Двенадцать месяцев в году,

Не веришь — посчитай.

Но всех двенадцати милей

Веселый месяц май.

Шел Робин Гуд, шел в Ноттингем,

Весел люд, весел гусь, весел пес...

Стоит старуха на пути,

Вся сморщилась от слез.

«Что нового, старуха?» — «Сэр,

Злы новости у нас!

Сегодня трем младым стрелкам

Объявлен смертный час». —

«Как видно, резали святых

Отцов и церкви жгли?

Прельщали дев? Иль с пьяных глаз

С чужой женой легли?» —

«Не резали они отцов

Святых, не жгли церквей,

Не крали девушек, и спать

Шел каждый со своей». —

«За что, за что же злой шериф

Их на смерть осудил?» —

«С оленем встретились в лесу —

Лес королевским был». —

«Однажды я в твоем дому

Поел, как сам король.

Не плачь, старуха! Дорога

Мне старая хлеб-соль».

Шел Робин Гуд, шел в Ноттингем,

Зелен клен, зелен дуб, зелен вяз...

Глядит: в мешках и в узелках

Паломник седовлас.

«Какие новости, старик?» —

«О сэр, грустнее нет:

Сегодня трех младых стрелков

Казнят во цвете лет». —

«Старик, сымай-ка свой наряд,

А сам пойдешь в моем.

Вот сорок шиллингов в ладонь

Чеканным серебром». —

«Ваш — мая месяца новей,

Сему же много зим...

О сэр! Нигде и никогда

Не смейтесь над седым!» —

«Коли не хочешь серебром,

Я золотом готов.

Вот золота тебе кошель,

Чтоб выпить за стрелков!»

Надел он шляпу старика —

Чуть-чуть пониже крыш.

«Хоть ты и выше головы,

А первая слетишь!»

И стариков он плащ надел —

Хвосты да лоскуты.

Видать, его владелец гнал

Советы суеты!

Влез в стариковы он штаны.

«Ну, дед, шутить здоров!

Клянусь душой, что не штаны

На мне, а тень штанов!»

Влез в стариковы он чулки.

«Признайся, пилигрим,

Что деды-прадеды твои

В них шли в Иерусалим!»

Два башмака надел: один —

Чуть жив, другой — дыряв.

«Одежда делает господ.

Готов. Неплох я — граф!»

Марш, Робин Гуд! Марш в Ноттингем!

Робин, гип! Робин, гэп! Робин, гоп! —

Вдоль городской стены шериф

Прогуливает зоб.

«О, снизойдите, добрый сэр,

До просьбы уст моих!

Что мне дадите, добрый сэр,

Коль вздерну всех троих?» —

«Во-первых, три обновки дам

С удалого плеча,

Еще — тринадцать пенсов дам

И званье палача».

Робин, шерифа обежав,

Скок! и на камень — прыг!

«Записывайся в палачи!

Прешустрый ты старик!» —

«Я век свой не был палачом;

Мечта моих ночей:

Сто виселиц в моем саду —

И все для палачей!

Четыре у меня мешка:

В том солод, в том зерно

Ношу, в том — мясо, в том — муку, —

И все пусты равно.

Но есть еще один мешок:

Гляди — горой раздут!

В нем рог лежит, и этот рог

Вручил мне Робин Гуд». —

«Труби, труби, Робинов друг,

Труби в Робинов рог!

Да так, чтоб очи вон из ям,

Чтоб скулы вон из щек!»

Был рога первый зов как гром!

И — молнией к нему —

Сто Робин-Гудовых людей

Предстало на холму.

Был следующий зов — то рать

Сзывает Робин Гуд.

Со всех сторон, во весь опор

Мчит Робин-Гудов люд.

«Но кто же вы? — спросил шериф,

Чуть жив. — Отколь взялись?» —

«Они — мои, а я Робин,

А ты, шериф, молись!»

На виселице злой шериф

Висит. Пенька крепка.

Под виселицей, на лужку,

Танцуют три стрелка.