Туристы осторожно выбирались из автобуса: двадцать две старухи со своими мужьями. Они сбились в кучу, как стадо овец, и стали глядеть на собор с его ста тридцатью пятью остроконечными готическими башенками и двумя тысячами двумястами сорока пятью статуями.

Легко можно было отличить американцев от англичан. Английские туристы разглядывали собор с высокомерным видом, потому что в их стране имеются не менее величественные и древние постройки. Американцы громко восхищались и тотчас же хватались за фотоаппараты.

— Это моя группа. Ну, начинаются мои страдания, — вполголоса сказал Умберто.— И что за стадо! Не успеют сесть в автобус, как сразу забудут все, что я им говорил. А завтра утром они не будут помнить даже, как выглядит собор.

— Вполне согласен с тобой,— ответил я.— Человек с твоими талантами не должен растрачивать свое время на таких баранов. Если хочешь, я возьму эту группу.

— Ты? — презрительно спросил Умберто.— А что ты знаешь о соборе? Лучше убирайся, пока я не переломал тебе ноги.

Он нахлобучил на голову форменную фуражку и с широкой улыбкой двинулся навстречу своим экскурсантам.

К стоянке перед собором подъехал еще один автобус, и из него высыпала новая группа туристов.

— А это уж мои,-- сказал Филиппо, гася сигарету и засовывая окурок за ленту шляпы. Он усмехнулся мне: — И что за сборище уродов! Ну и скучища будет!

Я взял его под руку.

— Подожди немного. Ты сегодня утром выглядел слишком усталым. Мы с тобой всегда были друзьями. Отдохни и позволь мне провести по собору этих придурков. Я согласен сделать это за пятьсот лир, а все чаевые, разумеется, твои.

— Пошел к черту, жулик,— сказал Филиппо, вырывая руку. Ты просто скоро лопнешь от зависти!

Я завидую тебе? спросил я, мрачно глядя на него. Да ты посмотри на себя: рубашка грязная, пиджак в дырах. Ты похож па бродягу. Неужели ты действительно думаешь, что я тебе завидую?

Лучше грязная рубашка, чем вообще никакой, с усмешкой парировал Филиппо.-— И лучше дыры на пиджаке, чем на брюках. Взгляни сначала на себя, а потом уж осуждай других.

Я наблюдал, как Филиппо подошел к своим экскурсантам, а потом украдкой оглядел свои манжеты. Они были чистые, но немного обтрепаны. Немало забот мне доставляли и ботинки. Только сегодня я вставил в них пару новых картонных стелек, ио я знал, что в первый же дождливый день они расползутся, я не смогу выйти на улицу и лишусь основного источника дохода. Рано или поздно придется покупать новые ботинки, если я не хочу жить на милостыню.

Если бы я был итальянцем, а не американцем, то мне было бы гораздо легче стать официальным гидом. Но, как американец, я не мог получить необходимое разрешение на эту работу. Разница между официальным и «диким» гидом была слишком велика. Официальный гид получал постоянную работу от туристских агентств, и ему было обеспечено постоянное жалованье, а «дикий» гид вроде меня перебивался случайной работой, причем ему приходилось с большим трудом ловить своих клиентов, которые подчас с подозрением смотрели на человека, предлагавшего им свои услуги, но лишенного при этом служебной фуражки или соответствующей повязки на рукаве.

Однако, не имея официальных документов и формы, только и можно было подрабатывать в качестве «дикого» гида. Во всяком случае, для меня это было единственной возможностью жить в Милане без полицейского разрешения.

Этот день был для меня как раз неудачным. Я уже два часа терпеливо дожидался клиентов. Постепенно в моей душе начало зарождаться беспокойство: у меня совершенно не было денег, а приближалось обеденное время, и мой желудок начинал напоминать мне об этом. Я был голоден и стал подумывать уже о том, не найти ли мне Торчи, одного из самых ловких карманных воров, работавших в соборе, и не занять ли у него хотя бы сто лир. Он всегда был готов одолжить мне деньги, но я уже и так задолжал ему двести лир.

В то время как я решал, что лучше: остаться голодным или одолжить денег у Торчи, из темного переулка на залитую ярким солнечным светом площадь перед собором вышла молодая женщина и легкой грациозной походкой направилась к нашей группе. На вид ей было около тридцати лет. У нее было лицо с широко расставленными глазами фиалкового цвета и большим ртом, подкрашенным алой помадой. Ее волосы отливали медью, а красивую стройную фигуру облегали коричневая юбка и зеленая шелковая блузка.

Эта женщина не была красивой в обычном понимании этого слова. Ее внешность была броской, как сияющая неоновая реклама на темной улице. За несколько шагов до меня она остановилась и вынула из сумочки туристский путеводитель по собору.

