность. А поскольку ценность — понятие относительное, то не исключалось, конечно, воровство из материальных соображений. Однако внутренний голос, который редко его подводил, отвергал подобный вариант. Версия о том, что вещи похитили с целью использования их по прямому назначению, совсем никуда не годилась. Если кражу совершила одна из бывших жен, то, отводя от себя подозрения, она вынуждена была заявить, что также лишилась какого-то туалета. Абсурдная мысль: к чему тогда столь дикий набор? А если виновата горничная из Брайтсвилла, то где она сможет носить все это, не возбуждая подозрений?

Мориса Хункера он отмел сразу. Старик янки не стащил бы ни у кого ни крошки, даже умирая с голоду. Анни Финдли, конечно, представляла собой величину неизвестную, и проще всего было решить, что она не устояла перед красивыми вещами, не подумав о последствиях. Но такая разгадка была бы слишком примитивной.

Кто же тогда? Пришлый вор наверняка бы отыскал в доме Бенедикта более ценные предметы, чем ношеные вечернее платье, зеленый парик и длинные перчатки. Во всяком случае, захватил бы еще что-нибудь. Но у женщин исчезло только по одной вещи. А если бы пропажа случилась у Бенедикта или Марша, он бы наверняка о ней уже знал.

Да, подобные шарады всегда приводили Эллери в отчаяние.

Он бесшумно обошел вокруг дома. С фасада и сбоку, в хозяйственных помещениях, света не было. Судя по всему, Хункер и Анни Финдли уже закончили свои дела и ушли домой. Зато сквозь окна веранды свет пробивался.

Эллери прокрался во внутренний дворик, держась теневой стороны, и занял пост под ветвями старого дерева, откуда незаметно мог наблюдать за тем, что происходило в комнате. Одна из дверей веранды была распахнута — судя по всему, там спасались от духоты,— так что он мог и каждый звук прекрасно слышать.

Все были в сборе: Бенедикт со своими бывшими женами и Марш с секретаршей мисс Смит. Последняя, закинув ногу за ногу, сидела на краешке софы с блокнотом и ручкой на коленях. На ней было строгое платье цвета морской волны, не длинное и не короткое, и белая вязаная кофточка. Женственной ее бы никто не рискнул назвать: модная прическа делала лошадиное лицо похожим на морду разряженной цирковой клячи. У сей дамы мужского, что называется, типа только ноги были красивыми. При взгляде на нее более понятным становился и характер Марша. Человек с таким секретарем в служебное время наверняка занимался одними делами.

Бывшие жены, при всем параде, казалось, только и ждали стартового выстрела.

Особенно выделялась белокурая красавица Одри Уэстон в черной креповой тунике, подвязанной под грудью красным шелковым шарфом. Красные, обтянутые шелком туфельки на каблуках делали ее еще выше. На руке сиял браслет из золотых колец — такой массивный, что его вполне можно было использовать в качестве якоря.

Одеяние Одри, однако, не шло ни в какое сравнение с нарядом Марсии Кемп. Златовласая женщина-вампир из Лас-Вегаса надела лишь самое необходимое. Ее вечернее платье настолько плотно прилегало к телу, что Эллери удивился, как оно не рвется по швам. «Обсуждают ли жены номер один и номер два стратегию скачек, сблизив свои головки? — подумал Эллери.— И если да, то началась ли уже борьба?»

В противоположность им, Элис Тирни надела белое платье и белые аксессуары к нему. Она выглядела чистой, по-девичьи юной и такой же неотразимой. Элис словно поняла, что не может соперничать с эффектностью первых двух жен и избрала мудрую простоту в одежде.

Но если кричащие наряды Одри и Марсии и внешняя скромность Элис преследовали цель разбудить в Бенедикте прежние желания, то, похоже, их планы были обречены на провал. Бенедикт вел себя точно евнух. И его отношение к своим бывшим женам проявилось в первую очередь в том, как он пришел на эту встречу. От миллионера со строгими требованиями к женским нарядам можно было ожидать чего-то более приличного. Если Марш оделся довольно сносно, Джонни в повседневном коричневом костюме словно бросал вызов общепринятым нормам поведения. Теперь друзья Эллери предстали перед ним в новом свете.

Оттого, что он подслушивал, совесть его не мучила.

Любопытство у Эллери всегда брало верх над моральными терзаниями. Правда, такой метод он использовал только в законно оправданных случаях. А случай нынешний вполне сюда вписывался.

Похоже, до его появления они разговаривали о новом завещании, которое Марш должен был подготовить завтра для Бенедикта. Это Эллери понял сразу. Судя по всему, Бенедикт даже словом не обмолвился о том рукописном документе, который находился у инспектора в кармане...

— Но ведь это обман! — выдохнула Одри Уэстон.

— Обман? — Златовласка из Лас-Вегаса от всей души выплюнула сочное ругательство. Да просто убийство!

Элис Тирни смотрела на них с видом мученицы.

— Марсии, как обычно, не хватает оригинальности,— заметил Марш, наливая себе что-то из бара. Но как ни странно, люди ее отлично понимают.

— Только не надо переходить на личности, Эл.

— Господи, да зачем же, мое сердечко?

Он быстро опорожнил свою рюмку.

Эллери вначале ничего не понял. Обман? Убийство? Но потом решил, что выражения были образными.

— Кровопийцы, черт бы вас побрал! — Бенедикт начал терять хладнокровие.— Вы же отлично знаете, какую супружескую жизнь я вел с вами! Все зиждилось на деловой основе, на помощь которой приходила кровать! — Он ткнул пальцем в их сторону.— Я сыт по горло вашими глупостями.

— Хорошо сказано! — вставил Марш.

— Условия вам известны: каждой — по тысяче в неделю вплоть до повторного замужества либо до моей смерти. В последнем случае вы получаете согласно завещанию (какому именно?), если не выйдете к тому времени замуж, по миллиону долларов.

— Да, но вспомни, что мы для этого должны были сделать,— мягко сказала Элис Тирни.— Еще до брака мы подписали бумаги, в которых отказывались от всякого приданого и любых притязаний на твое состояние.

— И под угрозой, мой милый, - добавила Одри Уэстон,— что в противном случае ты на нас не женишься.

— Дорогая, - произнесла Марсия Кемп,— ведь Великий Джонни Бенедикт может себе такое позволить!

Марш рассмеялся.

— Вы заключили не такую плохую сделку, предоставив свою прелестную плоть в распоряжение Джонни на несколько месяцев.— Похоже, он уже достаточно выпил: голос его звучал не очень отчетливо.

— Верно подмечено, Эл! — Бенедикт великодушно взмахнул рукой.— Дело в том, мои золотые женушки, что, основательно все обдумав, я пришел к следующему выводу: за мои денежки вы не дали мне взамен ничего равноценного. Поэтому я и изменил свое решение. Существует, правда, и еще одна причина. О ней вы тоже услышите. Как бы то ни было, но Эл завтра составит новое завещание, и мне глубоко плевать, понравится оно вам или нет!

— Минутку, дорогой! Ты не сможешь так просто его изменить. Дядя Сэм постоит за права оскорбленной женщины!

— По-моему, ты невнимательно прочитала документы, Одри,— сказал Бенедикт.— Согласно договору отказ от приданого и других претензий на мою собственность не зависит от того, что я вам завещаю. Советую снова ознакомиться с этими бумагами и избавить себя от расходов на адвоката. Я правильно говорю, Эл?

— Все верно, - ответил Марш.— Иными словами, добрачные договоры не препятствуют ему изменить завещание.

— И если я не пожелаю оставлять вам три миллиона, вы поделать ничего не сможете.— Бенедикт улыбнулся, ощерив зубы.— Мы совершаем все на законном основании.

— Говоря по-другому, ты — дерьмо! — Златовласка гоже оскалилась в улыбке.— Но мы будем бороться за свои-права не на жизнь, а на смерть!

— Это — как угодно.

— Но ведь ты обещал...— пробормотала бывшая медсестра.— Джонни... что...

— Чепуха!

Однако Марсия уже приняла какое-то решение. Она закурила сигарету и сказала:

— Ну, хорошо, Джонни! Как же будет звучать новый договор?

— Я обязуюсь и впредь выплачивать каждой по тысяче в неделю вплоть до ее замужества либо до моей смерти, но миллиона теперь не ждите.

Марсия выплеснула только одно слово:

— Почему?

— Хотя это вас и не касается,— проговорил Джонни,— я все же отвечу. Я снова собираюсь жениться.

— Ты что, шутишь? — воскликнула Одри.— Каждую весну у тебя появляется любовный зуд, словно насморк. И потом, очередная женитьба вовсе не причина!

