Исторический и литературный контекст легенды о Робин Гуде

Как утверждают исследователи-медиевисты, в истории английской литературы трудно найти другой, столь живучий и пользующийся такой большой любовью всех слоев общества, жанр, каким была народная баллада, с ее темами, образами, перипетиями. И это неудивительно. Пусть мы не можем с уверенностью сказать, в какой среде и когда именно возникли повествовательные стихотворные произведения о Робин Гуде, несомненно одно: их сюжеты и идеи были, можно сказать, плоть от плоти национальными, понятными любому человеку, вне зависимости от его социальной принадлежности, профессии, уровня образования и т. д. Истории о похождениях удалых лесных стрелков развлекали и ремесленников, и земледельцев, и дворян, звучали и в поместьях, и в хижинах. Исполнять баллады могли как профессиональные музыканты — менестрели, так и деревенские старухи, нянчившие у очага внучат. Иными словами, этот жанр был воистину общенародным.

Демократичности содержания в балладах сопутствовала простота формы. Повествования о Робин Гуде практически с самого начала приобрели вполне отчетливый облик. Стих, которым они были написаны, воспринимался легко, а смешанный стиль (просторечные обороты в сочетании с усложненными аллитерационными строками[400], иногда даже аллюзиями на популярные рыцарские романы и иную «высокую литературу») не казался чем-то чужеродным. В творческий «инструментарий» авторов наверняка входил и образный материал народных песен — очень интересного, но, к сожалению, малоизученного источника (во всяком случае, если речь идет о XII—XIV веках).

Баллады о «зеленом лесе» по большей части писались четверостишиями, с довольно простыми и даже бедными рифмами (типа «say — day», «he — tree»). Безыскусен был и основной стихотворный размер — ямб (порой неровный и превращающийся в нечто вроде дольника), незатейливы мелодии, которыми по крайней мере с XV века снабжались эти произведения. При минимуме тропов, в произведениях о лесном стрелке достаточно внутритекстовых повторов и параллелей, облегчающих запоминание. Что существенно, первые баллады о Робин Гуде, вероятно, складывались на «народном языке» (англо-норманнском диалекте) еще в те времена, когда ведущим языком литературы считался французский. Говоря иначе, они всегда были доступны для понимания слушателей.

В представленных балладах есть особенность, которая наверняка будет отмечена современным читателем, познакомившимся с этим сборником, — их стандартность и даже, отчасти, однотипность. Одни сюжеты робин-гудовской легенды, несомненно, популярнее других и активно тиражируются: в первую очередь это встреча и поединок с достойным противником, во вторую — спасение попавшего в беду товарища с помощью какой-нибудь хитрой уловки. Можно сказать, что похожие друг на друга истории суть не следствие эпигонства, а творческое соревнование авторов — отсюда масса попыток пересказать то же самое, но в других декорациях. Какой бы локальный сюжет ни попадал в сферу робин-гудовской легенды, он быстро ею усваивался, встраивался в привычные рамки и становился общим достоянием — а потому по большому счету не важно, родился ли Робин Гуд в Локсли или в другом месте и в каком именно аббатстве подвизался брат Тук. И, даже зная о «типичности» баллад о «зеленом лесе», не стоит представлять их интонации одинаковыми, к примеру, сплошь жизнерадостно-оптимистичными. Между эпической трагичностью и простонародной веселостью располагается множество оттенков стиля.

Несомненно, в среде высокообразованных людей баллады долго считались принадлежностью исключительно низов общества, развлечением, достойным лишь полуграмотного или вовсе безграмотного простонародья. Однако роль произведений этого жанра в культурной и социальной жизни Англии, как оказалось, вовсе не была ничтожна. Даже со сменой литературных вех и появлением новых критериев оценки поэтических произведений баллада, оставаясь практически неизменной на протяжении столетий, продолжала находить свою аудиторию. Ее художественные достоинства начиная с XVI века стали важной составляющей английской словесности. В своих творческих исканиях к балладам обращались и сентименталисты, и романтики; в XX же веке легенда о Робин Гуде сделалась достоянием кинематографа и в новом формате обошла весь мир. Возможность открытия в ней всё новых, актуальных для современного читателя и зрителя смыслов кажется поистине неисчерпаемой[401]. Она до сих пор привлекает внимание в самых разных своих воплощениях, будь то оригинальные тексты, с которыми многие наши соотечественники знакомы в переводах С.Я. Маршака и Н.С. Гумилёва, прозаические переложения, романы и повести (в первую очередь, разумеется, «Айвенго» В. Скотта), произведения «по мотивам» (к примеру, «Баллада о лесных стрелках» В.С. Высоцкого) или кино. Этот сборник познакомит читателей с английскими балладами о «зеленом лесе» и с историей их развития.