Не успел я оторвать взгляда от ее длинных стройных ног в тонких нейлоновых чулках, как к ней уже бросились два других «диких» гида. Но я в два шага опередил их.

— Прошу прощения, синьора,— сказал я с почтительным поклоном.— Может быть, вам нужен гид? В соборе есть много интересного, о чем не упомянуто в путеводителе, и я с удовольствием покажу вам это.

Она оторвала глаза от путеводителя, подняла их, и мы встретились взглядом. У нее был уверенный взгляд, который мужчины не могут не заметить.

Женщина улыбнулась. У нее были крупные белоснежные зубы, и под длинными черными ресницами сверкнули фиалковые глаза.

— И вы действительно можете перещеголять путеводитель? — спросила она с сомнением в голосе.

— Я — специалист по готической архитектуре и итальянским церквам,— ответил я.— В прошлом году я провел по собору тысячу сто двадцать три посетителя, и все остались довольны.

Она захлопнула путеводитель.

— Боже мой, так много?! Вы официальный гид?

— К сожалению, нет. Но это, может быть, и к лучшему. Посмотрите, вот у дверей стоит один из них: с красным носом и гнилыми зубами.

Я указал на Джузеппе — одного из моих «лучших друзей». Он ежедневно напивался и не явдял собой образец красоты, внушающей доверие. Оглядев его, женщина звонко рассмеялась:

— Да, пожалуй, вы правы. Он не слишком-то привлекателен, но, возможно, вы дорого берете?

—- Ну что вы! Я лучший и самый дешевый экскурсовод в Милане, синьора.

Она подняла голову:

— Я заплачу вам сто лир, и не больше,

— За тысячу лир, синьора, я покажу вам сверхтайную «Вечерю» Леонардо да Винчи и монастырь Санта-Мария делле Грацие и даже заплачу за такси.

— Но там я уже была,— ответила она.-— Вы американец?

—- Да, ваш соотечественник, осмелюсь заметить.

Она бросила на меня пронзительный взгляд,

— А мне казалось, что я хорошо говорю по-итальянски,

— Прекрасно, но выглядите вы, как американка.

Она рассмеялась:

— Правда?.. А теперь, не пройти ли нам в бар? Или в собор?

— С удовольствием, синьора.

Мы бок о бок вошли в тускло освещенную громаду собора, под сводами которого гулко раздавались голоса экскурсоводов,

— Сегодня в соборе особенно много туристов,— сказал я, проходя мимо Филиппо и его группы.— Советую вам, синьора, прежде всего пройти к гробнице святого Карла Поромео, миланского архиепископа, умершего в 1584 году и сохранившегося в нетленном виде до наших дней. Теперь, правда, лицо его немного испортилось и он, конечно, не так уже красив, как когда-то. Тем не менее это все-таки весьма любопытное зрелище: человек, сохранившийся в течение четырех веков после смерти. К тому времени, когда мы кончим осмотр его гробницы, большинство туристов уже уйдут из собора и здесь станет свободнее.

— Я не знала, что он здесь похоронен,—- сказала она — Но мне очень хорошо знакома его огромная статуя на Лаго-Маджоре. Почему ее сделали такой большой?

— Друзья опасались, что его могут скоро забыть. Они решили, что статуя высотой двадцать один метр поможет лучше сохранить в народной памяти образ архиепископа. Так, значит, вы бывали уже на Лаго-Маджоре, синьора?

— У меня там вилла.

— Прекрасное место. Вам можно только позавидовать.

У начала лестницы, которая вела к входу в часовню, я остановился.

— Могу я попросить вас об одном одолжении, синьора?

Она посмотрела на меня. Мы были одни в полутьме, и я почему-то с трудом удерживался, чтобы не заключить ее в объятия.

— В чем дело? — спросила она,

— Присматривающий за гробницей архиепископа монах ожидает чаевых, а у меня, к сожалению, нет денег. Я буду вам очень признателен, если вы и ему дадите сто лир. Потом вы сможете вычесть их из моего гонорара.

— У вас действительно нет денег?— с удивлением спросила она.

— Временные затруднения,— сказал я,

Она открыла сумочку и дала мне двести лир.

— Судя но всему, вы не слишком много получаете, работая гидом.

—. Но, синьора, это совеем не означает, что я плохой гид. Просто время от времени случаются неудачи.

— По-моему, вы прекрасный гид,— сказала она, мило улыбнувшись мне.

—  Прошу прощения...

Я бросился вперед и схватил за руку Торчи, пытающегося проскользнуть мимо меня. Не выпуская руки, я подвел его к женщине.