— Ты не имеешь права поступить с нами так несправедливо,— прогнусавила Элис.— Ведь миллион — большие деньги.

Проживешь с этой коровой несколько месяцев,— буркнула Марсия,— а потом...

— На сей раз все будет по-другому,— улыбнулся Джонни.— Сейчас речь идет о взаимной любви.

— О любви? — вскричала светлокудрая Одри.— Разве ты вообще способен любить?

Поскольку сентенция могла принадлежать любой из жен, все три громко рассмеялись.

— Хоть бы ты повлиял на него, Эл,— сказала златовласка.— Иначе он растранжирит все свое состояние... Послушай меня, крошка! Единственное, что ты любил, была грудь твоей матери. А больше о любви ты ничего не знаешь.

Бенедикт пожал плечами.

— Называйте как хотите, но я увлечен. Мечтаю стать добропорядочным семьянином — можете смеяться, иметь кучу детей и так далее. Больше никаких афер и скоропалительных решений. Эта женщина будет последней в моей жизни.

Все три таращились на него, словно куры на насесте, раскрыв клювы.

— Это основная причина для изменения завещания. Если у меня родятся дети, я должен буду позаботиться об их будущем. И о будущем их матери. Что бы ни случилось, я от своего решения не отступлю.

— А я по-прежнему утверждаю, что все это обман,— фыркнула блондинка.— Или тот документ, согласно которому ты оставлял мне миллион, тоже был липой?

— Если так, то он и меня обманул! — пролаяла Марсия.— Настоящее убийство — лишить людей наследства, после того как они...

— Знаю, Марсия, знаю...— перебил ее Бенедикт,— После того как они подарили мне лучшие месяцы своей жизни. Вы никак не даете договорить. Дело в том, что никто из вас не уйдет с пустыми руками. Кроме того, у вас есть время на обдумывание до завтрашнего полудня. Ваш бывший супруг сказочно добр!.. Эл, ты не приготовишь мне кофе по-казацки?

О таком напитке Эллери и не слыхивал. Марш принялся орудовать возле бара. Похоже, он смешивал водку с кофейным ликером и льдом.

— Обдумывание чего, Джонни? — спросила Элис упавшим голосом,

— Завтра утром, с вашего разрешения, Марш составит новое завещание.

— И как оно будет звучать? — Такой вопрос отлично характеризовал Одри.

— По тысяче в неделю каждой до ее повторного замужества, а после моей смерти — по сто тысяч долларов. Сто тысяч, разумеется, не миллион, но сумма все же приличная. Даже для таких дорогостоящих особ, как вы. Подумайте над этим, мои дорогие! Если же дело дойдет до суда, то уверяю вас при свидетелях, вы не получите ни цента. Мало того, я, пожалуй, откажу вам и в недельной тысяче. Спокойной ночи!

Джон Леверинг Бенедикт Третий залпом выпил свой кофе по-казацки, приветливо махнул им стаканом, затем поставил его на столик и зашагал наверх в спальню так, словно провел утомительный, но удачный день.

Оставшиеся немедленно впали в раздражительность, уныние и любопытство. Причем любопытство оказалось на первом плане.

— Что это за куколка, на которой Джонни собирается жениться?

— Ты знаешь? Ну конечно знаешь!

— Расскажи, Эл! Не стесняйся!

Амазонки обступили Марша, буквально задавив его своими телесами.

— Прошу вас, девочки, только не в присутствии мисс Смит. Не будем искушать добродетель, не правда ли, мисс Смит? На сегодня вы свободны, можете располагать своим временем, как вам будет угодно. Например, сделайте налет на кухню, если у вас появился аппетит.

— Я придерживаюсь строгой диеты,— неожиданно ответила секретарша. Адвокат взглянул на нее так удивленно, что Эллери понял: подобные заявления не в характере мисс Смит.

— Спокойной ночи, мистер Марш,— произнесла она многозначительно, с шумом захлопнула свой блокнот и направилась вверх по лестнице, не удостоив бывших жен ни единым взглядом, словно они были пустым местом.

Всю предыдущую беседу она застенографировала.

— Я уверена, что ты с ней знаком, Эл,— повторила Одри и начала его тормошить.

— Какая-нибудь глупая овечка? — поинтересовалась Марсия.

— Такой ошибки он бы уже не допустил,— бросила Элис.

— Во всяком случае, я его не высасывала, в отличие от тебя, которую вытащили из грязи! — парировала златокудрая амазонка.— А что может быть хуже кровопийцы?

— Ну, быстро, Эл! — настойчиво твердила блондинка.— Хватит ходить вокруг да около! Лучше налей мне чего-нибудь и проследи, чтобы мы получили свои денежки!

Марш прорвался из их окружения к бару.

— Я же не могу составлять завещание самостоятельно. Все делается по указанию Джонни. А вам я хочу дать бесплатный совет: примите его предложение и исчезните отсюда навсегда. И учтите: если вы откажетесь, то закончите свои дни как последние подонки. Больше чем на сто тысяч вы не можете рассчитывать, и, чтобы, как говорится, ухватить кобылу за хвост, у вас еще есть двенадцать часов. Подумайте над этим. Можете сообщить мне свои решения завтра утром.

— Плевать мне на тебя, дорогой! — огрызнулась Одри.— Где мой стакан?

— А почему бы вам не отправиться спать?

— Я еще в норме... Ну, хорошо, сама коктейль приготовлю.— Светловолосая актриса направилась к бару.

— Знаешь, кто ты? — спокойно сказала Марсия адвокату.— Вшивый крючкотвор! Одри, смешай и мне.

— Подходи да смешивай.

— Ты просто золото!.. Что ж, подойду.— И златокудрая амазонка присоединилась к блондинке.

— Эл...— начала шатенка из Брайтсвилла.

— Ты из меня тоже ничего не вытянешь, Элис. Спокойной ночи!

— Тебе со мной не справиться так быстро, как с мисс Смит!

Эллери внимательно смотрел на Марша. Тот действительно был здорово пьян и, кроме того, очень часто курил. «Да, нелегко быть адвокатом, советчиком, другом и доверенным лицом Джонни Бенедикта,— подумал Эллери. На такой работе запросто невроз наживешь».

Возвращаясь к себе в коттедж, он пользовался фонариком лишь изредка. Все эти события встревожили его, но определенного вывода он так и не сделал.

Когда инспектор пришел домой, Эллери уже спал и бормотал что-то во сне.

Проснулся Эллери от телефонного звонка. Он ощупью снял трубку, включил свет и автоматически взглянул на время. Три часа ночи. Однако стоны и кряхтение вл рубке подействовали на него как холодный душ.

— Кто это?

— Дж...

— Джонни? Джонни, ты?

— Да...— Бенедикт так судорожно дышал, словно на него навалился тяжелый груз.— Эл...

— Слушаю. Что случилось?

— Умираю.

Ты? Умираешь? Погоди! То есть я хочу сказать, что сейчас буду у тебя.

— Не усп... Нет...

— Оставайся у телефона...

— О-у-у.— Вслед за этим забулькали какие-то гортанные звуки, и, наконец, Бенедикт произнес еще одно слово: — ...ом...— А чуть позже, будто из последних сил, прошептал: — Убийство!..

Эллери быстро спросил:

— Кто, Джонни? Скажи мне, кто это был?

На этот раз последовала длинная .пауза, и опять донеслось:

— ...ома...

Эллери почувствовал, что теряет терпение. «Зачем он говорит, что находится дома? Я и так это знаю. Звонит по внутреннему телефону. А значит, не потерял способность мыслить здраво».

— Ответь же, кто на тебя напал?

Но до него долетело только нечленораздельное мычание, от которого можно было сойти с ума.

— Не исчезай, Джонни! Кто это был? — Эллери говорил таким тоном, словно убеждал непослушного ребенка.

Джонни напрягся, но из его уст снова выдохнулось одно «ома». Теперь, похоже, он понял тщетность своих усилий — послышался какой-то стук: либо Джонни выронил трубку, либо вообще упал аппарат.

— Что случилось, мальчик?

Эллери нажал на рычаг телефона и неожиданно для самого себя зевнул. В дверях стоял отец. «Сегодня инспектору больше не заснуть»,— подумал Эллери,

— Сынок?

Тот рассказал о звонке Джонни.

— Чего же ты ждешь? — вскричал Квин-старший и исчез в спальне.

«Теперь не к спеху,— подумал Эллери, надевая брюки.— Что посеешь, то и пожнешь. Джонни уже собрал свой урожай».

В Брайтсвилле снова произошло преступление.

