Глава I
Подкидыш
Избушка, где жила с матерью Тайка, стояла на самом краю города, на крутом яру. Под яром бежала река, а за рекой начиналась степь.
Тайка боялась степи: там было безлюдно, жили дикие звери — волки, корсаки[23], злые маленькие карбыши[24].
Раз ночью — снег еще не стаял на дворе — Тайку разбудил странный шум за окном: кто-то сильно, настойчиво скребся в дверь.
«Волк!» — подумала Тайка. Она так испугалась, что не смела даже голос подать — окликнуть мать.
Скрестись перестали. В избе стало тихо-тихо, слышно было, как в дальнем углу тараканы шуршат бумагой.
Вдруг со двора раздался плач — тонкий, жалобный. Страх мигом пропал.
«Ребенок!» — сообразила Тайка. — «Он замерзнет».
Тайка соскочила с лежанки, кинулась будить мать.
— Мам! Да мам же! Вставай! Ребеночек плачет!
— Какой ночью ребенок! Попритчилось… Спи, доченька, спи, — сквозь сон бормотала мать. Но вдруг быстро приподнялась: надрывный, с визгом детский плач слышался теперь совсем ясно.
— Никак подкинули? Чего стоишь? Свет зажги!
И раньше, чем Тайка нащупала в темноте спички, мать уже накинула на себя шубу и выскочила за дверь.
Несколько минут со двора слышался только недовольный голос матери. Потом дверь открылась. Мать вошла, одной рукой прижимая к груди что-то темное.
— Мальчик? — не утерпела Тайка.
— Мальчик, мальчик! — неожиданно весело отозвалась мать. — Получай! — И сбросила темный клубок на пол.
— Ай! — вскрикнула Тайка: на полу копошилось что-то мохнатое, совсем непохожее на розовое тельце ребенка.
— Ладно, хоть не ребенка подкинули, — довольным голосом говорила мать. — Завтра спровадим.
Тайка разглядела наконец щенка.
— Какой волосатенький! — удивилась она. — И ножек не видно. Откуда он взялся ночью?
— Откуда! — опять вдруг рассердилась мать. — Люди подкинули, — откуда же! Топить совестятся. Развели собак невесть сколько, теперь куда с ними!
Но Тайке щенок понравился. Когда мать успокоилась, Тайка залезла к ней на печь и стала просить оставить подкидыша.
— Он мне вместо братишки будет, — уверяла девочка.
Мать поворчала, потом сдалась.
* * *
Щенок стал жить у Тайки. Это было самое лучшее время в его жизни. Маленькая хозяйка заменяла ему мать и братьев — товарищей детских игр.
Щенок рос быстро; видно было, что будет из него крупный пес. Красотой не отличался: был неповоротлив, лохмат, весь светло-серый с большой, очень темной головой. Зато характера был веселого и незлобивого. Когда больно наступали ему на толстые лапы, визжал, но ни разу не подумал огрызнуться.
У Тайки была большая тряпичная кукла с размалеванным лицом; ночевала она обычно на дворе.
Утром, как только Тайка показывалась в дверях, щенок схватывал куклу за руку, за ногу, за что попало, и приглашал хозяйку поиграть с ним. Игра состояла в том, что он, притворно-сердито ворча и мотая головой, убегал с куклой в зубах, а Тайка должна была ее отнимать у него. Кукле при этом доставалось сильно, но слабый еще щенок не мог разорвать туго сверченных тряпок.
Когда это наскучило, Тайка вздумала обучать щенка разным фокусам. Она клала ему на нос кусочек хлеба и строго приказывала: не смей! И щенок терпеливо сидел, глотая слюнки, пока хозяйка не приказывала ему: бери! Тогда кусочек взлетал в воздух и попадал прямо в раскрытый рот щенка.
Ученик оказался смышленым. Он быстро научился понимать, что от него требуется, и охотно слушался. Ученье было для него игрой, а играть он был готов с утра до ночи.