Позвольте вам представить, синьора, самого знаменитого карманника, работающего в соборе. Будь так добр, Торчи, верни синьоре те вещи, которые ты только что украл: у нее.

Торчи,, невысокий толстячок с круглым жизнерадостным лицом, стал шарить в своих бездонных карманах, лучезарно улыбаясь.

Но это ведь только для практики, синьор Дэвид,— начал он оправдываться и протянул женщине бриллиантовую брошь, ручные часики, портсигар и кружевной платок.

— Вам же очень хорошо известно, что я никогда не потрошу ваших клиентов, синьор Дэвид. Вот все и возвращено.

— Убирайся, негодяй! — крикнул я.— И имей в виду, что если ты еще раз повторишь со мной такой же номер, я попросту сверну тебе шею.

— Как вы разговариваете в соборе! — искренне возмутился Торчи.— Не забывайте, что вы находитесь в храме божьем!

Я погрозил ему кулаком, и он тотчас исчез в темноте.

— Вот это ловко! — восхищенно воскликнула женщина.— Но как ему удалось?

Я рассмеялся:

—- О, для него это детские игрушки. Венцом же его воровской ловкости был трюк, когда он на улице стянул у одной женщины пояс с резинками для чулок. Она же заметила пропажу только тогда, когда начали спадать чулки. Этот пояс и сейчас висит у него над кроватью.

Боже!

— Торчи — величайший художник своего дела, но, к сожалению, он здесь не один. Этот собор буквально кишит карманниками, которые довольно неплохо зарабатывают, пользуясь доверчивостью туристов. К счастью, мне известно большинство из них и они не трогают моих клиентов. Вероятно, Торчи соблазнился бриллиантовой брошью.

— О, мне, конечно, не следовало бы прикалывать ее.— Она в нерешительности посмотрела на едва освещенную лестницу, идущую вниз.— Можно мне взять вас под руку? — спросила она.— Ступеньки здесь слишком крутые.

— О, конечно, я как раз хотел вам это предложить.

Она слегка оперлась на мою руку, и мы начали спускаться. На полпути она споткнулась и чуть не упала, но я успел ее поддержать и невольно притянул к себе, чтобы она не упала.

— А все эти высокие каблуки,— сказала она.

Я ощутил ее грудь у своего плеча и взглянул на женщину. Ее глаза светились в полутьме, как у кошки. Склонившись и не думая  о последствиях, я поцеловал ее в губы. Она совершенно неожиданно слегка прижалась ко мне, и так мы стояли некоторое время, затем она отстранилась.

— Этого не следовало бы делать, — сказала она, поднимая на меня глаза.

— Да,— согласился я и прижал ее к себе крепче.

Я поцеловал ее еще раз, и она ответила на мой поцелуй.

— Не надо, прошу вас, — жалобным голосом сказала она.

Вздохнув, я отпустил ее,

— Прошу прощения, — сказал я,- - мне действительно очень жаль, но это произошло против моей воли. Не знаю, что на меня нашло.

— Только не говорите, что вам жаль. Мне так это понравилось. Но не лучше ли будет нам выбраться из этого мрачного места?

После тишины и покоя собора пас ослепи л яркий солнечный свет на площади, а оживленное движение множества сновавших взад и вперед машин и .людей просто оглушило пас.

С минуту мы постояли на ступеньках собора, щурясь на ярком солнце. Толпа обтекала нас со всех сторон, но мы чувствовали, что мы наедине друг с другом.

— Вы, видимо, не заметили, как я сунула вам в карман тысячу лир? — сказала женщина.  Еще немного практики, и я смогу быть такой же ловкой, как синьор Торчи.

— Но я ведь их еще и не заработал,— возразил я.— Я не могу принять от вас эти деньги.

— Замолчите, пожалуйста. Я терпеть не могу разговоров о деньгах.

— Тогда позвольте мне, по крайней мере, проводить вас на крышу. Там вы сможете осмотреть статую с высоты.

— О нет. С меня хватит и собора. Пойдемте лучше куда-нибудь и поедим. Мне хочется с вами поговорить.

С этими словами женщина открыла сумочку и вытащила черные очки. Она надела их, и ее глаза исчезли за темными стеклами. Я с удивлением отметил, что при этом ее лицо потеряло всю выразительность. Как оказалось, только глаза и были единственным, что жило в нем.

— Что вы сказали? — несколько озадаченный, спросил я.

— Вы что, всегда так тупы? Разве и вам не хочется поболтать со мной? Ну, куда же мы пойдем?

Я не знал, что придумать. Мне и в голову не приходило, что она говорит серьезно.

