Лунной летней ночью все население степного городка было взбудоражено неистовым многоголосым лаем. Злые сторожевые псы рвались с цепей. Шавки-пустобрёшки, визжа, высовывались из подворотень, готовые, в случае чего, сейчас же нырнуть назад во двор.
Собаки точно обезумели. С улицы в улицу, из квартала в квартал перелетало это безумие, широкой волной мчалось от одной окраины к другой. В несколько минут им был охвачен весь город.
От собак оно передалось другим животным. Ржали лошади, бились в стойлах, копытами в щепки кроша доски. Скрипуче ревели верблюды. Деревянными голосами кричали ишаки, мычали коровы, куры с кудахтаньем хлопали крыльями. Даже кошки в домах задирали хвосты, воинственно выгибали спины, готовясь ринуться на невидимого врага.
Люди вскакивали с постелей, в чем были бежали на двор. Их оглушал неистовый рев и крик. Хозяева кидались к своим животным. Но даже всегда спокойные коровы никого не подпускали к себе. Они бесновались и бились, охваченные ужасом перед ведомой им опасностью. Люди были бессильны помочь им.
Многие из горожан говорили потом, что сами испытали в эти минуты необычайно жуткое чувство. Страх носился в темноте. Невозможно было понять, откуда грозит опасность, какая она? Но что опасность была близко, в этом не сомневался никто: слишком велик был ужас животных.
Вдруг в центре города раздались торопливые револьверные выстрелы. Там волной вскинулся остервенелый собачий лай — и стремительно покатился по главной улице. А через несколько минут в конце ее кто-то гулко ухнул из большого охотничьего ружья.
Вскоре после этого дикий хаос лая, рева, мычанья стал заметно утихать. Первыми успокоились коровы и верблюды, за ними — ишаки и лошади. Одни шавки-пустобрёшки, отважно теперь выскочив на улицу, долго еще брехали в пустую лунную мглу.
Люди до самого рассвета не расходились по домам. Кучками собирались они у ворот, полуодетые, взволнованно обсуждали странное ночное происшествие. В том захолустном городке жизнь протекала мирно, сонно, и всякое неожиданное событие было праздником.
Вести передавались из уст в уста, как по телефону. Через пять минут после выстрелов все уже знали, чтó так всполошило животных.
В город забежал волк.
В степи вокруг города волки совсем не были редкостью. У дальних хуторян и казахов они круглый год резали скотину. Зимой стаями приближались к окраинам. Но с самого того времени, когда после голода горожане снова обзавелись овчарками, ни разу не было, чтобы волк летом, да еще в одиночку, осмелился ворваться в город.
На городских улицах волка ждала верная смерть. Горожане недоумевали: что могло заставить осторожного зверя покинуть степь? Причиной тому — это всем было ясно — не мог быть голод: летом в степи много добычи всякому зверю.
Еще больше поразило воображение жителей, что волк остался невредим. Он отбился от всех собак. Трое милиционеров и один охотник стреляли в него, но безуспешно. По прямой, как стрела, главной улице зверь пересек весь город и ушел в степь.
Наконец совсем ошеломили граждан подробности встречи с волком самого вожака базарной стаи — Карабаша. Об этой встрече в один голос рассказывали двое очевидцев — ночные сторожа. Волк пробежал мимо них, но они, вооруженные одними колотушками, не решились его остановить.
«За волком, — рассказывали сторожа, — целой оравой гнались собаки. То одна, то другая из них нагоняла его и набрасывалась. Но зверь оборачивался, быстро — куда попало — наносил собаке удар зубами — и прибавлял ходу. А раненая собака с воем отставала и больше уж не кидалась на него».
Сторожа видели, как впереди волка выметнулся из-за угла Карабаш, и решили, что теперь-то уж зверю пришел конец: громадный волкодав ринулся ему навстречу и загородил путь. Однако волк и не думал сворачивать — бежал прямо. И когда он был уже в нескольких шагах от пса, Карабаш вдруг круто повернул и отскочил в сторону. Он пропустил мимо себя зверя, даже не сделав попытки его остановить.
Ночь была очень светлая, сторожа действительно могли видеть все эти подробности. Не доверять их вполне согласным рассказам нельзя было. И вот, едва только весть о странном поступке Карабаша докатилась до окраин, оттуда пополз нелепый, жуткий слух.
Темные жители окраин шептали друг другу на ухо, что пес отступил не зря: волк-де был не простой. А одна древняя старуха-знахарка — бабка Секлетея — так прямо во всеуслышание заявила, что совсем это не волк был, а нечистая сила. И тут же, хрипя и кашляя, старуха изрекла темное пророчество: — Быть над городом беде!
В центре города люди образованные встретили суеверный бред старухи смехом и шутками, да так посмеявшись, скоро и забыли ту тревожную ночь и волка.