* * *

Происхождение баллад о Робин Гуде вызывает множество вопросов. Перечислим лишь некоторые из них. Что представляли собой первые баллады о лесном стрелке, которые, по словам современников, исполнялись уже в XIV веке? Входили ли в их число известные нам четыре ранних текста: «Робин Гуд и монах», «Робин Гуд и горшечник», «Робин Гуд и Гай Гисборн» и «Смерть Робин Гуда»? И если нет, когда они возникли? Связано ли формирование свода ранних баллад с крупнейшим в средневековой Англии крестьянским восстанием под предводительством Уота Тайлера (1381 г.), и если да, то послужило ли оно толчком к созданию цикла или же, напротив, поставило точку в оригинальном каноне? Точку, означавшую крушение простонародной веры в «доброго короля», столь явно отраженную в историях о Робин Гуде...

Большинство исследователей сходятся на том, что расцвет классической английской баллады произошел в XIV—XV веках (впрочем, в то время они назывались «историями», о чем подробно будет рассказано ниже). Однако же известны и более ранние тексты этого жанра — например, «Иуда» («Judas»), сохранившийся в рукописи XIII века и считающийся одной из древнейших английских баллад (см.: Child 1882—1898/1: 242—244). И действительно, с формальной точки зрения это произведение очень напоминает балладу, хотя оно и написано двустишиями вместо «традиционных» четверостиший.

Первые дошедшие до нас стихи о Робин Гуде (четверостишие на североанглийском диалекте) были обнаружены в рукописи, содержащей различные поэтические и прозаические фрагменты и датирующейся 1400-ми годами:

Примечательно, что первая строка (с вариациями: «в Бернисдейле», «в зеленом лесу», «в зеленой долине» и т. д.) вошла в английский язык как устойчивый оборот. В XV—XVII веках эта идиома использовалась даже в официальных документах. Правда, смысл ее несколько расплывчат, хотя можно предположить, что он близок к «сказке о белом бычке»[402]. Вообще в указанный период робин-гудовские сюжеты породили в английском языке целый ряд самых разных оборотов, например:

• Robin Hood’s mile (англ. — букв.: «Робингудова миля»; впервые зафиксировано в источнике 1559 года) — «доезжай не доедешь», очень далеко;

• Robin Hood’s pennyworth (англ. — букв.: «[за] Робингудов грош»; 1565) — продавать задешево, намного ниже реальной стоимости;

• То outshoot Robin Hood (англ. — букв.: «перестрелять Робин Гуда»; 1581) — превзойти признанного мастера;

• Good even, good Robin Hood (англ. — букв.: «добрый вечер, славный Робин Гуд»; 1522) — вынужденная вежливость;

• Many talk of Robin Hood that never shot in (drew) his bow (англ. — букв.: «многие говорят о Робин Гуде, хотя никогда не стреляли из его лука (не натягивали его лук)») — говорить о том, в чем совершенно не разбираешься;

• Tales of Robin Hood are good among fools (англ. — букв.: «сказки о Робин Гуде хороши для дураков») — глупые байки, домыслы необразованных людей;

• То go around Robin Hood’s bam (англ. — букв.: «ходить вокруг Робшпудова сарая») — идти окольным путем, добиваться поставленной цели трудными способами;

• Robin Hood feared nought but a thaw wind (англ. — букв.: «ничего не боялся Робин Гуд, кроме сырого ветра»; намек на то, что от сырости лук становился непригоден для стрельбы) — смысл выражения не вполне понятен, но, вероятно, имеется в виду, что оттепель с ветром переносить труднее, чем холодную безветренную погоду.