В короткое время он выучил давать лапу, «служить» и даже делать несколько шагов, поднявшись на задние лапы.
За Тайку он готов был в драку с кем угодно — с большим псом и с человеком. А когда вечерами девочка сиживала с ним за плетнем на яру, ей казалось, что он понимает все далекие звуки и всегда настороже.
Маленький пес шевелил ушами и носом, прислушивался и принюхивался ко всякому запаху и шуму, доносившемуся из вечереющей степи. При этом он то колотил по земле хвостом с довольным видом, то принимался глухо ворчать. И с ним рядом Тайка уже не боялась безлюдной степи, где бродят дикие звери.
В середине лета случилось большое несчастье: пала у Тайкиной матери корова — единственная их кормилица и поилица.
Матери пришлось теперь стирать на людей. Но сил у нее было мало: она была больна, очень больна.
Заработка ее не хватало на еду.
Скоро щенок повадился с голодухи лазать по чужим дворам. Чутье у него было хорошее. Он легко отыскивал потайные местечки кур — и таскал у них яйца.
Однажды соседи поймали его на этом и пригрозили Тайкиной матери подать на нее в суд. Мать побоялась штрафа и ночью унесла сонного щенка в город, ничего не сказав дочери.
Утром, узнав об этом, Тайка так горько плакала, что мать и сама была бы рада вернуть щенка. Но она не могла вспомнить, на какой двор его подкинула, и, сколько ни искала, вернулась из города ни с чем.
Пустым и скучным показался родной двор Тайке после потери друга. Каждый вечер выходила она за плетень, громко звала своего щенка. Из города доносился до нее разноголосый собачий лай, булькало в небе отрывистое щенячье тявканье. И долго она прислушивалась к незнакомым голосам, пока наконец мать, бранясь и кашляя, не загоняла ее домой.
Глава II
В стае
Первые горячие детские привязанности не забываются всю жизнь. И щенок не мог забыть Тайку, как и она его не могла забыть.
Во дворе, куда подкинула его Тайкина мать, были свои собаки. Он был не нужен хозяевам, и в ту же ночь они перекинули его своим соседям. Соседям их он тоже оказался не нужен — и так началось его долгое путешествие по городу, со двора на двор, из улицы в улицу.
Родись он на год, на два раньше, с ним этого не случилось бы: собаки тогда были в цене, и соседи выпрашивали себе друг у друга щенков. Лет пять тому назад в тех местах случился большой голод. Люди перебили всю скотину, переловили всех голубей. В то время волки из степи делали набеги на город. Они стаями переходили реку по льду, взбирались на яр, врывались в улицы. Собачий лай не предупреждал об их появлении: собак тогда не было в городе. Вслед за голубями настал их черед: всех их съели голодающие. И осмелевшие волки набрасывались на людей у их домов.
Потом, когда голод кончился и город снова обзавелся скотом и запасами, каждый хозяин поскорей стремился завести себе сторожевого пса. И теперь, хоть собак снова стало много и волки ушли далеко в степь, жители все еще не уничтожали щенков: жалели. Помнили еще, как плохо пришлось им без овчарок. Совестились топить, но и кормить всех щенят никому расчета не было. Стали подкидывать соседям: авось да и возьмет кто на выкорм?
Голодных, а часто и битых щенков перекидывали со двора на двор, пока они не гибли с голоду или под колесами телег, или счастливо не попадали на базар. На городском базаре их никто не трогал. Там они жили отбросами съестных лавочек и были даже полезны: без них пришлось бы тратиться на вывоз гниющих костей, кусков мяса и рыбы.
Тайкиному щенку посчастливилось: в конце концов какая-то сердобольная старушка посадила его в корзинку, отнесла на базар и там выпустила.