Жизнь города вошла в привычную колею, опять потекла спокойно, однообразно и скучно.
Во всем городе одна только Тайка долго не могла забыть странного поступка Карабаша.
Случайная встреча с лохматым другом на базаре была для нее большой радостью. Теперь девочка почти не расставалась с ним.
Скоро после того, как Тайка потеряла своего щенка, на нее с матерью посыпались несчастья. Избу пришлось продать. Денег хватило не надолго. Потом пошли по миру: матери становилось все хуже, она уже не могла работать. Весной мать свалилась на улице и больше не встала.
Тайку из милости взяли к себе дальние родственники. Они плохо обращались с сиротой. Ей часто доставались тумаки, пощечины и попреки, что она даром ест чужой хлеб.
Тайка была непокорная и смелая девочка.
Она убежала от родственников и стала жить одна.
По дворам подавали плохо. Нередко приходилось ей засыпать голодной, притулившись где-нибудь в развалинах старых домов. На базаре беспризорникам жилось сытней. Но там хозяйничала артель Садрейки. Садрейка девчонок не любил за то, что ревут и воровать не хотят, в артель свою их не принимал и с базара гнал. Тайке удавалось пробираться на базар тайком от мальчишек.
Так было, пока Тайка не встретилась с Карабашем. С этого дня разом все изменилось. При нем никто не смел ее пальцем тронуть: волкодава мальчишки боялись как огня. На задах у лавочек Тайка устроила себе домик из пустых ящиков и поселилась на базаре. Она быстро обучила Карабаша тем фокусам, которые он знал щенком: «служить», держать кусочек хлеба на носу, ходить на задних лапах. Она заставляла его проделывать эти фокусы перед базарной толпой — и люди охотно кидали ей медяки: им нравилось, что громадный и страшный пес так послушен маленькой девочке.
Тайка всегда теперь была сыта сама и досыта кормила Карабаша и его подругу — серую овчарку. Овчарка скоро тоже привыкла к ней и даже подпускала ее к слепым еще своим щенятам.
Щенков было пять. Один из них больше всего нравился Тайке: у него была такая же большая темная голова на сером теле, как у Карабаша. Чуть у него прорезались глаза, он стал уже играть, и Тайка часами возилась с ним.
Лето стояло жаркое, дожди выпадали редко. В домишке из ящиков хорошо было бы жить Тайке, если б не страх: она боялась милиции.
Беспризорникам часто приходилось удирать от милиционеров. Тайка им ни разу еще не попадалась, но от мальчишек слышала, что взрослых они запирают в тюрьму, а ребят — в детдома. Что такое детдом, она хорошенько не знала. Мальчишки рассказывали, что оттуда не вырвешься. Там, говорили, заставляют вставать, ложиться, есть по звонку, мести и мыть полы, мыться самим. Не дают ни драться, ни курить, ни купаться, когда захочется, и велят работать.
Больше милиционеров Тайка боялась только бесов. Бесов она никогда не видала, но много слышала о них от других беспризорников. Теперь, когда кормильцем и защитником ее стал Карабаш, Садрейка принял ее в свою артель. Каждый вечер беспризорники собирались под крышей у больших базарных весов.
Садрейка был мастер рассказывать про страшное. Он был грамотный, выменивал у одной базарной тетки книжки на ворованные вещи и пересказывал их ребятам. У тетки все книжки были про нечистую силу, колдунов, талисманы и клады.
Садрейка знался и с бабкой Секлетеей, знахаркой: она давала ему иногда какие-то таинственные поручения. От него Тайка и услыхала зловещее предсказанье старухи, что над городом стрясется беда. Садрейка толковал ребятам, что бес, прибегавший в волчьей шкуре, еще вернется в город и тогда начнется. Чтó начнется — Садрейка не говорил, но от этого было только еще страшней.
И часто, засыпая в домике из ящиков, Тайка прислушивалась к ночным звукам: не началось ли уже в городе?
Лето перевалило уже за половину, когда над городом действительно стряслась беда.
Началось с базара.
Раз вечером беспризорники по привычке собирались у весов. Пришла и Тайка. Долго ждали Садрейку. Взошла уже луна, а его все не было. Наконец из мглистой тьмы показалась его сухая, перехваченная ремнем фигура. Он шел через площадь шатаясь. Лицо у него было совсем белое. Садрейка подошел к весам и молча опустился на землю. На вопросы он не отвечал и скоро заснул.
Ребята сбились в тесный кружок и начали свои рассказы под Садрейкин храп. Вдруг храп оборвался, Садрейка вскрикнул и вскочил на ноги. Глаза его горели. Отбиваясь руками и ногами, он кому-то кричал:
— Джок! джок![27] Сгинь! — хотя никого рядом с ним не было.
Припадок длился несколько минут, и ребята порядком струхнули.