Можно пойти в «Сантернаро» или, если попроще, то в «Савинни».

— Меня бы больше устроила какая-нибудь траттория,-- сказала женщина, к моему великому удивлению.

— Вы и вправду хотите в кабачок?

— Да, лучше всего туда, где вы обычно обедаете.

Я отвел ее к Пьерро, в кабачок неподалеку от собора,

Пьерро вышел из-за стойки, чтобы обслужить нас. Это был небольшого роста человек, с довольно солидным брюшком и узким лицом, почти полностью скрытым за густой черной бородой. Подойдя к столику, он оглядел мою спутницу, и в его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с восхищением.

— Синьора, синьор, сказал он,— какая радость видеть вас у себя. Что прикажете вам принести?

Женщина сняла очки, и в красноватом свете настольной лампы ее глаза сверкнули рубиновым светом.

... Прошу вас, закажите, сказала она.— Что здесь лучшее?

— Здесь отличное резотто. Это фирменное блюдо этого кабачка, и никто не готовит его лучше Пьерро.

... Итак, резотто,-- сказала она, с улыбкой посмотрев на Пьерро.

— Потом ассобукко?

Она кивнула.

— И к этому бутылку «Баролло».

Когда Пьерро скрылся в кухне, она достала из сумочки портсигар и предложила мне закурить.

Я взял сигарету, первую за два дня, и зажег женщине спичку.

— Наверное, вы думаете обо мне что-то не совсем хорошее,— сказала она, прямо взглянув мне в глаза.

— Нет, но я не могу поверить своему счастью.

Она рассмеялась:

— Наверняка я кажусь вам слишком эксцентричной.

— Никоим образом. Но вы, вероятно, слишком импульсивны и теперь, может быть, даже и жалеете о том, что поддались первому порыву.

— О, вы угадали. Так оно и есть. И правда, я сейчас и не знаю, что лучше: уйти или остаться?

— Останьтесь,— с мольбой в голосе произнес я.— Лучше все же следовать своим побуждениям, тем более ведь вы ничем не рискуете.

— Вы так думаете?

— Да.

— Прекрасно. Тогда я остаюсь. Но скажите же, наконец, как вас зовут?

— Дэвид Чизхолм. А вас?

— Лаура Фанчини.

— А я-то считал вас американкой. Но ведь Фанчини — известная итальянская фамилия.

— Я и есть американка, а мой муж итальянец.

Я бросил на нее быстрый взгляд.

— Он итальянец или был итальянцем?

— А разве это так важно? — лукаво прищуря глаза, ответила она.— Но я все же отвечу: он все еще итальянец.

Появился Пьерро с двумя бокалами «Кампари» и сифоном.

— Резотто будет готово через пять минут, синьора, а пока позвольте предложить вам аперитив.

Я незаметно толкнул его в бок.

— Убирайся, Пьерро, ты нам мешаешь.

Он с улыбкой вернулся к стойке.

— Что вы имеете в виду под словами «все еще»? — спросил я.— Он жив или мертв?

— И то и другое. Четыре года назад он попал в страшную катастрофу и с тех пор не двигается и не говорит. Но он все еще жив.

— Это печально.

— Да, очень.

Она разбавила «Кампарри» водой из сифона.

— Но это печально и для меня. Если бы я раньше знал об этом, я не позволил бы себе поцеловать вас,— сказал я.

— А почему вы меня поцеловали?— спросила она, не глядя на меня, Ее тонкие пальцы вертели бокал.

— Сам не понимаю.

Она продолжала играть бокалом. После недолгого молчания она сказала:

— Я почувствовала то же самое.

Сердце у меня сильно забилось.

— Вы попросили меня остаться здесь, продолжала она,- значит, вы влюбились в меня с первого взгляда. Верно?

Я улыбнулся:

— Не совсем так. Позвольте, я поправлю вас? Просто, увидев вас, я испытал шок.

В этот момент появился Пьерро с бутылкой

«Баролло». Он откупорил бутылку. Мы вынуждены были молчать до тех пор, пока он не ушел.

— Я никак не могу понять, почему такой человек, как вы, работает экскурсоводом,— сказала она.

— Для меня в этой стране нет другой работы. Я ведь не отмечен в полиции. Но это, конечно, тайна.

— Вы хотите сказать, что у вас нет разрешения на жительство?

— Вот именно.

— Но ведь его же совсем не трудно достать.

— О, может быть, это и так, но не для меня. Мне не дают разрешения на жительство потому, что у меня нет гарантированной работы, а работу не дают потому, что нет разрешения на жительство. Типичный итальянский замкнутый круг.

— Но тогда почему же вы вообще остаетесь в Италии?

