— Знаешь,— сказал Гевиньи,— я бы хотел, чтобы ты последил за моей женой.

— Дьявол!.. Она тебя обманывает?

— Нет.

— Тогда что?

— Это нелегко объяснить. Она странная... Она меня беспокоит.

— А чего конкретно ты опасаешься?

Гевиньи колебался. Он смотрел на Флавье, и тот чувствовал, что его останавливает: у Гевиньи не было доверия. Он оставался тем человеком, каким Флавье знал его пятнадцать лет назад, на факультете права: радушным, готовым излить тебе все свои чувства, а в глубине скромным и несчастным. Только что он громогласно кричал, раскрывая объятия: «Да это же старина Роже!.. До чего я рад тебя видеть!» Но Флавье уже тогда заметил легкую фальшивость его жестов и слишком громкое выражение радости. Гевиньи немного больше был возбужден, чем полагалось, немного больше, чем нужно, смеялся. Ему не удалось вычеркнуть прошедшие пятнадцать лет из своей жизни, которые физически изменили их, и того, и другого. Гевиньи почти полностью оплешивел, подбородок его отяжелел, брови порыжели, и около носа у него теперь были веснушки. Флавье, со своей стороны, тоже не остался прежним. Он знал, что похудел, немного сгорбился после той истории, и у него вспотели руки при мысли, что Гевиньи может спросить его, почему он стал адвокатом, если учился на полицейского.

— Я не боюсь откровенно говорить с тобой,— продолжал Гевиньи.

Он протянул Флавье роскошный портсигар, наполненный сигаретами. Галстук у него тоже был роскошный, так же как и костюм, сшитый у самого известного портного. На пальцах его сверкнули кольца, когда он доставал розовую спичку из небольшого коробка с названием известного ресторана. Он слегка надул щеки, прежде чем загасить синее пламя спички.

— Это такое состояние души,— сказал Гевиньи.

Да, он сильно переменился. Ему сопутствовала удача. Можно было догадаться, что позади него стоят комитеты, знакомства, друзья, целый круг общества и влияние. Но глаза его остались такими же живыми, готовыми испугаться и спрятаться за тяжелыми веками.

— Может; состояние духа? — без иронии проговорил Флавье.

— Мне кажется, первое слово более удачно,— настаивал Гевиньи.— Моя жена совершенно счастлива. Мы женаты четыре года... почти, через два месяца будет четыре. У нас полный достаток. После мобилизации моя фабрика в Гавре работает вовсю. Это из-за нее меня не призывали. Короче говоря, нужно признать, что, по нашим обстоятельствам, мы привилегированные люди.

— Детей нет? — прервал его Флавье.

— Нет.

— Продолжай.

— Я уже сказал, что у Мадлен есть все для счастья. Но есть и нечто, что сюда не вписывается. У нее всегда был немного странный характер: смена настроений, периоды депрессии, а за последние месяцы ее состояние . резко ухудшилось.

— Ты показывал ее врачу?

— Конечно, я даже созвал целый консилиум. У нее ничего не нашли, понимаешь, ничего.

— Ничего органического,:— согласился Флавье.— Ну, а в отношении психическом?

— Ничего... совершенно ничего!

Щелчком он стряхнул крошку пепла, упавшую на его жилет.

— О! Клянусь тебе, что все это именно так. Вначале я думал, что дело тут в навязчивой идее, в чем-то нереальном, спровоцированном войной. Она часто впадала в полное молчание. Когда ей говорили что-нибудь, едва слышала. Или уставлялась во что-нибудь перед собой. Уверяю тебя, на это было очень неприятно смотреть. Ты бы поклялся, что она наблюдает за чем-то непонятным... за какими-то невидимыми вещами. А возвращаясь к нормальной жизни, как бы делает над собой усилие, чтобы узнавать все вокруг, в том числе меня...

Он дал потухнуть своей сигарете и тоже смотрел теперь в пустоту с отсутствующим видом, так, к&к делал это раньше.