Наконец Садрейка снова повалился на землю. Он очнулся и тихим голосом стал жаловаться, что ему снятся страшные сны, что кто-то и сейчас давит ему на грудь. Он глубоко и трудно вбирал в себя воздух и порывисто, толчками выпускал его из себя и вдруг вскрикивал раз, и два, и три. Ребята не решались подойти к нему; боялись и расходиться по своим логовам.
Через час Садрейка попросил пить. Тайка сбегала на речку с кружкой. Садрейка набрал полный рот воды и хотел глотнуть, но судорога пробежала у него по лицу, глаза выкатились. Он поспешно выплюнул воду и оттолкнул от себя кружку. У него опять начался припадок. Придя в себя, Садрейка горько расплакался и стал просить сходить за бабкой Секлетеей.
Побежали за бабкой. Она пришла, ругаясь.
Тайка видела ее в первый раз. Бабка Секлетея оказалась низенькой, сгорбленной старухой. На ней был черный платок, покрывавший ее с головы до ног. Все лицо избороздили морщины, толстый, бурый нос качался на нем, как курдюк[28], и блестели пьяные глазки.
Знахарка присела у голых до колен, исцарапанных и грязных ног Садрейки и велела принести ей ковш воды. Когда Тайка протянула ковш, старуха схватила ее за руку и начала бормотать. Тайка стояла ни жива ни мертва. Она слышала каждое слово колдуньи. Слова эти были ей непонятны и страшны.
— На море, на окияне, на острове на Буяне, — бормотала старуха, — стоит крута гора Сион-Матушка, на крутой горе растет дуб-стародуб, под тем дубом-стародубом лежит цепь железная, обвита вокруг дуба, к этой цепи привязан старый бес, собака. Ой ты, собака, старый бес, унимай свой лютый гнев, свою ярость, свой кусачий зуб! Если кусишь раба божия Садрейку в белое тело, пустишь свою черную слинь в горячую кровь, то сам и уймешь, всякую болезнь выгонишь, а ежели не уймешь своего кусачего зуба, то приду к тебе я, раба божия Секлетея, с жезлом стальным, с билом железным изгоню…
Старуха не успела докончить: Садрейка ногой вышиб у ней из рук ковш, закричал и забился в судорогах.
Бабка проворно отскочила.
— Силён бес, силён! — заговорила она, сама, видно, жестоко перетрусив, и, крестясь и отплевываясь, стала пятиться в темноту.
Никто не решился ее остановить, спросить, как быть с больным. Под утро ребята, больше всего боявшиеся, что Садрейку увидят милиционеры, решили спрятать его с глаз. Они перетащили больного в избу с провалившейся крышей. Дверь снаружи приперли колом. По двое и по трое дежурили около избы и поглядывали в щелки.
Весь следующий день Садрейка был в диком возбуждении. Он без умолку говорил о чертях, колдуньях, волках и собаках, поминутно просил пить, но с ужасом отталкивал от себя кружку, задыхался и вскрикивал. Тайке казалось, что уж там, в избе, теперь не человек, а зверь или бес. К вечеру речь его стала совсем бессвязной, отрывистой, голос хриплым. Он кидался на стены, падал, скреб землю ногтями, рвал на себе рубаху и царапал тело. Кровавая слюна бежала у него изо рта, глаза стали неподвижны, он выл и щелкал зубами.
Наконец Садрейка свалился на пол и остался лежать без движения, изредка лишь вздрагивая, бормоча и вскрикивая. Еще через полчаса он затих совсем.
Ночью Тайка видела, как люди в белых халатах вынесли его из развалившейся избушки, положили на телегу и куда-то увезли.
Не прошло и месяца со дня гибели Садрейки, как вся жизнь вокруг Тайки изменилась.
Мирный городок стал неузнаваем. Двери во всех домах закрылись, улицы опустели. Детей совсем не было видно. Взрослые ходили с палками, поминутно оглядываясь.
Базар превратился в пустыню, лавки стояли заколоченные.
Карабаш неожиданно куда-то исчез вместе с овчаркой и ее щенками.
Снова голодная, Тайка бродила по городу, выпрашивая милостыню. Часто теперь ей приходилось помогать забивать дыры в заборах, заваливать собачьи лазейки. За это давали ей кусочки хлеба.
Странные разговоры слышала Тайка в эти дни, странные видела картины.
Приезжие крестьяне прямо на улицах продавали с телег овощи, мясо, крупу. Около телег кучками собирались хозяйки. Но стоило только поблизости тявкнуть собачонке, как женщины с криком разбегались по домам.
— Ну, как? — с тревогой спрашивал сосед у соседа через плетень. — Ничего не чувствуете?
— Ничего будто. Доктор говорит: вовремя захватили. Свинья вот у меня чего-то…
— Убейте, сейчас же убейте!