Дошедшие до нас баллады о Робин Гуде записаны после 1410 года, которым датирован вышеприведенный отрывок; однако упоминания о них встречаются ранее, начиная с 1370—1380-х годов. Об истинном же времени возникновения многих баллад остается только догадываться — сюжет в них типовой, понятный во все времена, а реалии довольно условны. При этом от века к веку исполнители, несомненно, модернизировали язык данных произведений, заменяя непонятные слова, а заодно привносили некоторые подробности, диалектные выражения и грубоватые остроты. Ядро сюжета, впрочем, почти всегда оставалось одинаковым: баллады повествовали о привольной жизни Робин Гуда и его славных молодцов в «зеленом лесу» — Шервудском или Бернисдейлском.

Заметим, что в цитировавшемся отрывке 1410 года упоминается Шервуд — традиционное, в современном представлении, место обитания английского разбойника, которое в итоге, к XVII веку, вытеснило Бернисдейл и обрело поистине символическое значение. Известный советский литературовед М.М. Морозов, исследуя легенду о Робин Гуде, писал:

Можно сказать, что балладный Шервудский лес не только географическое понятие. Веселый Шервуд — это прежде всего царство свободы, братства и отваги, в чем-то напоминающее Телемское аббатство Франсуа Рабле <...> это народная мечта о вольной жизни, о таком положении вещей, при котором простого человека нельзя безнаказанно обижать.

И действительно, «зеленый лес» представляется поистине благословенным местом, ведь в нем нет ни бедных, ни униженных, ни голодных; охота, пиры, лучные тренировки, разбойничий промысел, бои на мечах и дубинках — вот основные занятия Робина и его друзей. Защитником своеобразной территории свободы, действующим во имя Бога и естественной справедливости, первым среди равных — именно таким выглядит Робин Гуд эпохи ранних баллад. Этот мужественный йомен во многом ведет себя как герой эпоса, оберегающий свой клан от враждебных вторжений извне.

Однако со временем социальное положение Робин Гуда меняется — во второй половине XVI века из йомена он становится дворянином; одновременно он всё более напоминает уже не эпического героя-воина, а плутоватого пикаро из приключенческого романа, регулярно попадающего в собственные ловушки и терпящего побои от тех, кого он сам хотел проучить. Возникает ощущение, что, чем позднее написана баллада, тем менее серьезным становится отношение рассказчика и действующих лиц к происходящему. Если в ранних текстах Робин Гуд направляет своих соратников и ставит перед ними какую-то понятную задачу практического или идейного плана, то в поздних он вряд ли способен ответить на вопрос: «Куда ты ведешь своих людей?» По сути, единственным смыслом его существования становится безудержное веселье вкупе с довольно-таки агрессивными развлечениями. При этом Робин Гуд, как положено трикстеру, далеко не всегда выходит победителем из игры, которую сам же и затевает, и вполне может оказаться жертвой собственных козней. Провоцируя путников и требуя у них либо заплатить ему за то, что он их пропустит дальше, либо вступить с ним в поединок, Робин Гуд всякий раз не допускает мысли, что окажется не только побежденным, но и униженным (см.: «Робин Гуд и нищий [II]», «Робин Гуд и коробейники»). Учитывая обилие произведений с аналогичным сюжетом, лесной стрелок воистину оказывается самым битым героем английского фольклора.

В ранних балладах, помимо радостей свободы, непременно присутствует и подспудное ощущение смертельной опасности, связанное с изгнанничеством героев; но, начиная с XVI века, оно практически исчезает, хотя юридически сам статус изгнанника (англ, outlaw), которые имели Робин и его друзья, не перестает быть угрожающим. Если в первых текстах робин-гудовского легендариума лес служит символом свободы и естественной справедливости, то в более поздних — синонимом лишь веселой беззаботной жизни, причем беззаботной до такой степени, что всё происходящее вообще напоминает игру. Так, в пространной балладе «Рождение, воспитание, подвиги и женитьба Робин Гуда» бесконфликтность и условность «ухода в лес» (вынужденной меры, зачастую спасающей от смерти героев ранних произведений) доведены до логического предела. Приключения персонажей выглядят как типичное развлечение «золотой молодежи», юных дворян, которые пируют в парке и ухаживают за изящными «пастушками». Таким образом, войдя в контекст национального и политического мифа, Робин Гуд — изгнанник и разбойник — становится такой же неотъемлемой частью утопической «старой веселой Англии»[403], как «добрая королева Бесс», святой Георгий и Майский король. Однако, несмотря на все пертурбации, которые претерпевала робин-гудовская легенда, такие черты лесного стрелка, как благородство, рыцарское отношение к женщинам, щедрость, верность, благочестие и находчивость в ряде поздних баллад оставались неизменными.