— Если она не больна, то, значит, симулирует,— нетерпеливо проговорил Флавье.

Гевиньи поднял жирную руку, чтобы остановить его.

— Я тоже так думал сначала и осторожно наблюдал за ней. Однажды я пошел следом... Она забрела в лес, села на берегу озера и провела там без движения более двух часов... Просто смотрела на воду.

Флавье все яснее представлял себе такую обстановку, и она становилась для него неприятной.

— Послушай, будь логичным,— сказал он.— Или твоя жена тебя обманывает, или она больна, или по какой-то причине симулирует, других решений не может быть.

Гевиньи потянулся к пепельнице на письменном столе и ударами короткого пальца стряхнул солидный нарост белого пепла. Он грустно улыбнулся.

— Ты рассуждаешь точно так же, как это делал я. Только я совершенно уверен, что Мадлен меня не обманывает, профессор же Лаварен объявил ее абсолютно нормальной. А к чему ей симулировать? По какой причине? Ведь никто не станет это делать ради удовольствия. Никто не будет терять два часа в лесу из-за ничего. А я рассказал тебе только одну деталь, но таких ведь множество.

— А ты говорил с ней?

— Да... много раз. Я спрашивал, что она чувствует, когда начинается приступ и возникают эти грезы.

— Как же она ответила?

— Что я напрасно беспокоюсь: она не грезит, и все происходящее вокруг волнует ее так же, как остальных людей.

— Но она не выглядела недовольной?

— Пожалуй... нет, скорее смущенной.

— У тебя не было впечатления, что она лгала?

— Совсем нет. Скорее наоборот, она мне показалась испуганной... Я даже хочу признаться в одной вещи, которая, чем все считали, что материнство вернет ей устойчивость. А потом внезапно...

— Пока я не вижу здесь никакой связи с твоей женой,— заметил Флавье.

— Связи? — возбужденно повторил Гевиньи.— Сейчас поймешь. После смерти родителей Мадлен унаследовала кое-какие драгоценности, которые принадлежали еще ее прабабке, в том числе — янтарное ожерелье. Так вот, она не перестает с ним заниматься, перебирать, любоваться... с таким видом... как бы это сказать, с тоской если хочешь. Потом, у нас дома есть портрет Полин Лагерлак, написанный ею самой, ибо она тоже рисовала! Мадлен часы проводит перед ним как завороженная. Но скажу еще больше: недавно я обнаружил, что она поставила его на стол в салоне около зеркала. Надела на шею ожерелье и пыталась причесаться так же, как дама на портрете. У нее до сих пор эта прическа,— смущенно закончил Гевиньи,— тяжелый шиньон на затылке.

— А что, она похожа на, Полин?

— Может быть... очень отдаленно.

— Хорошо, я повторяю вопрос: чего ты конкретно опасаешься?

Гевиньи вздохнул, взял сигарету и стал ее внимательно рассматривать.

— Не смею даже признаться в том, что бродит у меня в голове... Но совершенно очевидно, Мадлен стала другой. Более того! Иногда мне кажется, что женщина, которая живет рядом со мной, не Мадлен!

Флавье встал и неестественно рассмеялся.

— Ну и ну! Кем же ты хочешь ее считать? Полин Лагерлак? Ты преувеличиваешь, мой бедный Поль.. Что тебе предложить? Портвейн? Чинзано? Кап-корс?

— Порто.

И когда Флавье прошел в столовую, чтобы поставить на поднос вино и стаканы, Гевиньи закричал:

— А ты, я даже не спросил, ты не женился?

— Нет,— ответил глухой голос Флавье,— и не имею ни малейшего желания.

— Я случайно узнал, что ты бросил полицию,— продолжал Г евиньи.

Наступило короткое молчание.

— Тебе помочь?

Гевиньи оторвался от своего кресла и подошел к открытой двери. Флавье откупоривал бутылку. Гевиньи оперся о косяк.