Машина пролетела четверть мили в одно мгновение. Весь особняк, кроме двух окон на втором этаже, за которыми, очевидно, находилась спальня Джонни, был погружен во тьму.

Эллери выскочил из машины, и в ту же минуту его остановил возглас инспектора:

- А ты не захватил ключ, тот, что Бенедикт давал?

— Черт возьми, нет, забыл,— успел ответить Эллери.— Но кто в Брайтсвилле пользуется ключами?

Он оказался прав: парадный вход никто запереть не потрудился.

Они помчались вверх по лестнице. Дверь в спальню хозяина была распахнута.

Бенедикт в красивой шелковой пижаме, полосатом кимоно и японских сандалиях скорчившись лежал на полу. Телефонная трубка свешивалась со стола. Для такого количества ран на голове Джонни крови было удивительно мало.

Орудие убийства — массивная чугунная скульптура, изображавшая трех обезьян,— валялось футах в шести от тела, между кроватью и дверью. Квины даже не притронулись к ней.

— Он, без сомнения, мертв,— произнес Эллери.— Но до сообщения в полицию мы должны все рассмотреть.— Он крепко сжал губы.

Инспектор присел на корточки и пощупал пульс.

— Действительно мертв. Непонятно, как у него вообще хватило сил разговаривать по телефону?

— Значит, хватило,— холодно ответил Эллери.— Только ничего из этого не получилось.

С озабоченным видом он поднял носовым платком трубку и быстро набрал номер полиции Брайтс-вилла.

— Нейби не сможет быстро приехать,— сказал Эл-

лери отцу, нажимая на рычаг телефона.— Но, наверное, оно и к лучшему. Г ости-то спят как убитые. Не проверить ли пульс и у них?

— Оставь! — буркнул инспектор.— Всему свое время. А почему Нейби задерживается?

— Дежурный сказал, что студенты одного из колледжей учинили дебош в административном здании, и полиция была вынуждена бросить туда все силы. Так что в имении Бенедикта они раньше чем через несколько часов не появятся. А мы пока займемся каким-нибудь полезным делом.

Инспектор посмотрел на сына с сомнением.

— Не люблю вставать полиции поперек дороги.

— Нейби все поймет правильно. Мы же не раз боролись с ним, как говорится, плечом к плечу. Давай посмотрим, нет ли здесь каких-нибудь бумаг.

— Зачем?

— Конечно, если бы Джонни был в состоянии, он предпочел бы что-нибудь нацарапать, чем звонить по телефону. Но поглядеть все-таки нужно.

Ничего такого они не нашли. Зато обнаружили нечто, позволившее им разгадать хотя бы одну загадку. В противоположном конце комнаты валялись все три вещи — пропажи бывших жен: черное платье Одри Уэстон, зеленый парик Марсии Кемп и белые перчатки Элис Тирни.

Эллери тщательно их изучил. Вечернее платье было таким длинным, что волочилось по полу. Ершистый парик сильно смахивал на ежа. Перчатки были изготовлены из первоклассной тонкой кожи. И ни на чем ни малейших следов крови.

— Значит, вещи не использовали при нападении,— заметил инспектор.— Хотят направить полицию по ложному следу.

— По трем ложным следам,— сказал Эллери.— Иначе зачем нужно было оставлять все предметы? Если бы тот, кто убил Джонни, собирался навлечь подозрение на Марсию, он бы бросил здесь только парик. Если на Одри — платье, на Элис — перчатки. А так подозревать будут всех троих.

— Но зачем?

— Сам не понимаю.

— Уж лучше бы мы остались в Манхэттене,—’ с мрачным видом буркнул инспектор.

Постелью пользовались. Покрывало было аккуратно сложено в ногах. Смятые простыни и подушка еще носили следы живого человеческого тела.

— В халате он наверняка не ложился,— сказал Эллери.— А это означает, что его разбудили. Тогда-то, вскочив с кровати, он халат с сандалиями и надел Напрашивается первый вопрос: кто нарушил его покой?

— Следов борьбы нет,— кивнул инспектор.— Судя по всему, убийца не хотел устраивать тут беспорядок.

— Это уж слишком, отец...

— Я вполне серьезно. Никакой разбросанной одежды, на стуле — ничего. Держу пари: если заглянуть сейчас в бельевую корзину...— Инспектор Квин проскользнул в ванную комнату и в следующую минуту с триумфом воскликнул: — Ну, что я говорил? Рубашка, носки, нижнее белье — все подготовлено перед сном для стирки.

Инспектор снова вошел в комнату и огляделся.

— Судя по всему, решив, что Бенедикт мертв, убийца исчез, но Джонни из последних сил добрался до телефона и позвонил тебе.

— Согласен,-— сказал Эллери.— А поскольку никакой драки не было, Джонни наверняка своего убийцу знал. Хотя сюда вполне мог заявиться какой-нибудь грабитель и ударить Джонни совершенно неожиданно. Такой вариант совсем не исключается.

— Но для чего ему было убивать? — Инспектор осмотрел толстенный бумажник на столе. Часы, усыпанные бриллиантами, с золотой цепочкой стоили никак не меньше тысячи долларов.

— Ради денег —- ответил Эллери.— Конечно, не тех вшивых купюр, которые были у него в кармане. Я как раз обдумывал эту проблему, Когда ложился спать. А тут еще что?

«Тут» оказался платяной шкаф таких размеров, что в нем можно было спокойно спрятаться. Квины подвергли его тщательному осмотру. На плечиках, словно в портновской мастерской, висели в ряд с десяток роскошных костюмов из чудесных материалов самых различных оттенков — от синего до светло-серого, два летних смокинга — белый и цвета бургундского вина, разнообразнейшие брюки пастельных тонов и спортивные куртки. Была здесь одежда и для прогулок на яхте, и для охоты, и для игры в гольф. Дополнялось все четырьмя пальто — темно- и светло-серым, а также двух разных шоколадных оттенков — и тремя плащами. В отделении для обуви стояло несколько пар ботинок. На верхней полке лежали головные уборы, начиная с черной гамбургской шляпы и кончая спортивными шапочками. На поперечной перекладине висели галстуки.

Инспектор был искренне удивлен.

— О, боже ты мой! И зачем ему столько? Тем более — в Брайтсвилле?

— И ведь это его поместье еще из самых маленьких,— поддакнул Эллери.— Он же ни приемов здесь не устраивает, ни визитов не делает. Представляешь, как тогда выглядит его гардероб в Нью-Йорке или Париже?

Бельевой шкаф также ломился от изобилия рубашек, носков и подобных вещей.

Инспектор только качал головой. Эллери сохранял спокойствие, но в глазах его ясно читалось изумление и даже растерянность. Со стороны казалось, будто он положил какую-то вещь не на свое место и теперь не мог припомнить ни что это была за штука, ни куда он ее засунул.

В ожидании Нейби Квины разбудили гостей. Причину их глубокого сна можно было понять сразу — в спальнях стоял кисловатый запах спиртного. Похоже, вся компания надралась еще больше после того, как Эллери покинул свой пост в кустах перед верандой.

Мисс Смит заперла свою комнату на ключ, и Эллери пришлось барабанить к ней минут пять, прежде чем она открыла. У нее спиртным не пахло. «Я сплю как убитая»,— сказала она в свое оправдание, но сразу раскаялась в своих словах, услышав, зачем ее подняли. Судя по звукам, которые вскоре донеслись из ванной, желудок мисс Смит не выдержал.

Марсия Кемп, Одри Уэстон и Элис Тирни приняли весть о насильственной смерти Бенедикта с немым удивлением. Никаких истерик и почти никаких вопросов. Побледневший Марш застывшими глазами уставился на Квинов. Его большие руки дрожали.

— Полиция уже здесь? — спросил он.

— Скоро прибудет,— ответил Эллери.

Адвокат присел на кровать и прошептал:

— Бедняга Джонни... Какая подлость...

После этого он попросил что-нибудь выпить.

Эллери принес бутылку и стакан.

Инспектор Квин напомнил всем четверым, чтобы они оставались в своих комнатах, и встал, словно на часах, перед спальней Бенедикта.

Эллери ждал Нейби внизу. Появившись на удивление скоро — без галстука и в пальто, накинутом на форму, тот строевым шагом промаршировал в дом.

Ансельм Нейби унаследовал свой ноет у Чифа Далкина. Последний был' старомодным, неподкупным полицейским из провинции, в то время как Анс Нейби принадлежал уже к молодому поколению. Подходивший к делу решительно и по-научному, Нейби с успехом мог бы работать и в большом городе.

— Мне очень жаль, шеф, что все так получилось,— начал Эллери.