— Мне очень нравится эта страна, и, кроме того, я пишу книгу об итальянских соборах.

— Вы не тот человек, которому следовало бы заниматься таким делом.

— Вы так считаете? Когда я жил в Нью-Йорке, я был архитектором. Но, конечно, незнаменитым. И все же на жизнь я себе зарабатывал. Потом меня призвали в армию, и в конце концов я оказался в Италии. Демобилизовавшись из армии, я остался в Милане и осел здесь. У меня не было денег, а так как мне не хотелось вступать в конфликт с полицией, то я и стал «диким» гидом.

— А все-гаки не лучше ли вам было бы добиться в полиции разрешения на жительство? Я уверена, что это можно устроить.

— Наверное, но мне не хочется этим заниматься.

Пьерро принес ассобукко. Когда он ушел, Лаура спросила.

— У вас действительно нет денег?

— Теперь немного есть.

— Но раньше вы сказали...

— Я, видите ли, работаю с переменным успехом, но меня это не волнует. Мне вполне хватает моего заработка. Расскажите мне лучше о себе.

Лаура пожала плечами.

— Собственно, мне особенно и нечего рассказывать. Раньше я работала секретаршей у американского консула в Риме. Затем его перевели сюда, в Милан. Здесь я и встретилась с Бруно (моим теперешним супругом). Он предложил, мне выйти за него замуж. Он очень богат. Вы даже и представить себе не можете, как он богат. Мне к тому времени очень надоело работать в бюро, да и Бруно казался мне влюбленным. Я немного подумала и вышла за него замуж. Год спустя он попал в автомобильную катастрофу, сломал позвоночник и получил другие серьезные повреждения. Врачи говорили, что он не оправится, но они плохо знали Бруно. Для него не было и нет ничего невозможного, если он что-то вобьет себе в голову. Он твердо решил жить и делает это вот уже четыре года. Он не двигается, не говорит, не может даже шевельнуться, двинуть хоть одним мускулом, но он живет.

— И неужели нет никакой надежды?

Она покачала головой.

—- Не знаю, сколько это еще продлится, но врачи говорят, ч то с таким же успехом он может умереть через день и прожить несколько лег, — с горечью сказала она. Мне очень жаль,., - сказал я.

Лаура вдруг засмеялась:

— Так что, видите, мне сейчас нелегко.

— А что вы делаете в Милане?

После моего вопроса улыбка исчезла с ее лица и появилось выражение горечи.

— Я договорилась на два часа со своим парикмахером. Атмосфера моего дома настолько гнетущая, что я решила выехать пораньше и заглянуть в собор. Теперь я очень рада, что эта идея пришла мне в голову.

Она вдруг с нежностью посмотрела на меня, но я думал о ее муже, который не может шевельнуться и говорить. Каково было бы мне на его месте? Наверняка я постоянно бы беспокоился. Каждая отлучка жены заставляла бы меня волноваться.

— Бруно доверяет мне,-— сказала Лаура, как бы прочитав мои мысли.— Ему и в голову не придет, что я могу поддаться соблазну. Он верит в чувство долга, жертвенность и верность.

Я был поражен тем, как она легко читала мои мысли.

— Но для вас это должно быть тяжело.

— До сих пор мне это было совершенно безразлично,— сказала она, не глядя на меня.— Но постепенно мне в голову стали приходить мысли, что я веду себя крайне глупо. Ведь четыре года — это же довольно долгий срок. И стоит мне подумать, что проходят, может быть, лучшие годы моей жизни, и я задаю себе вопрос: что же делать? Кроме того, я ведь знаю, что если вести себя осторожно, то вряд ли кто-нибудь что-то заметит.

Я вдруг почувствовал, как кровь прилила мне в голову. Я понимал, что следующий ход будет за мной. Она хотела, чтобы ее убедили, что все это пустяки и очень нетрудно осуществить. Если я не решусь сейчас, то на моем месте окажется кто-нибудь другой, кто обязательно воспользуется таким случаем, Flo я никак не мог отделаться от мысли о ее больном, несчастном муже, не мог выбросить из головы эту картину. Я все время представлял себя на его месте.

— Вы не совсем правы,— сказал я.— Есть люди, очень тонко чувствующие окружающих. И ваш муж может догадаться об этом очень быстро. Вы сами же и выдадите себя. Для него это будет потрясением.

Некоторое время Лаура сидела, пе глядя на меня.

— О, это очень мило, что вы заботитесь о Бруно. Большинству мужчин, будь они на вашем месте, и в голову бы не пришло э го.

— Но я подумал не столько о нем, сколько о вас.