— У тебя очень мило... Знаешь, я должен извиниться, что надоедаю тебе своими историями. И потом, я очень рад встретить тебя наконец. Мне нужно было сперва предупредить о своем появлении по телефону, но, понимаешь, я так занят...

Флавье выпрямился и спокойно отложил пробку. Неприятный разговор закончился.

— Ты говорил о морских сооружениях? — спросил он, наполняя стаканы.

— Да. Мы делаем корпуса для катеров. Очень крупный заказ. Кажется, в Министерстве ждут каких-то неприятностей.

— Еще бы! Нужно наконец разделываться с войной. Ведь скоро май... Твое здоровье, Поль.

— Твое, Роже.

Они выпили, глядя друг другу в глаза.

Когда Гевиньи стоял, было видно, какой он коренастый и низенький. Он расположился возле окна, и его романтическое лицо с маленькими ушами и высоким благородным лбом хорошо освещалось. Вместе с тем, Гевиньи не хватал с неба звезд. Этот профиль римского проконсула у него получился благодаря частице прованской крови. А после войны этот парень будет стоить миллионы... Флавье был недоволен собой за такие мысли, разве он сам не пользовался отсутствием сейчас других людей? Правда, его освободили от воинской повинности, но это, возможно, не было извинением. Он поставил свой стакан на поднос.

— Чувствую, эта история засела у меня в голове... У твоей жены никого нет на фронте?

—   Какие-то далекие братья, которых мы никогда не видели. Другими словами, никого из родных.

— А как ты с ней познакомился?

— Довольно романтическим образом.

Гевиньи тянул из своего стакана, подыскивая слова. Узнавалась прежняя манера бояться показаться смешным, которая парализовывала его и часто заставляла отмалчиваться. Тем не менее, он наконец решился,

— Я встретился с ней в Риме, во время деловой поездки. Мы остановились в одном отеле.

— В каком?

— «Континенталь».

— А что она делала в Риме?

— Училась живописи. Кажется, она замечательно пишет. Я, знаешь ли, ничего в этом не понимаю.

— Она хотела давать уроки потом?

— Что ты... Просто для своего удовольствия, У нее никогда не было необходимости работать и зарабатывать на жизнь. Подумай, в восемнадцать лет она уже имела собственную машину. Ее отец был крупным промышленником...

Гевиньи повернулся и подошел к столу.

Флавье отметил его легкую и уверенную поступь. Раньше у него была довольно скованная походка, и держался он не так прямо. Богатство жены изменило его.

— Она теперь по-прежнему пишет?

— Нет. Понемногу перестала... Веяние времени. Парижанки такие занятые люди!

— Но... приступы, о которых ты говоришь... может, они имели какую-нибудь причину? Не было ли сперва потрясения? Или ссоры?.. Скверных новостей? Ты должен все хорошенько проверить сам.

— О! Еще бы! Конечно, я искал, но только ничего не нашел. Ведь часть недели я живу в Гавре, этого не следует забывать.

— А ее приступы, ее «отсутствие», как ты это назвал, началось, когда ты был там?

— Нет, я был здесь. Только что вернулся. В субботу... В начале Мадлен по обыкновению была весела. А вечером в первый раз показалась мне странной, но тогда я не обратил на это никакого внимания. Я сам был достаточно усталым.

— А прежде?

— Прежде?.. У нее иногда бывало плохое настроенйе, но ничего похожего.

— А ты уверен, что в ту субботу у вас ничего не случилось?

— Совершенно уверен, и по очень простой причине: весь день мы провели вместе. Я приехал утром, около десяти часов. Мадлен только встала. Мы поболтали... не спрашивай о подробностях, я, конечно, забыл все... И почему бы мне надо было обращать на это внимание? Помню только, что завтракали мы дома.

— Где ты живешь?

— Что?.. Ах, да, ведь я никогда не писал тебе... Я купил дом на авеню Клебер, совсем близко от Этуаль... Вот моя визитная карточка.

— Спасибо.