* * *
Базар оглушил щенка. Посреди широкой площади в два ряда стояли деревянные построечки — лавки. Между ними густо двигался, гудел народ. Торговцы крикливо зазывали покупателей. Рядом, в железных рядах, оглушительно грохотали молотками по жести. На пыльной площади скакали верхами бородатые казаки, темнолицые казахи.
Щенок шмыгнул с перепугу под какой-то опрокинутый ящик и просидел под ним до тех пор, пока не кончилось торговое время и народ не схлынул с площади. С темнотой базар совсем опустел, купцы заперли свои лавочки и ушли домой; остались только собаки.
Тогда Тайкин щенок вылез из-под своего ящика. Множество разнообразных запахов ударило ему в нос. Холодный запах железа смешивался с запахами недавно бывших здесь людей, от запаха свежевыделанных кож шерсть становилась на щенке дыбом, от запаха мяса и рыбы глаза разгорались и щемило в животе.
Но напрасно щенок перебегал от лавки к лавке: нигде не попадалось ему ни кусочка съедобного. Он опоздал: по всем углам и закоулкам собаки грызли остатки своей дневной добычи или дремали, свернувшись калачиком на земле. Когда он приближался, они вскакивали, но разобрав, что это щенок, только провожали его сердитым рычаньем.
За углом одной лавочки он напал на рыбину, кое-как зарытую в земле. Он принялся было ее откапывать лапами, но откуда-то выскочила шавка и с пронзительным лаем накинулась на него.
Он был больше ее ростом и, вероятно, сильней, однако сейчас же бросил добычу и не стал драться: почувствовал, что эта рыбина принадлежит злой шавке.
Потом он увидел большую собаку с коротко обстриженной шерстью. Она бежала к нему через площадь, из города.
Он испугался было, но стриженая подошла к нему и дружелюбно лизнула в нос. Они пошли вместе. Вид у нее был настороженный, вороватый. Щенок понял, что и она здесь чужая, как и он.
Неожиданно сзади на них набросились два тощих пса. Но стриженая оказалась не из трусливых и дала им быстрый отпор.
На шум драки сбежалось еще несколько собак. Все они дружно напали на стриженую и загнали ее в угол. На щенка они не обращали внимания, хоть он и пытался помочь своей храброй подруге.
Вдруг он услышал странный звук: железо лязгало о железо. Лязг быстро приближался.
Стриженая неожиданно сделала отчаянный прыжок, пронеслась над головами нападающих и стрелой помчалась через площадь.
Едва успела она скрыться, из-за угла показался кудлатый черный пес, такой громадный, каких щенок еще не видал. Вся морда пса заросла густыми жесткими клочьями шерсти, глаза были еле видны, а на шее блестело что-то железное, что ржаво лязгало при каждом его шаге.
Часть собак кинулась преследовать стриженую, а громадный черный пес прямо подошел к щенку. У щенка ноги отнялись от страха; он припал к земле и ждал, что кудлатое чудовище сейчас разорвет его. Но черный пес только рассеянно обнюхал его — и равнодушно перешагнул. Лязг железа стал удаляться, и, когда щенок поднялся, он снова был один.
Голод гнал его от лавки к лавке. Но до самого утра только и удалось ему пожевать сырую картофельную кожуру да сгрызть кусок вывалянного в грязи хлеба.
Две собаки из тех, что нападали на стриженую, видели, как он подобрал кусок, но не тронули его. Сам того не подозревая, он стал в эту ночь равноправным членом базарной стаи.
* * *
Немного дней потребовалось щенку, чтобы привыкнуть к дневной толчее и сутолоке. Надо было только каждую минуту быть начеку, чтобы не попасть под ноги людям или лошадям.
Немного времени понадобилось ему, и чтобы понять законы стаи. У стаи беспризорных базарных псов всего-то и было три крепких закона.
Первый закон был: подчиняйся вожаку. Все собаки без сопротивления отдавали ему лучшие куски съестного, по первому его зову шли в драку с другими псами и не трогали тех из чужих, кого оставлял в покое вожак.