* * *

Есть определенная ирония судьбы в том, что XIV—XV века отмечены в истории английской литературы как пик популярности народной баллады, а XVI—XVIII — как период, представивший нам максимальное количество сохранившихся текстов. Баллады робин-гудовского легендариума не стали исключением. Многие дошедшие до нас произведения этого цикла (пользовавшиеся к тому же наибольшей популярностью) действительно относятся ко второму периоду, тогда как не более четырех текстов (примерно из тридцати существующих, не считая варианты) можно с уверенностью датировать временем до 1500 года.

Итак, какими же были первые баллады о Робин Гуде?

Несложно заметить, что произведения, которые считаются самыми ранними — «Робин Гуд и монах» и «Робин Гуд и горшечник» — значительно длиннее баллад XVI—XVIII веков (таких как, например, «Робин Гуд и дева Мэрион», «Робин Гуд и Ален-э-Дэл»). Для сравнения: текст «Робин Гуда и монаха» состоит из 358 стихов, а «Робин Гуда и Ален-э-Дэла» — из 108. Ритм в ранних балладах неравномерный, в них почти нет внутренних рифм и мало художественно-выразительных средств. Современники, как правило, называли такие произведения «историями»[404] (англ, tale) — впрочем, точно не известно, рассказывались эти «истории» или пелись. Вполне возможно, что их исполняли напевным речитативом, как, например, французскую героическую поэму «Песнь о Роланде», делая между частями более или менее длинные паузы. Структура ранних баллад вполне позволяла их дробить; две же из них — «Робин Гуд и монах» и «Робин Гуд и горшечник» — были изначально разбиты на несколько глав, или песен (англ, fyttes), наподобие стихотворных романов. Так же выглядит и «Повесть о деяниях Робин Гуда» (далее также — «Деяния»), которая, впрочем, не предназначалась для устного исполнения (на части она делилась в силу большого объема).

С течением времени «истории» начали отдаляться от эпоса и сближаться с народной лирической песней. Балладные строфы превращались в песенные куплеты, иногда почти дословно повторяющиеся. Всё чаще появлялся припев, довольно бессмысленный и никак не связанный с текстом (например, «хэй, даун-даун-э-даун»).

По сравнению с «историями», баллады песенного типа были значительно короче: событий в них становилось меньше, действие ограничивалось одной сценой. Нередко при их издании указывалась подходящая для исполнения популярная мелодия (например, «эта баллада поется на мотив “Прощай, мой славный Гилнок-холл”»[405]).

Нужно заметить, что не все стихотворные повествования о Робин Гуде, которые мы теперь не обинуясь называем балладами, изначально носили такое название. Как уже было сказано, минимум четыре самых ранних текста назывались словом «tale», хотя в XIV—XV веках — в пору их создания — слово «ballad» в английском языке уже существовало, но обозначало либо литературную, преимущественно французскую, балладу, либо «танцевальную лирику», пришедшую из окситанской[406] народной традиции[407]. Само слово «баллада» происходит от латинского глагола «ballare» (отсюда окситанское «balar» — «танцевать»). Термин «balada», или уменьшительное «baladeta», применительно к поэзии впервые встречается в окситанской рукописи XIII века и обозначает плясовую народную песню. Такова, например, известная песня-пляска «Всё цветет! Вокруг весна!» («А l’entrade del tens clar»)[408].