— Я знаю, каким тяжелым грузом может быть нечистая совесть. Особенно же она донимает нас по ночам.

Она рассмеялась холодным смешком, но ее глаза оставались бесстрастными.

— В таком случае вам, Дэвид, лучше продолжить работу над своей книгой, сказала она.— Вы мне вдруг напомнили святого или, во всяком случае, именно такого человека, которому непременно надо написать книгу о соборах.

Я покраснел.

— Вы, может быть, и нравы, но здесь совершенно особый случай. Если бы ваш муж был здоров и мог постоять за себя, тогда другое дело. Но я не могу бить лежачего.

—- Вот именно за это вы мне и понравились, Дэвид.— В глазах Лауры загорелся огонек. Она говорила гак, как будто меня здесь не было и она признавалась в тайных мыслях самой себе.— Да, вы правы, нам пришлось бы бить лежачего. Очень жаль, что я не обладаю вашим спортивным духом. Но мне как-то все равно, кого бить: сидячего или лежачего.

Она взглянула на часы:

— Мне нужно бежать. Я не решаюсь заплатить за обед: вы, вероятно, обидитесь.

Она встала.

— А теперь, прошу вас, не провожайте меня. Я предпочитаю уйти одна.

Это мне показалось правильным.

— Мы увидимся?

В ее глазах появилась насмешка.

— А зачем? Меня ведь не интересуют ваши соборы, а вас мои неприятности.

Сейчас она стояла против света, и я еще раз обратил внимание, как она красива. Мои добрые намерения начали испаряться. Я лихорадочно стал искать лазейку для отступления.

— Минутку...

— Желаю вам счастья, Дэвид, Благодарю за прекрасный обед и советую вам продолжать работу над книгой. Я уверена, что она будет иметь успех.

Ни разу не обернувшись, она вышла на улицу.

Я остался сидеть за столиком, злой на себя и на весь мир. Какого же дурака я свалял! Однако внутреннее чувство подсказывало мне, что я поступил правильно.

Пьерро вышел из-за стойки и подошел к моему столику.

— Вы довольны обедом, синьор Дэвид?

— Да. Подай мне счет.

Он отошел и вернулся ,со счетом. На его лице больше не играла лучезарная улыбка. Я дал ему банкноту в сто лир.

— Сдачу оставь себе, Пьерро.

— О, это же слишком много! — воскликнул он.— Вам же самому нужны деньги.

— Оставь их, тебе говорю, и пошел к черту!

Он ушел обиженный.

Я нагнулся, чтобы погасить сигарету, и вдруг увидел бриллиантовую брошь. Она лежала около пепельницы, полуприкрытая салфеткой. Наверняка Лаура нарочно оставила ее. Перед уходом она, вероятно, тайком вынула ее из сумочки и положила туда, где я легко мог увидеть ее.

Торчи жил в небольшой квартире около площади Лоретто. Квартира находилась на верхнем этаже обветшалого, полуразрушенного дома. Я поднимался наверх, пробираясь среди игравших на площадке детей и раскланивающихся направо и налево мужчин и женщин, праздно стоявших у дверей.

Торчи должен был сейчас находиться дома. Я знал, что в полдень он всегда отдыхает.

Я постучал в дверь и, ожидая ответа, вытер плач ком лицо и руки. Здесь, наверху, под железной крышей, было особенно жарко.

Торчи открыл дверь. На нем была грязноватая белая рубашка и черные брюки. Он был босиком, и по его круглому лицу градом катился пот.

— Синьор Дэвид! — воскликнул он, просияв. — Прошу вас, заходите. Вы у меня давненько не были.

— Вполне возможно, — произнес я и последовал за ним в большую неприбранную гостиную.

На кушетке возле окна лежала подружка Горчи — Симона, маленькая смуглая девушка с большими черными глазами и короткими кудрявыми волосами. Она равнодушным взглядом скользнула по мне и снова отвернулась к окну.

— Не обращайте внимания на Симону, синьор Дэвид, — сказал Торчи. — Она сегодня немного не в духе. Но как только станет' прохладнее, я ее поколочу, и тогда к ней опять вернется хорошее настроение.

Не поворачивая головы, Симона пробурчала что-то неразборчивое.

Торчи подавил смешок.

— Не обращайте на нее внимания, синьор Дэвид,— повторил он, — она, как дикая кошка. Прошу вас, садитесь. У меня осталось немного виски, которое я приберегаю специально для вашего прихода.

Я уселся за стол и стал наблюдать, как Торчи достает из буфета бутылку и стаканы и расставляет их на столе передо мной.

— Я хочу извиниться перед вами за утренний инцидент, сказал он, разливая виски в стаканы.— Но искушение было слишком велико. Вы же знаете, что я впервые тронул вашего клиента.