— Да может, обойдется. Нельзя же так, не разобравши.
— Не желаете? Сегодня же заявлю на вас!
— Ах, так! Тогда я на вашу корову заявлю!
И соседи, всю жизнь прожившие в мире, ссорились.
С утра до ночи по улицам разъезжали телеги с большими железными клетками. В клетках бились, выли, грызлись друг с другом всевозможных пород собаки. Каждую такую телегу сопровождало двое здоровых парней, вооруженных длинными железными щипцами и палками.
Бродячие собаки при виде их разбегались. Собачары, оставив клетку посреди дороги, бросались за ними. Загнав пса в тупик, они хватали его щипцами за горло, за ногу, за что попало, волокли к телеге и кидали в клетку. Когда клетка наполнялась, собак везли за город — и там убивали.
Собак в городе было множество, и им была объявлена беспощадная война.
Тайке чудилось: нечистая сила носилась по городу, превращает дома в крепости, улицы и площади в поле битвы, сеет страх и вражду среди людей. Тайке всюду мерещились бесы.
Кругом только и говорили о бешенстве. Все в городе знали теперь, что пробежавший по главной улице волк был бешеным. Он искусал много собак. От его ядовитой слюны, попавшей в кровь, заболевали собаки. Они кидались на людей, на собак, кошек и других животных и заражали их страшным ядом бешенства.
Врачи проглядели опасность, не приняли вовремя мер. Уже взбесилось и умерло несколько человек. Взбесилось много собак, несколько свиней, кошек, коров и лошадей.
Были изданы строгие приказы: всем укушенным людям являться на прививку; всех подозрительных животных доставлять в лечебницы. Врачи исследовали там кровь животных и, если находили болезнь, сейчас же убивали их. А из центра пришло распоряжение немедленно уничтожить всех бродячих собак в городе.
Жить на улице в такое время было страшно. Сколько раз уж Тайка хотела сама подойти к милиционеру, чтобы он отвел ее в детдом. «Лучше сидеть в детдоме, — рассуждала она, — чем каждую минуту рисковать встретиться с бешеным животным».
Но каждый раз Тайку удерживала мысль о Карабаше. Тайка была уверена, что он не дался в руки собачарам. Их чуяли издали даже собаки с неважным чутьем. Карабаш, верно, потому и бежал с базара, что там устраивали облавы на собак. Он, верно, бродит теперь где-нибудь на окраине. Попадешь в детдом — и уже никогда больше не увидишь его и маленького черноголового щенка.
И Тайка решила во что бы то ни стало разыскать своих пропавших друзей.
Тайка жила теперь на чердаке заброшенного дома. Спать на улице было опасно: по ночам, когда собачары переставали ездить со своими щипцами и клетками, из всех углов и закоулков вылезали на улицу собаки.
Тайка подумала, что и Карабаш, верно, прячется где-нибудь днем, а ночью ищет себе еду. Она решила не спать ночь и поискать его по городу.
Как только смерклось, она спустилась со своего чердака.
Ночные улицы были пустынны. Кой-где только стояли на постах милиционеры.
Тайка, крадучись, обходила их.
Чем темнее становилось, тем чаще ей попадались собаки.
Они появлялись из тьмы неожиданно и быстро исчезали, заметив человека.
На перекрестках Тайка останавливалась и звала:
— Карабаш! Карабаш!
Ее голос разносился далеко по безмолвным улицам и замирал в темноте.
Ей становилось жутко: вдруг из темной пустоты появится не Карабаш, а бешеный пес — бросится на нее. Тайка кидалась к забору, к высокому крыльцу, — прислушивалась. Но нигде не было слышно ничьих шагов, — и она шла дальше.
С трудом добралась она до окраины: страх утомил ее хуже тяжелой работы.
В темноте перед ней вызначилась большая мусорная куча — городская свалка. Слышно было: на куче кто-то возился и хрипло дышал.
— Карабаш! — тихонько позвала Тайка.
Послышался торопливый шорох множества разбегающихся в разные стороны ног. Потом все смолкло. Потом недалеко от Тайки раздался отрывистый хриплый лай. Судорожный лай перешел в тонкий, визгливый вой — такой жуткий, что Тайка повернулась и понеслась назад в город.
Она бежала, пока ноги не стали подгибаться под ней. Она почувствовала, что сейчас упадет — и остановилась. В голове стучало, но сквозь этот стук она услышала позади чьи-то быстрые шаги.
Рядом был забор. Тайка увидела в нем черную дырку, на четвереньках проскользнула в нее — и упала в траву.
Шаги пронеслись мимо. Тайка не могла бы даже сказать, был это человек или пес.
Отдышавшись, она осмотрелась и скоро поняла, что попала на пустырь.
«Куда бы взобраться повыше, — подумала она. — Отдохну маленько и пойду».