С французской балладой английских читателей в XIV веке познакомил Джеффри Чосер: на раннем этапе творчества поэт увлекался современной ему литературой Франции, переводил и писал подражания. Естественно, что вместе с жанром было заимствовано и его название, которое, однако, в Англии долгое время писалось по-разному: ballade, balat, balet, ballet, ballad. В XVI веке термин «ballad» (или «ballet») стал также обозначать и дидактический стихотворный рассказ, о чем свидетельствуют отдельные заглавия, например, «Баллада, разъясняющая, каким образом все христиане должны готовиться к войне» (1569), «Баллада об отце, который учил своих детей страху Божьему» (1563).

В этом контексте, подчиняясь разнородным влияниям, продолжала развиваться и робин-гудовская легенда.

* * *

Трудно сказать наверняка, как складывался и каким образом бытовал цикл баллад о лесном стрелке, прежде чем привлечь внимание собирателей и ученых. В частности, мы до сих пор не знаем, насколько было популярно, например, одно из лучших произведений этого цикла — «Робин Гуд и монах», которое, вполне возможно, является самым ранним образцом «историй» о Робин Гуде. Можно предположить, что именно его имели в виду средневековые поэты и хронисты XIV—XV веков, вводя в свои сочинения краткие упоминания о жизни и деятельности знаменитого разбойника. Тем не менее эта баллада оказалась совершенно не известна фольклористам Томасу Перси (Thomas Percy; 1729—1811) и Джозефу Ритсону (Joseph Ritson; 1752—1803), а потому не вошла в их знаменитые собрания: «Памятники средневековой английской поэзии» и «Робин Гуд» соответственно, из-за чего ее путь к современному читателю оказался долог и тернист. Вероятнее всего, столь пространное произведение, написанное во вкусе пятнадцатого или даже четырнадцатого столетия, казалось позднейшей аудитории чересчур длинным и скучным и потому «выпало» из поля зрения не только любителей-фольклористов, но и широкой публики. Впрочем, такая судьба постигла все ранние тексты о Робин Гуде, которые оказались забыты, как только эпическая неторопливость уступила место динамизму и лихо закрученным сюжетам, а изустная передача сменилась печатным тиражом. Например, баллада о Гае Гисборне сохранилась лишь в одном экземпляре — в рукописи, датированной серединой XVII века, хотя, несомненно, она была сочинена значительно раньше. Другая баллада — «Смерть Робин Гуда» — вошла в «Фолио Перси» (сборник, не издававшийся при жизни знаменитого собирателя), причем со множеством лакун и искажений.

Интерес к балладам о Робин Гуде как к отдельной литературной традиции — и, собственно, объединение разрозненных текстов в цикл — начинается в XVI веке. В это время баллады нередко издавались в составе различных сборников — так называемых «венков» (англ, garlands), — связанных общей темой или биографией главного героя[409]. Несомненно, об изучении баллад речь в это время еще не шла; составители ограничивались лишь тем, что отбирали произведения на основании общих признаков (тематика, герои, строфика), позволявших отнести тексты к одному циклу. Иногда эти признаки бывали чисто формальными, как, например, в случае с «Робин Гудом и принцем Арагонским», где лесных стрелков без особых потерь смысла можно заменить буквально кем угодно.

Многие поздние робин-гудовские баллады известны нам именно благодаря тому, что их включали в «венки» или печатали в виде дешевых «листков» с гравюрами; так до нас дошли «Робин Гуд и веселый сторож из Уэйкфилда», «Смелый коробейник и Робин Гуд», «Робин Гуд и скорняк», «Робин Гуд и Виль Скарлет» и некоторые другие. Конечно, в силу разных причин не все «листки» сохранились, но упоминания о них содержатся в Издательском реестре — таким образом, в ряде случаев ученым удалось зафиксировать если не время написания текста, то хотя бы приблизительную дату его публикации.

Интерес к балладе, зародившийся в XVI веке, не исчезал и в дальнейшем. В начале XVIII века в английской литературе произошло так называемое «возрождение баллады» (англ, ballad revival)[410]. Публика признала за этим жанром высокие художественные достоинства. К примеру, поэт и драматург Джозеф Аддисон (Joseph Addison; 1672—1719) восхвалял его за «прелесть простоты» (цит. по: Horgan 2015: 12). Еще большую популярность баллады обрели в эпоху сентиментализма (с 1720-х годов) — во многом благодаря изображаемым в них картинам природы, естественным чувствам и сценам из жизни обычных людей. Всё это не могло не поднять литературный статус данных произведений — их стали издавать в виде сборников, куда входили в том числе и тексты о Робин Гуде. Таким образом, старинные английские и шотландские баллады были открыты, можно сказать, заново, выделены из общей массы народных песен, а профессиональные поэты и образованные представители аристократии начали писать стилизации по образцу фольклорных произведений. Так этот жанр впервые проник в «высокую» литературу.