Вожаком стаи и был тот громадный черный пес, который так напугал стриженую. Торговцы и кучками сновавшие по базару мальчишки хорошо знали его историю. За его разбойный нрав они ему дали кличку Бандит.
Прежде у Бандита был хозяин. Он посадил пса на цепь еще щенком и часто спьяну ни за что, ни про что жестоко бил его. Бандит смолоду стал злобен и пользовался каждым удобным случаем, чтобы на ком попало выместить незаслуженно достававшиеся ему побои. За четыре года жизни у хозяина он растерзал немало забегавших во двор собак и кошек. И вот раз, когда пьяный хозяин вздумал в шутку потрепать его по спине, Бандит разом отхватил ему три пальца на правой руке.
Выздоровев, хозяин решил жестоко отомстить псу. Он облил конуру керосином и поджег. Он не рассчитал только звериной силы пса.
Охваченный огнем, Бандит так рванул цепь, что железные звенья лопнули. Пес навзничь опрокинул хозяина и умчался на улицу.
Беглец поселился на базаре и благодаря своей силе и необычайной удаче в драках сразу стал ее вожаком. Хозяин не пытался его вернуть и скоро умер.
Короткий обрывок цепи так и остался у Бандита на шее. Бандит был угрюм и злобен, жил грабежом — отнимал добычу не только у чужих, но и у собак своей стаи. Он никогда не давал пощады тем, кто осмеливался вступать с ним в драку. Это хорошо знали прибегавшие из города собаки — и пускались наутек, едва издали заслышав лязг его цепи. Среди них были псы и посильней Бандита, но и они всегда оказывались побежденными.
Первый закон стаи — подчиняйся вожаку — ни разу не подумал нарушить ни один из базарных псов.
За соблюдением второго закона смотрели все собаки стаи вместе и каждая в отдельности. Второй закон стаи был: кто первый схватил кусок и утащил его к себе, тот его и съест, — конечно, если не отберет вожак.
Каждый базарный пес сам себе выбирал жилище, где ему нравилось. Одни устраивались под пустыми ящиками, другие в узких закоулках между лавочками, третьи, когда уходили люди, располагались на прилавках. Некоторые копали себе настоящие норы, а были и такие, что каждую ночь спали на новом месте.
С утра, однако, все кучками собирались у съестных лавок и ждали подачек. Как только с прилавка летел кусок, все сразу бросались на него и кусок доставался тому, кто посильней или половчей других. Тайкин щенок был сметлив и ловок, поэтому и бывал всегда сыт. Схватив кусок, он отбегал в сторону — и тут уж никто не отнимал у него добычи.
А третий закон стаи был: помогай своим против чужих.
Городские псы, не принадлежали к стае, часто появлялись на базаре: приходили с хозяевами-покупателями, или делали набеги на площадь, как стриженая. Базарная стая была велика, и ей только-только хватало отбросов. Базарные псы сражались с городскими, чтобы самим не помереть с голоду.
Не прошло и месяца, как щенок снова увидал знакомую стриженую собаку. В сумраке летней ночи она воровато пробиралась задами лавочек, как пробирались они вместе при первой встрече. Но в этот раз он сам первый на нее тявкнул: ведь теперь она была для него чужая собака, враг. И на его лай сейчас же со всех сторон сбежались тощие базарные псы и пришел Бандит — прогонять непрошеную гостью.
Бандит был первым бойцом в стае. Он брал себе лучшие куски, но и защищал свою стаю от набегов бродячих и дворовых собак.
Тайкиному щенку ладно жилось в стае. Собак своей стаи, — если не считать безжалостного Бандита, — он не боялся. Он быстро вырастал, и многим слабым псам уже мог дать хороший отпор. Псы посильней, бывало, трепали его в драке. Но он отлично понимал, что делают это они больше для острастки. Достаточно бывало ему выкинуть сигнал — сдаюсь! — то есть опрокинуться на спину и поднять кверху все четыре лапы, — чтобы самый сердитый пес, постояв над ним минутку, мирно от него отошел.