— После завтрака мы вышли. Вспоминаю, что мне нужно было повидать кое-кого в Министерстве... Потом мы погуляли около Оперы. А потом... черт возьми, это все. Такой же день, как остальные.

— А кризис?

— Произошел в конце ужина.

— Ты можешь сообщить дату?

— Дьявол! Дату?

Гевиньи заметил записную книжку адвоката и стал ее перелистывать.

— Помню, был конец февраля,— сказал он,— из-за того свидания... Ну вот, суббота была двадцать шестого числа. Это безусловно случилось двадцать шестого.

Флавье присел на подлокотник кресла около Гевиньи.

— А почему тебе пришла в голову мысль отыскать меня?

Гевиньи снова крепко сжал руки. Он освободился от всех своих тиков, но сохранил эту привычку. Руки он сжимал, когда находился в затруднительном положении.

— Ты всегда был моим другом,— пробормотал он.— Иногда интересовался необычными психологическими случаями... Ведь не хочешь же ты, чтобы я попросил помощи у полиции?.

Увидев, как сжались губы Флавье, он поспешил добавить:

— Именно потому, что ты ушел оттуда, я и обратился к тебе.

— Да,— сказал Флавье, поглаживая кожу кресла,— ушел.

Он резко поднял голову.

— Знаешь почему?

— Нет, но...

— Все равно узнаешь. Такие вещи... невозможно долго скрывать.

Он хотел улыбнуться, остаться прежним, но голос его невольно сделался жестким.

— У меня был тяжелый удар... Немного портвейна?

— Нет, спасибо.

Флавье налил себе и поднял стакан.

— Со мной случилась идиотская вещь... Я был инспектором... И теперь уже можно сказать — не любил эту работу. Если бы отец не вынудил меня!.. Он служил дивизионным комиссаром и не признавал другой карьеры. Я должен был отказаться. Ведь никто не имеет права заставлять парня... Короче, мне поручили задержать какого-то типа. О! Это не было опасно, нет... Только он вздумал спрятаться на крыше... Со мной был один мой коллега, очень симпатичный, по имени Лериш...

Он опорожнил стакан, и на глазах его появились слезы. Он кашлянул и пожал плечами, чтобы скрыть свои чувства.

— Вот видишь,— пошутил он,— как только эта история всплывает на поверхность, я теряю тормоза... Крыша была крутой. Машины виднелись где-то совсем далеко внизу. Тип спрятался за трубой, он был безоружен. Его требовалось только связать. Я не смог спуститься к нему.

— Головокружение! — сказал Гевиньи.— Ну да, помню, ты всегда этим страдал.

— Лериш пошел вместо меня... и упал.

— А! — произнес Гевиньи.

Он опустил глаза, и Флавье, наклонившись к нему, так и не узнал, что тот подумал. Он продолжал тихим голосом:

— В любом случае лучше тебе быть в курсе дела.

— Нервы могли не выдержать,— сказал Гевиньи.

— Разумеется,— безразлично заметил Флавье.

Некоторое время они молчали, наконец Гевиньи сделал рукой неопределенный жест.

— Это огорчительно, но ведь ты здесь не виноват.

Флавье открыл ящичек с сигаретами,

— Угощайся, старина.

Он всегда чувствовал неудовлетворенность, когда рассказывал свою историю. Никто не принимал ее всерьез. Как заставить их услышать крик Лериша, который так долго звучал в его ушах, хотя падение было таким' коротким? У жены Гевиньи могло быть, конечно, скрытое переживание, но какое переживание сравнится с этим? Разве она тоже слышала крик, пусть даже во сне? Позволила ли она кому-нибудь умереть вместо себя?

— Могу я рассчитывать на тебя? —спросил Гевиньи.

— Чего ты конкретно от меня хочешь?

— Ты должен наблюдать за ней. Но особенно ценно твое мнение. Мне совершенно необходимо иметь возможность с кем-нибудь поговорить об этом. Ты ведь согласен?

— Если тебе будет легче.

— О, мой дорогой Роже, ты даже не представляешь, до какой степени! Ты сегодня вечером свободен?