Выдающаяся заслуга в «открытии» баллад принадлежит Томасу Перси. В его трехтомный сборник «Памятники старинной английской поэзии», объединивший сто восемьдесят текстов и вызвавший в Англии огромный всплеск интереса к фольклору, вошло большое количество подлинных народных «историй»: «Леди Маргарет и милый Уильям» («Lady Margaret and Sweet William»), «Охота в Чевиотских холмах» («Chavy Chase»), «Битва при Оттерборне» («The Batde of Otterbum»), «Сэр Патрик Спенс» («Sir Patrick Spens»), а также некоторые произведения о Робин Гуде.

К концу XVIII века баллады достигли пика популярности. Их коллекционировали и исполняли — это считалось модным. В любом литературном журнале можно было встретить как подлинные тексты, так и стилизации под фольклор, с самыми разными подзаголовками: «легендарная», «новая», «пасторальная», «англосаксонская», «шотландская», «цыганская», «американская», «вест-индская» и т. д. В упомянутом сборнике Т. Перси встречались также «ужасные баллады» (англ, horror ballads), повествующие о страшных, сверхъестественных происшествиях. По их образцу возник литературный жанр «готической баллады» (англ, gothic ballad) — фантастической, мрачной, с бурными страстями. Появились и так называемые «лирические баллады», полные пейзажных зарисовок, тонких эмоций и философских размышлений; это определение было введено поэтами У. Вордсвортом и С.Т. Колриджем, которые таким образом озаглавили свой сборник («Lyrical Ballads»; 1798). Его название отражало смелую авторскую концепцию, ибо с понятием «баллада» до сих пор связывалось представление о повествовательном, а не о лирическом жанре. Войдя в творчество выдающихся поэтов XVIII—XIX веков (У. Вордсворта, С.Т. Колриджа, Р. Саути, П.-Б. Шелли, Дж. Китса), народная баллада, с ее сюжетами, образами, стилистикой, стала общим достоянием английской поэзии, а ее форма сделалась средством воплощения новых идей.

Интерес к этому жанру во второй половине XVIII — начале XIX века стал поистине международным. Так, в Германии большим успехом пользовались английские сборники баллад, а «Ленора» («Lenore»; 1773) Готфрида Бюргера, в свою очередь, была переведена на английский язык и нашла множество поклонников.

Таким образом, обращение к легенде о Робин Гуде на рубеже XVIII и XIX веков и поиск в ней новых смыслов выглядит довольно закономерно. Почва для этого была вполне подготовлена. Потенциал робин-гудовской легенды оценили самые разные писатели, и в их числе Вальтер Скотт. В его обработке история о знаменитом изгнаннике (роман «Айвенго», опубликованный в 1819 году) обрела новый колорит и оказала влияние даже на историческую науку. Примеру шотландского романиста последовал французский историк романтического направления Огюстен Тьерри, автор «Истории завоевания Англии норманнами» («Histoire de la conq^te de PAngleterre par les Normands»; 1825), популярной не только в научных кругах, но и среди рядовых читателей. В предисловии к своему труду Тьерри писал, что к идее представить историю средневековой Англии в контексте столкновения и взаимодействия двух народов — норманнов и саксов — его подтолкнуло чтение «Айвенго». В «Истории завоевания...» он назвал Робин Гуда англосаксонским патриотом, боровшимся против захватчиков. Иными словами, художественное произведение показалось Тьерри достаточно убедительным источником, однако при этом сам он отнес похождения лесного стрелка не к XII веку, как Вальтер Скотт, а к эпохе Вильгельма I Завоевателя (1066—1088 гг.).