— Ты каждый раз сожаления выражаешь,— фыркнул Нейби.— Придется предложить мэру отправиться в столицу штата и настоять на принятии специального закона, который бы запрещал тебе появляться в Брайтсвилле. Как только ты приезжаешь, здесь тут же происходит убийство. По идее, за тобой полицейский должен был бы следить... Как жизнь, Эллери?

— Чувствую себя не менее отвратительно, чем ты, Анс,— ответил Эллери, пожимая маленькую теплую руку Нейби.— А может, и еще хуже. Мы специально прибыли сюда инкогнито...

— Мы? Ты что, еще кого-то привез?

— Отца. Он наверху — охраняет спальню убитого Бенедикта. Мы тут в отпуске. Джонни Бенедикт сам нас пригласил.

— Отец, не отец, но он наверняка не знает о последствиях твоих визитов в Брайтсвилл столько, сколько я, иначе ему бы и в голову не пришло сюда тащиться. Когда вместе с тобой отдыхает полицейский чиновник, можно считать, что он не в отпуске, а на службе. Ну а Бенедикт? Что хорошего ты ему принес? Ладно, давай рассказывай.

— Может, сначала поднимемся?

На втором этаже инспектор и Нейби пожали друг другу руки словно противники. Но когда инспектор сказал:

— Надеюсь, шеф, вы не будете сердиться на нас за то, что в ваше отсутствие мы уже кое-что здесь осмотрели? Я сам не люблю людей, сующих нос в чужие дела,— Нейби немножко оттаял.

— Мне просто повезло, что тут как раз оказались вы, инспектор,— ответил он, и Эллери облегченно вздохнул.

Им понадобилось почти три четверти часа, чтобы обрисовать начальнику полиции семейные обстоятельства Джонни Бенедикта, которые, похоже, и привели его к смерти. Нейби тем временем осматривал убитого и комнату.

— Я же распорядился вытащить моих людей из постели,— наконец сказал он.— Куда, черт возьми, они запропастились? Эллери, если тебе не трудно, собери всех пятерых внизу, а я пока попрошу приехать сюда врача. У нас в полиции еще нет такого аппарата, к которому привыкли вы, инспектор,— добавил Нейби извиняющимся тоном и исчез в холле.

— Кажется, он собирается устроить ради меня настоящий спектакль,— бросил инспектор.

Эллери ухмыльнулся.

— Никогда бы не подумал, что Анс может вести себя так деликатно.

Все пятеро гостей спустились вниз с каким-то странным смешанным чувством раздражения и одновременно облегчения. Кроме того, что Бенедикт скончался, никто из них ничего не знал. А поскольку каждый находился в своей комнате, то никакой возможности обменяться мнениями или выдвинуть друг против друга обвинения у них не было. Но самое главное — они не могли договориться о даче одинаковых показаний. Естественно, что нервы у всех были напряжены до предела. Любопытно, однако, что бывшие жены держались теперь вместе, в отличие от вчерашнего вечера, когда каждая преследовала лишь свои цели.

Мисс Смит выглядела крайне изможденной. Взбунтовавшийся желудок совсем доконал ее. А когда она умоляющим тоном попросила дать ей рюмку бренди, даже Марш удивился настолько, что немедленно вышел из задумчивости. Таким же плаксивым голосом, обращаясь, главным образом, к своему шефу, словно именно он был повинен в ее ужасном положении, она пролепетала по крайней мере четыре раза:

— Я еще никогда в жизни не была замешана в дело об убийстве.

Из ее слов получалось, что Марш втянул ее в такую историю, которая происходила в их кругах чуть ли не ежедневно.

Марсия Кемп, наконец, не выдержала. Она откинула назад свои золотистые волосы и хмуро проговорила:

— Да заткнитесь же вы, ради бога!

Мисс Смит вздрогнула как от пощечины, стиснула в руке стакан с бренди и замолчала.

— А теперь, друзья мои, послушайте, что я вам скажу,— произнес Нейби, после того как установил личности присутствующих.— Сейчас мне известно чертовски мало, но я гарантирую, что скоро буду знать гораздо больше. Пока я понятия не имею, кто убил мистера Бенедикта. Поэтому сразу перехожу к первому пункту нашего разговора: может ли кто-нибудь из вас сообщить мне какие-то факты, которые облегчили бы нашу работу?

Похоже, никто из собравшихся не был готов к такому вопросу. И только Марш через некоторое время сказал бесцветным, как и весь его облик, голосом:

— Надеюсь, шеф, вы не думаете, что убийца находится среди нас?

— Ну, хорошо, не будем ходить вокруг да около. Не слышал ли кто-нибудь громкого разговора, шума, драки или шагов, после того как лег спать?

Все ответили отрицательно. Они-де спали глубоким сном, напившись «Бурбона» и водки. Только мисс Смит не пила. А сейчас бренди лишь заменяет ей лекарство.

Бывшие миссис Бенедикт посчитали сон отличной отговоркой. Но потом решили сказать правду и объявили, что заснуть поначалу долго не могли.

— Я поворочалась с боку на бок,— призналась Одри Уэстон,— и подумала, что неплохо было бы почитать. Понимаете... (Эллери приготовился услышать слово «дорогуша», но блондинка, видимо, сообразила, что Нейби может воспринять его неправильно.) В общем, я спустилась вниз и нашла себе книгу.

— Где именно, мисс Уэстон? — поинтересовался Нейби.

— В этой самой комнате, на полке.

— Здесь был еще кто-то?

— Нет.

— Сколько времени вы тут оставались?

— Отыскала, что хотела, и все.

— Ага, и снова поднялись наверх?

— Да.

— И долго вы потом читали, мисс Уэстон?

— Не смогла я читать: буквы перед глазами плыли.

— А какая книга была? — спросил Эллери.

— Я не помню названия,— высокомерно ответила' блондинка.— Что-то самое новое этого... этого Рота.

— Филиппа Рота?

— Да, вроде бы.

— Наверное, «Соглашение Нортноя»?

Мисс Уэстон еще больше напыжилась.

— Я же сказала, что не помню названия!

— Мисс Уэстон, если бы вы принялись за «Соглашение Нортноя», глаза бы у вас не слипались. Судя по всему, вы действительно какое-то время читали, не так ли?

— Так! Так, дорогуша,— словно выплюнула Одри Уэстон,— да только недолго. Едва начала и сразу швырнула эту грязную книжонку через всю комнату. Потом спустилась вниз за другой. Но тут-то меня сон и одолел: я выключила свет и сразу будто провалилась куда-то. И, пожалуйста, мистер Квин, не спрашивайте, как она называлась. А если для вас это важно, можете найти ее в моей комнате.

— Выходит, ночью вы спускались вниз два раза?

— Можете не верить. Дело ваше.

— Оно очень просто может стать и вашим,— задумчиво произнес Эллери и подошел к Нейби.— Я не хотел вмешиваться, Анс. Продолжайте, пожалуйста.

— Во сколько это было, мисс Уэстон?

— Не имею ни малейшего представления.

— Ни малейшего? Даже на часики не смотрели, когда раздевались?

— Нет.

— Может быть, назовете время хотя бы приблизительно?

— Я же говорю, что не знаю... Марсия, когда я пошла спать?

— Отвечай за себя сама, дорогая,— буркнула Марсия Кемп.

— А вот я подскажу,— внезапно вмешалась Элис Тирни.— Тогда было ровно два часа.

— Так поздно? Не может быть! — выкрикнула Одри.

— Может!

— Значит, вы ворочались в постели, а потом спустились вниз и взяли «Соглашение Нортноя». Как долго вы его читали?

— Я действительно не в состоянии ответить,— произнесла блондинка.— Совсем немного...

— Пятнадцать минут? Полчаса?

— Пусть так. Не знаю.

— Тогда час? — буркнул Эллери.

— Нет, скорее полчаса.

— Другими словами, хотя опус мистер Рота и был вам противен, но тем не менее на полчаса увлек. А поначалу у меня сложилось впечатление, что вы отбросили книгу, едва до нее дотронувшись. Надо признать, что в ответах своих вы непоследовательны.

— Зачем вы пытаетесь меня сбить, мистер Квин? — воскликнула блондинка.— Или вы собираетесь выехать на мне? Ну сознаюсь я, что первую книгу какое-то время читала, а вторую едва раскрыла. И что в результате? То же самое: я заснула задолго до того, как был убит Бенедикт.

Нейби сразу вмешался:

— Откуда вы знаете, мисс Уэстон, когда именно его убили? Вам никто об этом не говорил.

Она растерялась.

— Разве он не... Просто я думала...

Он проигнорировал ее бормотание.