Ей было мягко в траве. Она раскинула руки и закрыла глаза.
Быстро и незаметно ее одолел сон.
Тайка проснулась от легкого толчка. Что-то мягкое и мокрое ткнуло ее в ладонь. Тайка разом открыла глаза.
Было темно. Чье-то горячее, шумное дыханье обдало ей лицо. Тайка вскрикнула и вскочила на ноги.
Две сильные лапы ударили ее в грудь — и Тайка навзничь опрокинулась на траву. Чей-то горячий, ласковый язык лизнул ее по щеке.
— Карабашинька! — Тайка рукой охватила большую лохматую голову друга. Пес радостно взлаял.
Через пять минут они вылезли с пустыря на улицу. Луна вышла из-за облаков и осветила дома.
— Куда же мы пойдем, Карабашка? — спрашивала Тайка. — Ведь мне не втащить тебя на чердак.
Пес подскочил, лизнул ее в подбородок и побежал вперед.
— Не туда, не туда! — смеялась Тайка. — За мной иди.
Она сделала несколько шагов в сторону. Пес тявкнул. Он уселся на задние лапы и всем своим видом показывал, что не хочет идти за ней.
— Иди же, иди сюда! — звала Тайка.
Но пес вскочил, отбежал еще немного и опять сел.
— Ишь какой! — удивилась Тайка. — Хочешь, чтобы я за тобой шла?
Карабаш нетерпеливо тявкал.
Но когда Тайка подошла к нему, он вскочил и побежал вперед, весело махая хвостом.
Скоро Тайка с удивлением заметила, что они подходят к реке. Показался мост. Тайка остановилась.
— Куда же ты? Я боюсь в степь!
Карабаш затявкал, подбежал к ней, опять пустился вперед, поминутно оглядываясь. Он был уже на мосту.
«И правда, в степь! — подумала она. — Он хочет мне показать что-то».
Тайка решилась.
Они перешли длинный, кое-как укрепленный на сваях мост, свернули в кусты и стали по ним удаляться от берега.
Шагали долго: прошли, верно, целую версту. Начинало уже светать.
Кусты кончились. И вдруг впереди, точно из-под земли выскочила собака, за ней другая, третья — целый десяток. С громким и звонким лаем они кинулись на Тайку.
Карабаш стал перед ней и заворчал, скаля зубы. Собаки остановились, уселись вокруг, не решаясь напасть.
Тайка боялась пошевельнуться. Она знала, что если пуститься бежать, собаки бросятся за ней и накинутся.
Наконец одна из собак встала и пошла к Тайке, виляя хвостом. Тайка узнала ее, когда та подошла к ней совсем близко: это была серая овчарка, подруга Карабаша. Другие собаки перестали лаять.
Тайка погладила овчарку, и все втроем — Карабаш и овчарка по бокам, девочка посредине — тихонько двинулись вперед. Оказалось, через несколько шагов начиналась балка — крутой песчаный овражек.
На той стороне его Тайка различила круглые темные пятна — норы. Она смело спустилась вниз. Под ноги ей подкатился мягкий шерстистый клубок. Тайка подняла его и принялась целовать: это был черноголовый щенок Карабаша — ее любимец.
Уже давно, как только пришел приказ об уничтожении всех бродячих собак в городе, на базаре была сделана облава. Из всей базарной стаи уцелело всего с десяток псов. Среди них был и Карабаш.
Он увел остатки своей стаи в степь. Беглецы отыскали песчаный овражек, вырыли себе норы и поселились в них.
Люди не тревожили их здесь. Кругом были кусты, тут не пасли скот и не косили. Прежде сюда приходили горожанки — собирать ежевику и вороняшку. Но в тот тревожный год забыли о ягодах.
А ягод как раз был урожай. Тайке пришло в голову собирать и продавать их в городе.
Она руками выкопала себе глубокую яму в песке и решила поселиться в ней, чтобы больше уже не расставаться с Карабашем. Другие собаки стаи живо привыкли к ней.
Ягоды в городе брали охотно, и Тайке жилось сытно. Уже начиналась осень, но дни стояли сухие, теплые, и спать в песчаной норе было ничуть не хуже, чем на чердаке под дырявой крышей.
Скоро Тайка пригляделась к собакам-беглецам. Стая жила дружно. Псы почти не грызлись друг с другом. Днем они охотились в степи; по ночам иногда бегали в город. Всякий жил сам по себе, но все слушались вожака.
Карабаш любил сидеть на краю оврага. Щенята возились у нор, взрослые псы отдыхали, развалившись на солнышке, а он сидел наверху как часовой, насторожив уши, носом всегда к ветру. Так же вот сидел он с Тайкой на яру, когда был еще щенком. Неясные звуки и запахи доносились из степи. Он прислушивался и принюхивался к ним, и Тайка верила, что он понимает каждый легкий шорох, и Тайка не боялась степи, когда он был рядом.