Романтика Средневековья и национально-освободительный колорит в «Айвенго» вдохновили и других деятелей культуры. В пределах нескольких месяцев после выхода романа появились как минимум шесть его драматических обработок. В течение XIX века этот сюжет также послужил основой для опер, приключенческих романов и детских повестей, благодаря чему «Айвенго» не утрачивал привлекательности для нескольких поколений читателей. Трудами В. Скотта, а также его последователей и эпигонов, преимущественно и сформировался традиционный образ Робин Гуда в мировой культуре — образ романтического «принца воров»[411], предводителя шайки удалых изгнанников. Интересно и то, как происходила адаптация классических сюжетов в этих произведениях: какие-то темы и образы баллад оказывались не востребованы, а что-то, напротив, имело большой успех. При этом некоторые сюжеты, которые не пользовались особой популярностью во времена «листков» и «венков» либо вообще не бытовали в таком формате, обретали вторую жизнь. Например, история о знакомстве Робин Гуда с Маленьким Джоном была напечатана в формате «листка» лишь единожды, но теперь без нее нам трудно представить робин-гудовский цикл. Баллада же «Робин Гуд и дева Мэрион» вплоть до XIX века вообще не издавалась в составе «венков» — но в эпоху романтизма этот сюжет сделался одним из лейтмотивов робин-гудовской легенды, которая с самого начала неустанно обрастала всё новыми подробностями.

К концу XIX века число авторских произведений о Робин Гуде существенно возросло. Назовем здесь лишь наиболее значительные. В 1589 году была написана пьеса Энтони Мандэя «Падение Роберта, графа Хантингтона» («Downfall of Robert Earl of Huntingdon»). Около 1636 года известный драматург Бен Джонсон сочинил драматическую пастораль «Печальный пастух, или История о Робин Гуде» («The Sad Shepherd, or a Tale of Robin Hood»). В 1730 году на лондонской сцене, в Королевском театре Друри-Лейн, шла опера «Робин Гуд» (еще одна опера с таким же названием появилась через сто тридцать лет), а в 1751 году — одноименная «музыкальная комедия». В 1784 году в театре Ковент-Гарден состоялась крупнейшая тематическая постановка XVIII века — комическая опера «Робин Гуд, или Шервудский лес» («Robin Hood, or Sherwood Forest»). В 1819 году, в один год с вальтер-скоттовским «Айвенго», в Эдинбурге вышло анонимное сочинение под названием «Робин Гуд, или Сказание о былых временах» («Robin Hood, or а Tale of the Olden Time»). В 1822 году Томас Аав Пикок написал роман «Дева Мэрион» («Maid Marian»). В 1840 году появилась книга английского писателя и журналиста Пирса Игана-младшего, включавшая роман «Робин Гуд и Маленький Джон, или Веселые молодцы из Шервудского леса» («Robin Hood and Little John, or the Merry Men of Sherwood Forest»), а также стихотворения различных авторов, посвященные предводителю лесных стрелков. В 1863— 1864 годах Александр Дюма, пересказав роман Игана на французском языке, разделил его на две части: «Принц воров» и «Робин Гуд-изгнанник». В 1871 году была написана оперетта «Веселые молодцы из Шервуда» («Merry Men of Sherwood»). В 1898 году вышла книга «Робин Гуд и его веселые разбойники» («Robin Hood and His Merry Outlaws») Дж. Уокера Макспаддена, а через год Джордж Мэнвилл Фенн выпустил повесть о юном сыне шерифа, который становится другом лесного изгнанника — «Молодой Робин Гуд» («Young Robin Hood»).

Легенда оставила свой след и в других странах: в 1879 году во Франкфурте состоялась премьера романтической оперы «Робин Гуд» немецкого композитора Альберта Дитриха. Затем сюжет перекочевал за океан: в 1883 году появилась знаменитая книга американского писателя Говарда Пайла «Веселые приключения Робин Гуда» («Merry Adventures of Robin Hood»), выдержавшая множество переизданий и вошедшая в золотой фонд детской приключенческой литературы. В 1890 году в Чикаго о похождениях отважного стрелка была поставлена очередная опера, имевшая значительный успех.

В XX веке триумфальное шествие легендарного героя и его соратников продолжалось: число книг, музыкальных произведений и, наконец, фильмов исчислялось десятками.