— А не повстречался ли вам кто-нибудь, пока вы бродили тут ночью?

— Нет. Двери всех спален были закрыты. Я, естественно, считала, что остальные уже спят глубоким сном.

— Ну а что скажете вы, мисс Кемп? — внезапно проговорил Нейби.

Однако Марсию врасплох не застали.

— Интересно, о чем?

— Вы-то сразу заснули?

— Хотелось бы мне ответить на ваш вопрос утвердительно,— произнесла златовласка,— но я все выложу начистоту. Человеку с чистой совестью правду говорить легко... Тут внизу я так здорово нализалась вчера, что даже боялась не добраться до постели. Все прямо кружилось перед глазами. Но стоило мне лечь, как сон словно водой смыло...

— Минутку! Когда вы легли?

— Я находилась в таком состоянии, шеф, что на время и не взглянула. Одри тогда уже поднялась к себе.

— А сколько вы просидели после ее ухода?

Мисс Кемп пожала плечами.

— Около получаса,— ответила за Марсию Элис Тирни.

— Ну, конечно, тебе лучше знать! — буркнула Марсия.— Как хотите, но мне было чертовски плохо. Сперва я помучилась, а потом решила что-нибудь съесть. Поэтому пошла и сделала на кухне бутерброд с курицей, да еще молоко подогрела. А потом взяла еду к себе в комнату. Когда этот дедушка приходил меня будить, он видел и тарелку с крошками, и стакан. Верно я говорю, дедушка?

— Верно, верно,— подтвердил инспектор. Он стоял у стеклянной двери на террасу, чтобы не мешать другим.

— Вот так-то! — сказала Марсия. Поверх коротенькой ночной рубашки на ней был пеньюар, который постоянно задирался. Эллери поймал себя на мысли, что, если бы она оделась иначе, он бы смог лучше сосредоточиться. Под прозрачным одеянием мисс Кемп была похожа на огромный бутон, который вот-вот раскроется.

— Теплое молоко подействовало,— продолжала Марсия.— Заснула я довольно быстро и спала, пока дедуля меня не разбудил.

— Вы случайно никого не встретили, когда ходили на кухню?

— Нет.

— Может, слышали что-нибудь во время убийства?

— Так легко вы меня не поймаете, дружочек. Во-первых, я не знаю, когда оно произошло, а во-вторых, вообще ничего не слышала.

Далее выяснилось, что Элис Тирни также была вынуждена бороться с парами алкоголя.

— Я пью редко и мало,— сказала бывшая медсестра из Брайтсвилла.— А вчера выпила больше, чем следует. Поднялась к себе немного позже Марсии. Поскольку заснуть я тоже не могла, то отправилась в ванную поискать что-нибудь от головной боли. В аптечке ничего подходящего не нашлось, и, вспомнив, что еще днем видела таблетки в уборной, я спустилась вниз. Проглотила пару и вернулась к себе в комнату. Аспирин мне почти не помог, тогда я попробовала холодные компрессы... А напоследок, хоть и не люблю принимать снотворное, решила все же воспользоваться им. Ну и, конечно, быстро заснула.

Элис тоже никого не видела и ничего не слышала.

— Странно,— заметил Нейби,— что при таком оживленном ночном движении никто ни с кем не столкнулся. Ну, а вы, мистер Марш? Что вам внизу понадобилось?

— Ничего. Я из комнаты никуда не выходил. Вчера я довольно много выпил, особенно после того, как Джонни ушел к себе, и заснул моментально. А потом меня разбудил Эллери.

— Когда вы легли?

— Точно не скажу. По-моему, сразу за Элис Тирни.

— Все верно,— подтвердила девица из Брайтсвилла.

— Мисс Смит, очередь за вами.

Заслышав свое имя, мисс Смит вздрогнула так, что пролила из рюмки остатки бренди.

— А я-то здесь при чем? В лучшем случае, мы с мистером Бенедиктом только приветствиями обменивались, когда он появлялся в бюро мистера Марша.

— Вы покидали свою комнату ночью?

— Нет.

— Может, слышали что-нибудь? Попытайтесь вспомнить, мисс Смит.

— Еще до вашего приезда, мистер Нейби, я говорила мистеру Квину, что у меня очень крепкий сон. («Как у мертвой»,— подумал Эллери.) День мне выпал очень утомительный, и я посчитала, что имею право на отдых, тем более, наутро предстояло работать. Меня пригласили сюда не в гости, а как секретаря мистера Марша.

— Мисс Смит не имеет к происходящему никакого отношения,— сказал Марш. («Ого, как резко»,— подумал Эллери.) — Я не хочу давать вам никаких советов, шеф, но, по-моему, вы напрасно тратите время. Скорее всего, Джонни убил какой-нибудь грабитель, застигнутый на месте преступления.

— Если бы все действительно было так просто, мистер Марш...— Нейби взглянул на Эллери. Тот вышел и вскоре вернулся, держа в руках шелковое вечернее платье, зеленый парик и белые вечерние перчатки.

— Так как всех вас можно считать «миссис Бенедикт»,— сказал Эллери, обращаясь к бывшим женам,— я облегчу себе задачу и стану обращаться к вам просто по имени. Одри, вчера днем вы сообщили, что из вашей комнаты пропало платье. Это оно?

Та недоверчиво взглянула на наряд, потом медленно поднялась и пощупала его.

— Очень похоже... Наверное... Да, конечно оно. Где вы его отыскали?

Эллери отложил платье в сторону.

— А это ваш парик, Марсия?

— Вы же сами видите! Готова поклясться, что в этом городе ни одного такого не найдется! — Златовласка натянула его на голову.— Конечно мой!

— Перчатки ваши, Элис?

— Указательный палец на левой был немного подштопан,— ответила шатенка.— Ну вот, так и есть. Да, это мои перчатки, мистер Квин. Где вы нашли их? У кого?

— Мы не знаем, кто тут виноват,— ответил Нейби.— Но они лежали в комнате у Бенедикта. Рядом с мертвым.

Последовало тягостное молчание.

— Что здесь происходит?! — наконец выкрикнула Элис.— Зачем понадобилось красть мои перчатки и подбрасывать их к трупу Джонни?

— И мое платье?

— И мой парик?

— Теперь я вообще ничего не понимаю.— Марш снова стоял у бара, но на рюмку в своей руке даже не смотрел.— Вечно ты так, Эллери. В чем же, наконец, дело? Не веришь, что в дом кто-то проник?

— Да, как ни прискорбно,— ответил Эллери.— Но ты, Эл, можешь кое-что прояснить.

— Я?

— Анс, разрешишь мне?

Нейби покачал головой.

— Только забудь о субординации. Ты же знаешь сейчас гораздо больше, чем я.

— Хорошо, сформулирую все коротко,— бросил Эллери.— Вчера вечером я подслушал, как Джонни говорил о новом завещании. Поскольку ты, Эл, был его адвокатом и составлял прежнее, то, наверное, и это должен был составить. Значит, старое завещание находится у тебя?

— Да,— воинственным тоном ответил Марш.— Так ты, говоришь, подслушивал? С какой целью?

— За Джонни боялся. И не напрасно, как показали дальнейшие события. Короче, мне нужно видеть документ.

Подбородок у Марша по-прежнему был грозно выпячен вперед.

— Теоретически я могу отказать тебе в такой просьбе...

— Мы это знаем,— решительно перебил его комиссар.— Но когда речь идет об убийстве, нельзя относиться к делу формально. В моем районе с подобными вещами считаются, мистер Марш. Прошу вас показать нам эту бумагу.

Некоторое время адвокат пребывал в нерешительности, а потом пожал плечами.

— Она в моей комнате, в портфеле. Мисс Смит...

— Не стоит утруждать мисс Смит,— вмешался инспектор.— Я сам схожу.

Все даже забыли о его присутствии. А инспектор быстро исчез и так же быстро появился.

— Если будет составляться протокол, хочу заявить, что портфеля я не открывал.

Марш бросил на него какой-то странный взгляд, потом вынул из портфеля толстый пергаментный конверт и передал его Нейби. Тот достал завещание на нескольких страницах, быстро просмотрел и протянул Эллери, который занялся им более детально.

— Похоже, документ был составлен уже давно и дополнялся каждый раз после нового брака и развода.

— Совершенно верно.

— Здесь сказано, что со смертью Бенедикта прекращается еженедельная выплата по тысяче долларов каждой из трех жен, но зато им отходит по миллиону, если они к этому времени не выйдут замуж вторично.

~ Да.

— В таком случае любая из них была заинтересована в том, чтобы документ остался в силе до кончины бывшего мужа...

— Верно. Все так. Но к чему ты клонишь?