Другое дело — люди: они не признавали над собой никаких законов и не знали жалости. Чем больше сталкивался с ними щенок, тем непонятней они для него становились. То какой-нибудь прохожий ни с того ни с сего больно пнет его ногой, то мальчишки начнут швырять камнями.
Ни разу не встретил он Тайки, и образ ласковой маленькой хозяйки мало-помалу стал стираться в его памяти.
Он больше не доверял людям, стал бояться и ненавидеть их.
Глава III
Схватка
Прошел год. У собак рождались щенки. Базарная стая росла. Вожаком ее по-прежнему оставался Бандит.
Городские псы все чаще делали набеги на базар, все дружней и лютей отбивала их нападения стая. Больше всех лютовал Бандит: если чужой пес не сразу пускался в бегство, Бандит опрокидывал его и загрызал насмерть.
Беспризорники, сновавшие по базару, видели эти драки. Бандит, ни разу не потерпевший поражения, стал у них героем. Не любил его один Садрейка, татарчонок. Когда затевалась драка, он всегда ставил против Бандита. И всегда проигрывал.
— Нечисто дело, — говорил он товарищам. — Бандит не силой берет, не ловкостью. Ему такой фарт, будто у него талисман.
И вправду, из города приходили бывало псы еще здоровей Бандита. Случалось даже, они опрокидывали базарного вожака на землю и уж хватали его за горло, чтобы совсем прикончить. Но каким-то чудом Бандит, весь израненный и окровавленный, вскакивал на ноги и так злобно накидывался на противника, что тот отступал.
Товарищи смеялись над Садрейкой.
— Талисманов нынче нет, — говорили они. — Бандит первый боец в городе. Любого пса уберет, хоть сам приведи ему на потеху.
— И приведу! — сердито отворачивался Садрейка.
Крепко, как заноза, застряла у него в голове мысль стравить с Бандитом такого пса, что справился бы с непобедимым вожаком. Зорко стал присматриваться Садрейка к встречным псам. В конце концов, его выбор пал на одного из молодых псов базарной стаи — серого волкодава[25].
Лучше трудно было найти противника Бандиту во всем городе. Кончики лохматых ушей пса свисали вниз, выдавая в нем породистую степную овчарку. Совсем еще молодой, он ростом уже не уступал Бандиту, а грудью был даже пошире. Его страшным клыкам мог бы позавидовать матерый волк.
Длинная шерсть, курчавясь на груди и боках, не скрывала буграми вздымавшихся под кожей мускулов.
У светло-серого волкодава голова была черна, как в саже вымазанная. За нее Садрейка и дал волкодаву прозвище Карабаш[26]. Только разве по этой голове, словно приставленной псу от другой собаки, Тайка и могла бы теперь признать своего дружка: так вырос когда-то вскормленный ею щенок-подкидыш.
Трудная задача встала перед Садрейкой: ведь Карабаш был пес из стаи и ему в голову не приходило ощерить клыки на своего вожака. Однако и страха большого молодой волкодав перед Бандитом не выказывал. Это давало Садрейке надежду.
Он стал прикармливать Карабаша: каждый день на площади делился с ним своим скудным завтраком маленького нищего. Подходили другие псы, Садрейка их отгонял.
И скоро Карабаш стал считать своим правом получать ежедневно в полдень кусок хлеба или мяса из рук мальчика.
Тогда Садрейка велел своим товарищам помоложе привести Бандита на площадь в назначенный час. Мальчишки нашли вожака и приманили его кусочками хлеба. Это было в полдень — Карабаш как раз ждал своего завтрака.