Карабаш действительно был хороший сторож. Едва далеко где-нибудь в степи показывался всадник или раздавалась песня пешехода, пес тихонько тявкал, — и все собаки стаи сейчас же скрывались в норы. Если же он замечал в кустах зайца, он тявкал другим голосом, собаки вскакивали на ноги — и вся стая мчалась к нему — загонять добычу.
Один раз Карабаш у Тайки на глазах спас стаю от большой опасности.
В тот день Тайка не пошла в город: у нее был запас еды. Все взрослые псы разбежались по кустам, осталась только небольшая рыжая дворняжка. Тайка играла с черноголовым щенком и не замечала ее, пока собачонка не вылезла из своей норы.
С собачонкой творилось что-то странное. Она то ложилась, то вскакивала на ноги, щелкала зубами в воздухе, точно ловила невидимых мух, и без толку лаяла. Ее все что-то беспокоило, нигде она не находила себе места.
К полудню в овраг собралась вся стая. Пришел и Карабаш. Он сразу почуял, что с рыжей собачонкой что-то неладно, и зарычал на нее. К нему присоединились еще несколько больших псов. Они выстроились в ряд и, оскалив зубы, стали на нее наступать.
Тайке показалось, что они сейчас набросятся на маленькую дворняжку и разорвут ее. Схватив хворостину, девочка с криком бросилась между ними, но Карабаш так на нее тявкнул, что девочка отскочила в сторону.
Псы наступали на рыжую собачонку, но ни один из них не подходил к ней близко. Они теснили ее от нор к склону оврага. Собачонка медленно отступала задом, все время щелкая зубами.
Наконец она повернулась и быстро взобралась на склон. Псы кинулись за ней с лаем, прогнали в кусты.
В овраг рыжая собачонка больше не возвращалась. А через два дня Тайка, собирая ягоды, наткнулась в кустах далеко от оврага на ее скорченный труп. Собачонка умерла от бешенства.
Карабаш будто понимал, что и Тайке на каждом шагу грозит опасность. Он всюду ходил за ней: сопровождал ее, когда она бродила по кустам, провожал до самого моста, когда она отправлялась в город.
И Тайка с облегчением вздыхала, когда, распродав ягоды, она подходила наконец к мосту: верный друг всегда ждал ее возвращения в кустах на той стороне реки.
Был ясный осенний вечер.
С корзинкой, полной хлеба, Тайка возвращалась в степь. В тот день она натерпелась страху в городе.
Она переходила базарную площадь, когда за ней погнался милиционер. Среди широкой площади ей некуда было шмыгнуть и спрятаться. Она побежала, но длинноногий милиционер быстро ее настигал. Прохожие останавливались и глядели, смеялись, как ее ловят.
Вдруг один из них крикнул:
— Бешеная! Бешеная! — и все побежали в разные стороны.
Тайка даже не поняла сначала: думала, что это ее приняли за бешеную и от нее бегут. Но сзади раздался выстрел.
Оглянувшись, она увидала, что милиционер с револьвером в руке бежит совсем в другую сторону, а впереди него мчится, припадая на заднюю ногу, громадный черный пес с обрывком цепи на шее.
Тайка сообразила, в чем тут дело, и постаралась скорее скрыться в улицу. Она слышала еще несколько выстрелов, но милиционера больше уж не видала: погнавшись за бешеным псом, он, верно, забыл о ней.
Хоть она и счастливо избегала опасности, но чувствовала себя разбитой усталостью и страхом. Она очень радовалась, добравшись наконец до моста. На мосту никого не было.
Но только она ступила на мост, как сзади себя услышала мерный лязг железа. Оглянулась: за ней бежал тот самый черный пес, в которого стрелял милиционер на площади. Тайка вскрикнула и бросилась бежать по мосту.
Она неслась как ветер. Ей оставалось уже меньше половины до берега, и вдруг она споткнулась. Падая, она попала ногой в щель между бревнами. Нога застряла в щели, как в капкане.
— Карабаш! — крикнула Тайка таким пронзительным голосом, что стая грачей, летевшая над мостом, шарахнулась в сторону.
Черный пес был уже близко. Голова его была низко опущена, на шее болтался, лязгая, обрывок ржавой цепи. Кудлатая морда была вся в крови и в пене.
Но Карабаш уже мчался на выручку. Он весь распластался в беге и вихрем пронесся мимо беспомощно барахтавшейся Тайки.
Псы сшиблись в каких-нибудь пяти шагах от нее. Тяжелое тело Карабаша с разгона откинуло черного пса к самому краю бревен. Яростная грызня длилась недолго: черный пес оступился — и полетел в реку.