— А вот сейчас мы расставим точки над «i», Эл. Разумеется, ни один адвокат в твоем положении не захочет вляпаться в такое дело, но ты, тем не менее, уже вляпался и потому должен теперь смотреть на все открытыми глазами. Ночные события полностью оправдали мои опасения, возникшие после того, что я слышал вчера на веранде. Джонни говорил, что в новом завещании еженедельную выплату бывшим женам но тысяче долларов оставит, но после его смерти каждая из них унаследует не по миллиону, а только по сто тысяч. Почему же им не сообразить, что с его кончиной они получат в десять раз больше, если завещание не будет изменено? А коли они обратятся в суд, им вообще не светит ни цента. Вот я и спрашиваю тебя, Эл: не было ли у всех троих заинтересованности в том, чтобы Джонни не пережил эту ночь?

Марш быстро осушил свою рюмку, а женщины словно окаменели.

— Судя по всему, красотки,— нарушил молчание Нейби,— у каждой из вас были и мотив, и возможность для убийства. Даже орудие преступления вы могли использовать с равными шансами.

— Какое еще орудие?! — вскричала Одри Уэстон, вскакивая на ноги.— Я вообще ни о чем не знаю. О, боже ты мой! Да я бы муху не смогла убить! Может, Элис Тирни, медсестра, и привыкла к виду крови, но мне от нее сразу становится плохо...

— Я тебе это еще припомню, Одри! — сказала Элис Тирни гробовым тоном.

— Когда речь заходит о девятистах тысячах долларов, мисс Уэстон, с убийством практически любой справится,— заметил начальник полиции.— Кстати, ваше платье тоже было найдено радом с покойным.

— Но я же объясняла мистеру Квину, что его у меня украли,— запричитала она.— Вы и парик Марсии, и перчатки Элис там нашли. Почему же именно на меня набросились?

— Я этого не хотел, мисс Уэстон. То, что я говорил, в равной мере касается вас всех. Во всяком случае, пока... Естественно, что наличие ваших вещей в комнате мистера Бенедикта ничего не доказывает, но суд присяжных, тем не менее, руководствуется не фантазией и домыслами, а голыми фактами.

— Существует еще один факт, о котором никто не знает,— сказал Эллери.— Отец!

Старик достал из кармана продолговатый конверт, полученный на хранение от Бенедикта.

— Мой сын и я присутствовали при том, как мистер Бенедикт снабдил сей рукописный вариант завещания датой и подписью. Мы тоже расписались тут в качестве свидетелей. Потом он вложил бумагу в конверт и попросил меня ее сохранить.

— Содержание нам не известно,— сказал Эллери.— Читать его он нам не давал, но здесь, очевидно, изложено именно то, что мистер Марш должен был официально оформить сегодня утром. Теперь, в связи со сложившимися обстоятельствами, ты, Анс, имеешь право конверт вскрыть.

Инспектор передал его Нейби. Тот взглянул на Марша. Адвокат, в свою очередь, пожал плечами.

— Вы уже познакомили меня со здешними обычаями, шеф.— И вернулся к бару, чтобы снова наполнить рюмку.

— Бенедикт как-нибудь намекал вам на то, что собирается написать временное завещание?

— Ни словом.— Марш залпом выпил виски и взмахнул рукой.— Спрашивал, правда, как завещания составляют, в какой форме и так далее. Конечно же, никаких выводов из этого я не сделал.

Нейби вскрыл конверт перочинным ножом и вытащил оттуда бумагу. Оба Квина вытянули шеи, пытаясь рассмотреть, что там написано. И пока они читали, их лица становились все более и более удивленными.

Наконец Нейби резко произнес:

— Вам тоже следует ознакомиться с этим завещанием, Марш.

Он сделал знак бывшим женам отойти в сторону и протянул документ адвокату.

— Читайте вслух, Эл! — Эллери посмотрел на Одри, Марсию и Элис. Трио насторожилось.— Но только то, что относится непосредственно к делу.

Марш нахмурил лоб.

— Тут он объявляет все предшествующие завещания недействительными и говорит, что оставляет все свое состояние «Лауре и детям». Далее цитирую: «Если по какой-нибудь причине к моменту моей смерти я не буду женат на Лауре, то все свое состояние я завещаю своему единственному родственнику Лесли». Вот, собственно, и все.— Адвокат пожал плечами.— Написано небрежно, но в моих глазах это совершенно законный документ.— Он отдал бумагу Нейби и опять занялся рюмкой и сигаретой.

— Лаура...— пробормотала Марсия.— Кто, черт возьми, эта Лаура?

— Уж наверняка не та барменша, с которой его видели в последнее время,— заметила Одри.— В газетах ее называли Винсентиной Астор.

Элис добавила:

— При мне он никогда ни о какой Лауре не упоминал.

— При мне тоже,— плаксиво сказала Одри.— А не могло быть так, что он женился на этой крысе уже здесь?

— Нет,— ответил Эллери.— Тогда бы, наверное, он называл ее своей женой, а не просто Лаурой. Нет, Джонни только собирался жениться, потому и оговорил, что если к моменту своей смерти будет еще не женат на ней и так далее... Эл, ты ее не знаешь?

— Нет.

— Я согласен с тобой, Эллери,— заметил Нейби.— Он хотел вступить в брак с Лаурой как можно скорее и самым умным посчитал сделать ее своей наследницей уже в рукописном завещании. А собственные интересы подчеркнул в специальной оговорке.

— Какой жестокий удар для Лауры,— произнесла Марсия со смехом, который больше походил на лошадиное ржание.— С кем бы наш Джонни ни якшался в последнее время, ее он лишил и русских мехов, и драгоценностей, и парижских моделей.

— Вы совершенно правы,— сказал Эллери.— Теперь она ничего не получит. Все состояние переходит к родственнику Бенедикта. Эл, а Лесли это кто?

— Лесли Карпентер? Понимаешь, все остальные родственники Бенедикта уже мертвы. Кстати, Лесли надо сообщить о случившемся.

— Мистер Нейби, прочитайте, пожалуйста, то место из завещания, в котором говорится о наших ста тысячах долларов,— попросила Элис.

Комиссар бросил беглый взгляд на документ в своей руке.

— К сожалению, не могу.

— Что значит «не могу»?

— В завещании ни вы, ни мисс Кемп, ни мисс Уэстон не упоминаются. Тут не сказано ни о ста тысячах, ни о какой-то другой сумме...— И после того, как улеглись возмущенные крики женщин, начальник полиции продолжил: — Очень умно с его стороны заранее не оставлять вам ни цента.

— Все правильно! Естественно,— нервно хихикнула Марсия.— Какая подлость!

— Скорее проницательность,— поправил ее Эллери,— предложить сделку и до получения согласия своей воли по отношению к вам не фиксировать. Думаю, что, составляя завещание, он был озабочен только защитой интересов Лауры и своего родственника.

— Другими словами,— сухо заметил инспектор,— если Джонни Бенедикта лишила жизни одна из вас, она пожала то, что посеяла.

Криминалисты Нейби и врач появились, когда начало светать. Начальник полиции отослал бывших жен и мисс Смит в их комнаты и отправился телефонировать о случившемся прокурору и шерифу. Квины поехали к себе, чтобы хоть немного вздремнуть. Уже в машине Эллери мрачным тоном заметил:

— До сих пор задаю себе вопрос, прав ли Марш, признавая новое рукописное завещание действительным?

— Ты же сам говорил, что он хорошо знает свое дело,— ответил инспектор.— Поэтому с его мнением приходится считаться. Но какое же миллионное завещание без яростной борьбы? Вся троица наверняка найдет жадных до денег адвокатов, которые постараются растянуть дело на многие годы, чтобы заработать побольше.

Эллери пожал плечами.

— Наверняка и Марш, и другие адвокатские фирмы, работавшие на Джонни, достаточно влиятельны и сильны. Ну, будем мы исходить из того, что рукописное завещание исключает все предшествующие. В таком случае убийство действительно совершено напрасно. В ито-ге-то все достается Лесли Карпентеру.

— Ты можешь себе представить, что сейчас чувствуют три жадные бабы? И в первую очередь та, которая проломила череп Джонни Бенедикту?.. Я что-то не так сказал, сынок?

Эллери остановившимся взглядом смотрел куда-то вдаль.

— Ты словно в облаках витаешь...

— Меня все время что-то беспокоит с тех пор, как мы побывали в комнате Джонни.

— Что именно?

— Сам не знаю. Какое-то странное чувство... Будто мы чего-то не заметили.

— О чем ты?

Эллери затормозил и выключил мотор.