— Знаю, — сказал я, — но зачем вы взяли бриллиантовую брошь? Ведь вы не смогли бы ее сбыть.

Торчи с удивлением посмотрел на меня, отпил виски и со вздохом сказал:

— Хорошее виски. Один приятель достал мне целый ящик. Попробуйте его.

—- Вам бы не удалось продать эту брошь,— повторил я.— Зачем же вы ее взяли?

— Затем, что я мог бы ее продать. У меня есть один друг, который занимается бриллиантами. Он дал бы мне хорошую цену.

— Сколько, например?

— Не знаю точно. В соборе было довольно темно, и я не смог ее разглядеть.

Я вынул брошь из кармана и положил ее на стол.

— Разглядите теперь.

Торчи посмотрел на брошь, не скрывая своего удивления.

Симона соскочила с кушетки и подошла к столу. Она встала за спиной Торчи и стала смотреть на драгоценность.

— Принеси мне лупу,— сказал ей Торчи.

Она подошла к комоду, нашла лупу, которой пользуются часовщики и ювелиры, и подала ее Торчи. Он стал внимательно разглядывать брошь.

Долго и молча он изучал ее, затем передал лупу и брошь Симоне. Она еще дольше рассматривала драгоценность, потом положила на стол и вернулась на кушетку. Вкрадчивым кошачьим движением она потянулась и закурила сигарету.

— Вы хотите продать брошь, синьор Дэвид? — спросил Торчи.

— Сколько она стоит?

— Я дал бы за нее двести тысяч лир.

Симона вмешалась:

— Да ты с ума сошел! Она не стоит и тысячи лир!

Торчи улыбнулся ей:

— Синьор Дэвид — мой хороший друг, а друга я не стану обманывать. Двести тысяч лир — это настоящая цена.

— Идиот! — в ярости крикнула Симона.— Кто тебе за нее столько даст? Заплати ему сто пятьдесят тысяч, и это будет более чем достаточно. Или ты хочешь разориться ради своих друзей?

— Не обращайте на Симону внимания, синьор Дэвид,— снова сказал Торчи.— Это можно объяснить только ее плохим настроением, в душе она совсем не такая. Я готов уплатить за эту брошь двести тысяч лир.

Я прекрасно понимал, что настоящая цена броши, по крайней мере, тысяч триста или даже все четыреста.

Неуверенной рукой я взял со стола брошь и стал вертеть между пальцами.

— Это та женщина отдала вам эту брошь, синьор Дэвид? — спросил Торчи, пристально наблюдая за мной.

— Нет, она положила ее на стол и забыла.

— Ни одна женщина не поступила бы так. Это наверняка ее подарок. Вы можете получить деньги в четыре часа.

— А этих денег хватит, Торчи, чтобы купить паспорт?

— Думаю, что нет. Паспорт стоит гораздо больше, чем двести тысяч лир, синьор Дэвид. Но я постараюсь разузнать, что можно для вас сделать в этом отношении.

— Хорошо,— сказал и, допил виски и встал.— Торчи, не могли бы вы мне одолжить пятьсот лир?

— Значит, вы не хотите продать брошь?

— Думаю, что нет. Окончательно я еще не решил.

— Предлагаю вам за нее двести тридцать тысяч лир. Это моя последняя цена.

—- Я подумаю. А пока мне нужны пятьсот лир.

Торчи достал толстую пачку банкнот.

— Возьмите больше. Возьмите пять тысяч.

-- Мне хватит и пятисот лир.

Пожав плечами, он перебросил через стол пятьсот лир.

— Сообщите мне, если получите от кого-нибудь лучшее предложение. Оставьте за мной право первой руки.

— Разумеется,-— сказал я, засовывая деньги и брошь в карман.— До свидания!

Я спустился по лестнице и вышел на залитую солнцем улицу.

Я лежал на кровати. Моя комната находилась в нижнем этаже дома позади оперного театра «Ла Скала». В жаркую погоду, когда вентиляторы театра были включены, до меня доносились музыка и пение. Если ветер был достоянным и дул в мою сторону, то мне иногда удавалось прослушать и всю оперу. Комната стоила не слишком дорого, и единственным ее достоинством была чистота, хотя я сам заботился об этом. Обстановка была убогая, а при взгляде на обои другому человеку шало бы тошно. Вся меблировка комнаты состояла из стола, кровати, кресла, умывальника и дорожки на полу. На стене висела плохая репродукция «Весны» Боттичелли.

На столе лежала моя записная книжка и рукопись книги, аккуратно сложенная. Это была рукопись, над которой я работал уже четыре года. Под столом находились различные справочники, которые представляли для меня большую ценность.