Тайка освободила наконец ногу из щели, и собрала уж рассыпавшийся хлеб в корзину, а Карабаш все еще бегал по краю бревен и лаял на реку. Он видел, как голова Бандита скрылась под водой, показалась на миг, и опять скрылась — теперь уж совсем, — но все еще не мог успокоиться.
Уже темнело, когда Тайке удалось наконец оттащить его. Обе ноги ее были разбиты в кровь, и она еле дошла до оврага, опираясь на крепкую спину друга.
Карабаш спас Тайке жизнь. Этот подвиг не даром ему дался: Тайка видела кровь на его израненном плече. Черный пес отомстил за себя.
Тайка потеряла покой. Каждое утро она с тревогой вглядывалась в Карабаша: не начинает ли он беситься. Она с опаской прислушивалась к его лаю, приглядывалась ко всем его движениям: нет ли каких перемен?
Но дни проходили. Раны Карабаша зажили, а перемен в нем никаких не замечалось: пес был по-прежнему ласков и весел.
Прошла неделя, другая, — и Тайка совсем успокоилась. Другие заботы одолели ее.
Осень уже давала себя знать: начались дожди и холодные ветра. В степи стало плохо жить. К тому же ягод становилось все меньше, и Тайке с трудом удавалось набрать их в день по корзиночке. Тайка старалась теперь продавать ягоды подороже, чтобы хватало денег на еду. Она стала даже ходить на главные улицы, где жил народ побогаче, хотя на этих улицах чаще встречались милиционеры.
Раз она шла по совсем не знакомой ей улице и кричала, как всегда:
— Ежевики спелой, ежевики!
Впереди в двухэтажном каменном доме распахнулось окно.
Из него выглянула молодая женщина в белой косынке и крикнула Тайке:
— Зайди в ворота, девочка! Сейчас выйду.
Ворота оказались отперты. Тайка вошла в них и увидела во дворе целую толпу ребят. Все они были одинаково одеты и все стриженые — мальчики и девочки.
Ребята гонялись друг за другом, кричали и хохотали. Тайка решила, что это школа.
Две девочки подбежали к ней, принялись ее расспрашивать, перебивая друг друга:
— Ты откуда? К нам? Ягоды принесла? Дай мне ягодку? А играть с нами будешь? В пятнашки?
В тех домах, где Тайке приходилось до сих пор продавать ягоды, дети никогда не звали ее поиграть с ними. Ей сразу понравились эти девочки. Но она не решалась пойти побегать с ними и ответила:
— Куды тут с вами хороводиться! Вишь, ягоду принесла. Тетка велела.
— В белом платке? — заинтересовались девочки. — Это тетя Гера. Учительница наша. Она добрая! Ты поставь корзинку: она ничего не скажет.
— Поставишь! — отрезала Тайка. — Мальчишки враз стырят.
Девочки обиделись:
— Наши мальчики не воры, у нас все честные, даже которые прежде воровали.
Вышла учительница.
— Ну, сколько за все? — спросила она, улыбаясь. — Видишь, сколько нас? Нам много надо.
Только было Тайка открыла рот ответить ей, как увидала в воротах такое, что от страху у ней и язык отнялся.
Постукивая клюкой, шла во двор бабка Секлетея, а за ней шагал милиционер с большим револьвером.
— Стой! — скомандовал милиционер бабке и обратился к учительнице: — Бумажку вам закинуть, потом чтоб не вертаться.
Передал белый конверт, кивнул на бабку и добавил:
— Колдунью вот веду. Людей морочит: бесов наговорами изгоняет, доктором верить не велит.
Тайка опомнилась только, когда милиционер и старуха исчезли за воротами. Ребята обступили учительницу, пристали с расспросами. Молодая женщина объяснила им, что старуха пугает народ бесами, которых и на свете-то нет, берет с больных деньги, а лечить не лечит. Рассказала, что бешенство — это болезнь, и как зараза передается в слюне больного, попавшей в кровь здорового, и как научились доктора лечить людей от бешенства, делая им прививки.
Тайка слушала, раскрыв рот. Учительница говорила просто и спокойно, Тайка верила каждому ее слову. И страх ее перед нечистой силой как-то сам собой исчезал.
Потом учительница уплатила ей деньги и наказала заходить с ягодами почаще, хоть каждый день.
Тайка долго еще оставалась на дворе и смотрела на игры ребят.
В этот день, забравшись в свою песчаную нору, Тайка горько всплакнула: холодно и бесприютно показалось ей в степи одной среди собак.
Тайка заскучала по людям. То и дело ей вспоминался двор, полный веселых ребят, и приветливая их учительница. Голод уж не казался ей таким страшным.