— Если бы я мог ответить на этот вопрос, отец, я бы не витал в облаках, как ты выразился. Да, можешь считать, что наш отпуск закончился.

Лесли приехал в понедельник днем. Вернее, не приехал, а приехала, ибо из такси вышла женщина.

— Я никак не мог подумать,— сказал Марш Квинам,— что вы станете представлять Лесли мужчиной. Джонни познакомил меня с ней, когда она только-только выросла из детских ботиночек. Как жизнь, Лес?

Она повернулась к Маршу с приветливой улыбкой. На несколько лет моложе Бенедикта, она отличалась от своего усопшего родственника не только полом, но и многим другим. В то время как Бенедикт вырос в роскоши, Лесли всю жизнь вынуждена была за себя бороться.

— Мою мать — сестру отца Джонни — дед выбросил на улицу, лишив наследства, как в старых викторианских романах. Судя по всему, она была мятущейся личностью и богатство совершенно не ценила. Но самое неприятное заключалось в том, что мать позволила себе влюбиться в человека, не имеющего ни денег, ни общественного положения.— Уголки рта Лесли дрогнули.— Бедный дедушка, он не смог ее понять, а моего отца назвал охотником за приданым. Это отец-то — охотник! Да он любил деньги еще меньше, чем мать их любила.

— Вы живописно рисуете портреты своих родителей,— заметил Эллери с улыбкой.

— Спасибо, сэр. Папа работал учителем в сельской школе за какие-то гроши. Человеком он был рассеянным, терпел постоянные нападки со стороны начальства, считавшего коммунистом любого, кто прочел больше двух книг. Он умер в сорок один год от рака. У мамы было больное сердце... Если мои слова напоминают вам обличительную речь, то я здесь не виновата. Все было действительно так... Чтобы содержать семью, мне пришлось бросить школу. Только после смерти матери я вернулась обратно в колледж и сдала экзамены. С тех пор работаю в области воспитания и благотворительности.

Наверное, Джонни считал, что мою мать выгнали из семьи несправедливо и что отец его также несправедливо унаследовал все дедовские деньги. Бедняга Джонни! Он часто навещал нас и предлагал самые разные суммы. Но ни папа, ни мама никогда у него ничего не брали. Я была не так горда, чтобы отказаться от поддержки Джонни,— ведь мне предстояло вернуться в колледж и с долгами рассчитаться. Скорее всего, Джонни такими поступками просто оправдывал себя в собственных глазах. Считал, что творит хоть какое-то добро с помощью своих денег. Если это и меня в какой-то степени оправдывает — тоже хорошо.— И маленький подбородок Лесли приподнялся на пару дюймов.

Пытаясь подавить улыбку, инспектор Квин спросил:

— Мисс Карпентер, а не говорил ли мистер Бенедикт, что собирается сделать вас своей главной наследницей?

— Нет, ни разу. Я даже и о безделице какой-нибудь мечтать не смела, например о часах. Мы же были с ним, что называется, на тропе войны, всегда расходились в мнениях по политическим и общественным вопросам. Помнишь, Эл? Подтверди, что я никогда не тянула с Джонни за одну веревку.

— Все верно, Лес,— сказал Марш,— но, тем не менее, ты ему очень нравилась. Больше, чем кто-то другой. Возможно, он даже был влюблен в тебя.

— О, перестань, Эл! Я же мешала ему, словно рыбная кость, застрявшая в горле. Я была единственным человеком, у которого доставало мужества называть Джона Леверинга Бенедикта Третьего прямо в лицо бесполезным для общества, боящимся работы и проводящим свою жизнь в бесцельных развлечениях паразитом. Ведь он со своими деньгами мог совершить столько добрых дел!

— Ты не совсем справедлива к нему, Лес,— бросил Марш.— Разве последний его поступок — дело не доброе?

Лесли Карпентер взглянула на него удивленно.

— О, да... поверишь ли, я совершенно о нем забыла... Значит, все правда? И я могу теперь осуществить планы, о которых прежде только мечтала?

Эта социологистка начала раздражать Эллери, и он принялся внимательно ее рассматривать. Внешне она походила на фарфоровую куколку — вся просвечивала насквозь,— но материал, из которого ее вылепили, наверняка был гораздо прочнее фарфора. Движения головы и блеск в глазах предупреждали всякого, кто бы задумал ей противоречить, что здесь он получит должный отпор.

Однако в Лесли таилась не только сила, выработанная долгими годами борьбы за существование, но и женственность, и какая-то наивная, притягивающая к себе искренность. А вдобавок у нее были теплые голубые глаза — парадокс природы.

Тут Лесли внезапно повернулась к Маршу и резко спросила:

— Сколько я унаследую, Эл?

— Тебе ответил еще отец Джонни. Согласно завещанию Бенедикта-старшего после смерти Джонни его наследники получают все состояние Бенедиктов. Но точнее было бы сказать: доходы с состояния, ибо последнее находится под контролем опекунского совета. Мистер Бенедикт считал нецелесообразным делить его даже после своей смерти.

— О,— вздохнула Лесли.— Это отрезвляет, как холодный душ. В какой же, наконец, сумме выражается состояние? Вернее, доходы с него?

— Ну, проблем с добрыми делами у тебя не будет! Может, еще и самой останется пара долларов. Подожди... сейчас подумаю. Короче говоря, в твое распоряжение поступят около трех миллионов долларов в год.

— О, господи! г прошептала Лесли и со слезами на глазах упала в объятия Марша.

Когда известие об убийстве Джонни Бенедикта просочилось из Брайтсвилла, пресса, радио и телевидение набросились на него, словно рой мух. Читатели и зрители непременно хотели познакомиться с новой сенсацией. У Нейби и его маленького отряда, который еще не пришел в себя после усмирения восставших студентов, забот был полон рот. В конце концов, Нейби пришлось попросить помощи у государственной полиции и освободить местность от целой армии надоедливых журналистов и прочих сплетников. Порядок восстановился только после того, как было принято решение создать комиссию из представителей различных органов информации и поручить им взять интервью у бывших жен Джонни Бенедикта и Лесли Карпентер в гостиной особняка. На эту суматоху Нейби и Квины смотрели с такого расстояния, чтобы не попасть в объективы фотоаппаратов и телевизионных камер, но в то же время иметь возможность за всем внимательно наблюдать. Если говорить о бывших женах Бенедикта, то для них, казалось, важнее всего было именно попасть в кадр. Скорбными голосами рассуждали они о безвременной кончине бывшего супруга и его добродетелях. Вероятно, по тактическим соображениям все три решили не очернять Бенедикта перед общественностью. Во всяком случае, они не могли этого сделать, не посоветовавшись со своими адвокатами. Высказывания Лесли ограничились тем, что для нее все было полнейшей неожиданностью и что с помощью нежданного богатства она надеется осуществить свои давнишние мечты.

Тот, кто был внимателен, смог в этом месте познакомиться и с замечанием Марсии: «Такого никогда не случится, крошка!» На счастье мисс Кемп, кроме Квинов и Нейби ее никто не услышал.

Позднее, когда газетчики и телевизионщики уехали, они спросили, какой смысл она вкладывала в эти слова. Но Марсия быстро нашлась и ответила, что никакого намерения угрожать мисс Карпентер у нее не было, а просто она имела в виду, что бывшие жены еще поборются за свои права и наверняка выиграют.

А потом последовал странный эпизод с маленьким храмом. Еще во время своего идиллического отдыха (то есть до убийства мистера Бенедикта), гуляя по владениям Джонни, Квины наткнулись на какой-то миниатюрный античный храм со скульптурами в буколическом стиле, маленькими дорийскими колоннами и массивными окнами. Крошечка стояла на вершине холма, окруженного лугами и представляла собой странное и неожиданное зрелище.

Отец и сын обошли здание, недоумевая, чем бы оно могло быть. Его нельзя было назвать ни старым, ни новым. Эллери попытался открыть тяжелую бронзовую дверь в человеческий рост, но она даже не шелохнулась.

— Кукольный домик для дочурки миллионера! - наконец воскликнул инспектор.

— Однако!.. Ведь он из чистого мрамора.

Ни одному из них не пришла в голову мысль, что Джонни Бенедикт построил этот храм для своих бренных останков.

То, что сооружение было мавзолеем, выяснилось уже потом.

— В одном из своих закрытых писем,— сообщил им Марш в понедельник вечером,— Джонни выразил желание быть похороненным именно здесь. Даже мысль об одном из своих аляповатых семейных склепов его пугала. Они находятся в Сиэтле и в Нью-Йорке. Я понятия не имею, почему Джонни принял такое решение, но, по-моему, он и сам этого не знал. Правда, в душе он всегда был мятежником, как и его тетка Оливия, мать Лесли, но ведь многое ему досталось и от отца, которого, в свою очередь, всю жизнь тиранил дед.