— Нет.

— Жаль! Я бы пригласил тебя пообедать у нас. Тогда в другой день?

— Нет. Лучше, если она не будет меня знать, это упростит задачу.

— Верно,— согласился Гевиньи.— И все-таки тебе ведь необходимо встретиться с ней.

— Отправьтесь вдвоем в театр. Тогда я смогу рассмотреть ее, не будучи нескромным.

— Отлично, завтра вечером пойдем к Мариньи. У меня есть ложа.

— Я там буду.

Гевиньи взял Флавье за руки.

— Спасибо. Видишь, я прав, ты действительно очень отзывчивый и сообразительный человек. Я бы не подумал о театре.

Он принялся шарить во внутреннем кармане пиджака и заколебался.

— Не сердись, старина... Но нужно решить еще один вопрос, понимаешь... Ты и так уже согласился заняться Мадлен.

— Подумаешь! — проговорил Флавье.— У меня много времени.

— Это правда?

Флавье легонько хлопнул его по плечу.

— Здесь интересен именно случай, а не деньги. У меня ощущение, что мы похожи с ней и... да... я имею шанс понять происходящее.

— Но уверяю тебя, она ничего не скрывает.

— Увидим.

Гевиньи взял свою серую шляпу и перчатки.

— Твоя контора хорошо работает?

— В общем, да,— ответил Флавье,— не могу жаловаться.

— Знаешь, ведь я могу быть полезен тебе... И сделаю это от чистого сердца. У меня крепкое положение сейчас.

«Окопавшийся в тылу»,— подумал Флавье. Это определение так неожиданно пришло ему в голову, что он отвернулся, стараясь избежать взгляда Гевиньи.

— Вот сюда,— сказал он,— лифт не в порядке.

Они вышли на узкую лестничную площадку. Гевиньи подошел к Флавье.

— Действуй так, как считаешь нужным,— прошептал он,— Как только у тебя появятся первые сообщения, позвони мне по телефону в контору или, еще лучше, приходи повидаться. Наша лавочка находится в зданий, примыкающем к «Фигаро»... И еще я прошу тебя, пусть Мадлен ни о чем не догадывается. Если она заметит это наблюдение... Бог знает, что может произойти.

— Рассчитывай на меня.

— Благодарю тебя.

Гевиньи спустился с лестницы. Он дважды оборачивался, чтобы помахать Флавье рукой. Тот вернулся к себе и подошел к окну. Огромная черная машина медленно отъехала от тротуара и направилась к перекрестку... Мадлен!.. Ему нравилось это имя. Как она могла выйти замуж за этого толстяка? Безусловно, она его обманывала и играла комедию. Гевиньи заслуживал того, чтобы быть обманутым. С его замашками богача, сигарами, кораблями, с его административными советами. Флавье не переносил людей, слишком уверенных в себе, и, тем не менее, бог знает что отдал бы, лишь бы обладать частью этой их уверенности.

Он резким движением захлопнул окно, потом отправился пошарить на кухне, убеждая себя в том, что голоден. Но чем насытиться? Он пересмотрел множество банок с консервами, которые поставил в шкаф. Он тоже запасся провизией, хотя был уверен, что война окажется короткой и делать запасы — просто идиотство. И внезапно действительно почувствовал голод. Взял несколько бисквитов, бутылку хорошего белого вина и, найдя кухню противной, прошел в кабинет, разгрызая по дороге печенье. Попутно он включил радио, уже заранее зная его сообщения: активность патрулей, артиллерийская перестрелка по обоим берегам Рейна. Но голос диктора все же будет чем-то живым. Флавье сел и выпил немного вина. В полиции ему удача не сопутствовала, он был равнодушен к своей службе. А на что он вообще годен? Он открыл ящик стола, достал зеленую папку и написал в ее верхнем правом углу: «Досье Гевиньи». Потом сунул туда несколько листков бумаги и остался сидеть, устремив глаза в пустоту.