Еще два раза носила она ягоды учительнице и успела подружиться с девочками. Она не говорила им, где живет, рассказала только, что дома у нее есть громадный лохматый волкодав и маленький щенок. Девочки ей завидовали, просили привести щенка; Тайка важно им отказывала, говорила: «Нельзя, тут у вас в городе его убьют». Учительница была с ней ласкова и расспрашивала про ее житье. Но Тайка отмалчивалась.
На Карабаша она мало теперь обращала внимания и очень удивилась, когда однажды утром он не пошел провожать ее в город.
Она вылезла из оврага и долго звала его, но он не откликался. Только случайно обернувшись, заметила кончик его морды, торчащей из норы.
— Ору, ору, а ты вон где! — рассердилась Тайка. — Вылазь!
Карабаш неохотно вылез. Он смотрел на Тайку.
Его остекляневшие глаза неподвижно уставились в одну какую-то точку. Хвост висел тяжелым поленом.
— Что с тобой? — испугалась Тайка.
Пес даже не взглянул на нее.
Тайка побежала в город одна. Весь день ее мучила тревога. Вечером друг не встретил ее в кустах у моста.
Долго не могла она заснуть в ту ночь. Ее одолел страх. Лежа в своей норе с открытыми глазами, она смотрела, как над кустами поднималась полная луна. Ни звука не доносилось из степи. Взрослые собаки все куда-то разбежались — должно быть, в город; щенки спали. Только Карабаш по временам ворочался и глухо ворчал у себя в норе.
Тайкины глаза стали уже слипаться, когда она вдруг почувствовала, что кто-то крадется по дну оврага. Она осторожно взглянула.
Это был Карабаш.
Он не дошел до ее норы, остановился, насторожил уши, беспокойно оглядываясь. Потом сделал еще несколько шагов, повернул голову — и уставился прямо в глаза Тайке.
У Тайки захолонуло в груди. Стеклянные глаза волкодава смотрели сквозь нее. Они не видели. В них не было никакого выражения, они словно онемели.
Губы Карабаша медленно раздвигались, обнажая страшные волчьи зубы. Уши прижимались назад. Все тело пригнулось к земле, собралось, сжалось в ком.
Тайка прижалась к стене и с ужасом ждала прыжка.
Карабаш шагнул. Одна из передних ног его ступила на длинный сучок. Сучок взвился в воздух. Пес на лету перехватил его, переломил, кинулся на обломки, в щепки искрошил их зубами. На него напал припадок неистовой ярости. Ему подвернулся Тайкин выпавший из норы башмак — пес и его разорвал в мелкие клочья, и все это молча, не издавая ни звука.
И когда ничего уже не оставалось перед ним на песке, Карабаш впился зубами себе в ногу у самого плеча, рванул свое мясо, пошатнулся и рухнул на землю.
С минуту он лежал неподвижно, тяжело и часто дыша. Снова поднялся, уставился на Тайку слепым, мутным взглядом, стоял, весь одеревянев.
Наконец повернулся и побежал по дну оврага.
Тайка выскочила из норы и кинулась в кусты. Оглядевшись, она заметила Карабаша: он показался из кустов по другую сторону оврага и бежал теперь по открытой степи, залитой лунным светом.
Карабаш бежал прямо, как по нитке, как никогда не бегает ни один зверь, пока его не поразит слепое безумие бешенства. Прямо, все прямо перед собой бежит безумный зверь. Переплывает реки, пересекает степь, пробегает по городу и, сам не чувствуя ни ударов, ни ран, поражает на своем пути все живое, как смертоносная отравленная стрела. Бежит иногда десятки километров, пока меткая пуля человека не сразит его на бегу, или сам он не упадет, наконец, в судорогах на землю, чтобы уже больше не встать.
Тайка не знала этого и до самой зари, дрожа от холода и страха, просидела в кустах. Одна за другой возвращались в овраг собаки стаи, а ей все чудилось, что бежит Карабаш.
Солнце уже взошло высоко, когда она решилась спуститься в овраг. Она схватила свою корзину и хотела было бежать, когда к ней подскочил, ласкаясь, черноголовый щенок. Ей жалко стало его покинуть. Не долго думая, она подхватила его, посадила в пустую корзинку и побежала прочь от страшного места.
В городе Тайка направилась к знакомому двухэтажному дому. Она знала теперь, чтó ей делать. Она отыскала учительницу и сказала ей:
— Возьми моего щенка. Ты добрая, купишь ему ошейник и спрячешь, чтобы его не убили собачары. У него черная голова, и его тоже можно назвать Карабаш.
И раньше, чем учительница ей ответила, Тайка шмыгнула в ворота.
Она сама пришла в милицию и сказала, что она беспризорная и что ей негде жить.
Вечером того же дня милиционер отвел Тайку в тот самый двухэтажный каменный дом, который она принимала за школу.
Это был детский дом.
Через год никто бы не узнал в ней дикую маленькую нищенку, а в черноголовом волкодаве с желтым ошейником — молодого Карабаша.