Как бы то ни было, но, едва приобретя поместье, он тут же сделал набросок мавзолея, вернее, по его просьбе эскиз нарисовал один архитектор. Потом он нанял каменщиков, а скульптор из Бостона высек эти фигурки: мрамор — местный. Кстати, Джонни даже фонд учредил, чтобы мавзолей всегда содержался в порядке. «Мне кажется,— говорил,— что здесь я буду лежать очень долго!»

— Но как ему разрешили устроить кладбище в частных владениях? — с любопытством спросил Нейби.— Разве здесь не существует закона, который бы такие захоронения запрещал?

— Тут уж я приложил руку, шеф. Навел справки и выяснил, что участок, на котором находится холм, из-за ошибки, допущенной в восемнадцатом веке, уже сто семьдесят Пять лет служит яблоком раздора между Брайтсвиллом и Брайтс-Маунти. Брайтсвилл упорно твердит, что земля находится еще в черте города, а Брайтс-Маунти с таким же упорством заявляет обратное. И никак этот вопрос не решится удовлетворительно. Мы с местной адвокатской конторой «Дангиг и Данциг», попросту говоря, оккупировали ничейную землю и поставили обе стороны перед уже свершившимся фактом. Тут все настолько запутано, что я сумел убедить Джонни не волноваться, мол, спать он сможет в своем мавзолее вплоть до Страшного суда.

Вот тогда усыпальница и была выстроена.

В среду следственный судья дал разрешение на похороны.

Суд, не располагающий практически никакими материалами, кроме результатов вскрытия, констатировал, что Джонни Бенедикт умер от удара тупым, тяжелым предметом, который был нанесен либо одним человеком, либо группой людей.

В пятницу, третьего апреля, Джон Леверинг Бенедикт Третий был похоронен посреди своих лугов.

День выдался мягкий и теплый, легкий ветерок трепал кудри седовласого священника. В голосе его было столько искренности и благочестия, что у всех мурашки бегали по спинам. Даже на Эллери — хотел он того или нет — проповедь произвела большое впечатление.

В глубине души Эллери надеялся, что на похоронах появится и несчастная Лаура под черной вуалью, скрывающей ее от зоркого ока телевизионной камеры. Но ни одна незнакомая женщина не приехала в Брайтсвилл, ни одна не прислала письма или телеграммы, и ни единого венка, даритель которого не был бы известен, к телу не возложили.

Когда представители похоронной фирмы вносили бронзовый гроб в мавзолей, опускали его на помост и раскладывали вокруг цветы, снаружи оставались только Лесли, Марш, мисс Смит, три бывших жены, Нейби и Квины. Ключ от усыпальницы был передан Маршу, чтобы тот хранил его вплоть до урегулирования дела о наследстве.

Обратно возвращались молча. В последний раз оглянувшись на маленький античный храм, Эллери подумал, что Джонни Бенедикт обрел, наконец, покой.

Такси и частники исчезли. Только из Двух полицейских машин наблюдали за порядком на дороге. Несмотря на солнце и легкий ветерок, воздух был влажным.

Нейби целиком погрузился в свои мысли.

— Я полагаю,— наконец сказал он,— что все, проживающие в Нью-Йорке, включая Элис Тирни из Брайтсвилла, могут возвратиться домой.

— Ага, значит, никаких обвинений вы нам не предъявляете,— проговорила Марсия Кемп, тряхнув копной огненно-рыжих волос.— Иначе бы ни за что не отпустили.

— Разрешите мне внести поправку? — осведомился комиссар.— Хочу заметить, что улик мы только пока не имеем. Дело отнюдь не закрыто, и вы, красотки, остаетесь тут главными подозреваемыми. Собирается ли кто-нибудь из вас в ближайшее время покидать Нью-Йорк? — Они ответили отрицательно.— Вот и хорошо. Если ваши планы изменятся, вам придется испросить разрешения у инспектора Квина. Инспектор согласился выступить в роли посредника.

— Как мило.— Одри Уэстон наморщила носик.

— Нам, полицейским, приходится держаться вместе,— заметил Нейби.— Итак, дамы и господа, у меня все. Дом этот, поскольку здесь совершено убийство, мы временно опечатаем. Я буду вам очень обязан, если вы покинете его как можно скорее.

Когда они уже летели в Бостон, инспектор спросил:

— Почему ты так молчалив, Эллери?

— Не могу решить, восхищаться ли этим умом или удивляться подобной глупости.

— О чем ты?

Точнее, не о чем, а о ком. О человеке, подбросившем три женских вещи к трупу Джонни. Каждая из них указывает на бывшую миссис Бенедикт.

— Но мы уже выяснили: кто-то хотел свалить вину на другого.

— Судя по всему, так оно и есть.

— Весь вопрос в том, чего хотел добиться преступник, навлекая подозрение сразу на трех людей? Ведь ни один полицейский не поверит, что три разные женщины в разное время входили к Джонни Бенедикту и то ли от волнения, то ли случайно забывали у него одну из своих вещей. Надо быть сумасшедшим, чтобы поверить, будто такой маневр обманет полицию.

Эллери посмотрел в иллюминатор на ковер облаков и задумчиво кивнул.

Пока ясно только одно: мы имеем дело с мисс Умницей. Она выкрала то, что принадлежало двум другим, и все, включая собственную вещь, оставила на месте преступления. Таким образом, ей удалось поделить вину на троих и не навлечь на себя подозрений, которые бы возникли, если бы ее вещь отсутствовала.

— А может, тут вообще пахнет заговором,— задумчиво сказал инспектор.— Ведь все три находились в одинаковом положении и могли напасть на Бенедикта вместе.

— Это единственный вариант, при котором не было надобности оставлять возле трупа свои вещи,— возразил Эллери.— Нет, преступление совершила одна из них.

— Но тебя же самого такой ответ не устраивает.

— Ты прав, не устраивает.

— Так скажи, в чем?

— Почти во всем.

Мерно гудели двигатели самолета.

— И еще одно,— произнес инспектор.— Зря я поддался на уговоры и пообещал Нейби поискать Лауру. Видит бог, я и так нахожусь в сложном положении. Даже если мы найдем ее, что тогда? Она-то здесь при чем?

— Может быть, ей известно что-то от Джонни?

— Например? Объясни своему неграмотному отцу.

— Шутник из тебя никудышный. Просто ее нужно найти. И как можно быстрее, вот и все. Думаю, это не так уж трудно. Бенедикта наверняка с нею видели. А Марш назовет тебе любимые рестораны Джонни.

— Нейби просил меня и бывших жен проверить, проворчал отец.

— Благородство обязывает. Как знать, может, в свое время и Анс придет тебе на помощь, когда ты будешь расследовать очередное преступление в Манхеттене.

— Зато ты шутник отменный,— резко парировал инспектор.

Они замолчали. Но не надолго.

Минут через десять Эллери внезапно заговорил:

— Дело в том, что все считают убийцей Марсию, Элис или Одри. А почему бы не предположить другой вариант?

— Можешь предполагать все что угодно,— ответил его отец.— А мои догадки уже исчерпаны. Кто же еще мог убить Джонни?

— Эл Марш.

— А зачем, черт тебя возьми, ему это понадобилось?

— Понятия не имею.

— Марш и сам человек богатый. Даже если представить, что у него возникли финансовые затруднения, то после смерти Джонни ему бы ничего не перепало. Он был его личным адвокатом, советником и самым близким другом. Так по какой причине Эл Марш мог проломить голову Джонни?

— Я же сказал, что не знаю. Но возможности совершить убийство у него были такими же, как у трех женщин. Только отсутствие видимого мотива исключает его из числа подозреваемых. Если ты хочешь помочь Нейби, присмотри тогда и за Маршем — может,- что-нибудь и всплывет. Правда, я больше склоняюсь к женщинам.

— В том числе и к Лауре? — быстро спросил инспектор.

Эллери лишь молча посмотрел в окно.

— Мне нравится, как ты разделяешь обязанности, сказал отец, откидываясь на спинку кресла.— Ну, какие у тебя мысли?

— Я думаю...— Эллери сморщил нос.— Правда, от таких идей я сам себе кажусь негодяем...

— Опять шуточки? Ну давай, выкладывай!

— Лесли Карпентер! Конечно, тут всего один шанс из тысячи, но... проверь и ее алиби на субботний вечер.

Когда самолет приземлился в Бостоне, их отпуск, можно сказать, закончился и началось расследование одного из самых странных за всю практику Эллери дела.