На деньги Торчи я купил пачку сигарет, батон салями и бутылку красного вина. Теперь я лежа курил, рядом со мной, на столике, стоял стакан с вином.

Было около семи часов, Я все еще не пришел ни к какому решению, хотя выбор действий у меня был не такой уж большой: я мог вернуть брошь или оставить ее себе. Если бы на деньги, вырученные от ее продажи, можно было купить паспорт, то я, не раздумывая, отдал бы ее Торчи. Конечно и без этого деньги дали бы мне возможность прилично одеться и месяцев шесть не работать. Я ведь не солгал, когда сказал Лауре Фанчини, что мне никогда .не. удастся получить прописку и работать в Милане. Это было невозможно, потому что итальянская военная полиция разыскивала меня в связи с некоторыми событиями, случившимися в последние недели войны.

Поэтому двести тысяч лир были большим искушением для меня.

Почему, собственно говоря, Лаура Фанчини оставила брошь на столике? Было ли это сделано из сочувствия ко мне, и она хотела таким образом мне помочь? А может быть, она рассчитывала, что я верну ей брошь, и это даст ей возможность еще раз увидеть меня?

В конце концов я решил брошь не продавать. До сих пор не удавалось сводить концы с концами, обходясь без краж и без сутенерства. Так будет и впредь.

Хотелось ли мне снова увидеть Лауру Фанчини?

Лежа на кровати в жаркой душной комнате, я вспоминал ее такой, какой увидел в последний раз на пороге кабачка. И я вдруг остро почувствовал, что не просто хочу, а должен ее увидеть. Теперь мне было безразлично, что ее муж калека, прикованный к постели. Как я был самоуверен и рассудителен, когда говорил о том, что нельзя бить лежачего. Муж Лауры прожил с ней только год, и теперь ему нечего предложить ей, так же, как и ей ему. Я ничего не отниму у него. Ему просто не на что больше рассчитывать. Наиболее верное решение этого вопроса —- предоставить право выбора самой Лауре. А она готова была уже это сделать, но я уклонился. Теперь я снова должен был предоставить ей возможность решить. Если же она не захочет меня видеть, то мне придется забыть ее. И все же возможность выбора я должен ей предоставить.

Я прошел по коридору к телефонной кабине. Мне сразу же удалось найти номер телефона Лауры, потому что я догадался искать его на имя Бруно Фанчини. Я набрал номер, и Лаура тотчас же сняла трубку, как будто она сидела у телефона в ожидании моего звонка.

— Кто говорит? — тихо спросила она.

Я попытался представить себе комнату, из которой она говорит, и насколько близко находится от нее муж.

— Дэвид, — ответил я.

— О, вот это неожиданность. Как это вам удалось разыскать мой номер телефона?

— У меня находится ваша брошь.

—- Не может быть, она же лежала у меня в сумочке.

— Это не гак. Вы забыли ее на столике. Я нашел ее сразу же после вашего ухода.

— Кошмар! Я ведь совершенно не заметила.

— Как теперь мне поступить с ней? — спросил я.— Послать вам ее по почте или занести самому? Я сделаю так, как вы захотите.

Наступила долгая пауза. Я слышал в трубке дыхание Лауры.

— Алло, сказал я. — Вы слушаете?

— Конечно. Я просто размышляю. Вы можете сделать мне -одно одолжение?

— Какое?

— Переложите на минутку трубку к вашему сердцу.

— Нет, этого я не сделаю, сказал я. Мне не хотелось. чтобы она знала, как сильно оно бьется, хотя я и подозревал; что эго ей и без того уже известно.

— А разве это не называется бить лежачего?

— Да, и раз вы уже об этом заговорили, то я должен сказать, ч то я изменил свое отношение к этой поговорке. В будущем я буду поступать так же, как и вы.

— Но это ведь не спортивно?

— Мне это теперь безразлично.

— В таком случае моя брошь слишком ценна, чтобы доверить ее поч те. Как вы считаете?

Это ваша брошь, значит, вам и решать,— сказал я, пытаясь вложить в свой голос металл.

— И все же мне кажется, что лучше не посылать брошь по почте.

— Тогда я привезу ее вам.

— О, нет. Этого мне не хотелось бы. Где вы живете, Дэвид?

— Виа Карнина, дом 23, сразу же за театром «Ла Скала», нижний этаж.

— Я приеду за брошью завтра около семи часов, Дэвид.

— Только у меня слишком просто,— сказал я.— Но, как хотите.

— Итак, до завтра,— сказала ,она.— Спокойной ночи, Дэвид.

— Спокойной ночи.