Садрейка кинул ему большой мосол на глазах у Бандита. Карабаш поймал подачку на лету и стал грызть. Бандит подошел, оттолкнул его и завладел куском.
Карабаш заворчал, но кинуться на вожака не посмел. На помощь ему пришли мальчишки.
— Вззы! Вззы! — науськивали они, показывая на Бандита.
Этот звук возбуждал Карабаша. Его рычанье становилось все громче, мускулы сами собой напряглись, шерсть на спине поднималась.
— Рррр! Вззы! — подзадоривали мальчишки, подражая клокотавшему в его горле рычанью.
— Айда! — громко вскрикнул вдруг Садрейка, и возглас этот хлестнул Карабаша как плетью. Пес прыгнул и вцепился в волосатый загривок вожака.
То было неслыханным нарушением закона стаи. Бандит мгновенно пришел в ярость, рванулся и стряхнул с себя Карабаша.
Карабаш отскочил, но не побежал, а грудью и зубами встретил врага. Мальчишки свистели и улюлюкали.
Карабаш был снова отброшен в сторону, но его зубы в кровь рассекли губу и щеку Бандита.
— Кончай его, кончай! — кричал Садрейка.
Кудлатая морда Бандита покрылась кровью. Бандит осатанел. Он ринулся с такой силой, что сам не удержался на ногах и вместе с Карабашем покатился по земле. Псы сплелись в один большой рычащий ком черно-серой шерсти.
Несколько мгновений невозможно было уследить, кто наверху, кто внизу. Потом Карабаш — весь окровавленный — вскочил на ноги. На левом плече его чернела большая рана. Это, однако, не помешало ему еще раз прыгнуть: Бандит, поднимаясь, открыл горло.
— Готов! — крикнул Садрейка. Он видел, как челюсти Карабаша сомкнулись на горле Бандита. Но в тот же миг Карабаш с болезненным воем отскочил в сторону, повернулся и словно слепой помчался прямо на толпу перепуганных мальчишек. Бандит был уже на ногах и кинулся за ним.
Толпа рассыпалась: псы, вздымая пыль, пронеслись через широкую площадь и исчезли за домами.
Бандит вернулся на базар через час. Язык вывалился из его окровавленной пасти. Дыша тяжело и хрипло, он прошел мимо притихших мальчишек и устало опустился на землю. Карабаш с этого дня больше на базаре не показывался. Садрейка опять проиграл.
Карабаш счастливо спасся от разъяренного вожака. У Бандита было плохое чутье и, потеряв быстроногого беглеца из виду за углом улицы, он скоро сбился со следа.
Теперь Карабаш не мог вернуться в стаю: раненого и ослабевшего, Бандит сейчас же прикончил бы его. Карабаш стал бездомным бродягой.
Таких бездомных псов-одиночек много бродило по улицам. Они не собирались в стаи, не признавали никаких законов, кроме закона силы, жили воровством и грызлись друг с другом и с дворовыми собаками.
В первые же дни Карабаш испытал на себе все трудности такого житья. Прячась и оглядываясь, он пробирался на задворки, рассчитывая там на помойках утолить голод. Но в каждом дворе были свои собаки, и они охраняли даже хозяйские отбросы. Неписаный закон — твое и мое — силен среди собак, хозяйские псы не подпускали чужих к своим дворам.
Людям и в голову не приходило бросить кусок бездомному псу.
С каждым днем Карабаш терял силы от голода. Он теперь жил у городской свалки, куда подводами свозили со дворов всякий мусор. Тут удавалось иногда раскопать обсосанные рыбьи кости, куски перепрелой кожи, иссохшие мослы, кое-как еще пригодные в пищу. Но каждый кусок приходилось брать с бою, на все стороны отбиваясь от собиравшихся на свалку псов-бродяг. К счастью для Карабаша, все это были такие же, как он, обессиленные голодом и болезнями псы, и ни один из них не мог сравняться с ним ни ростом, ни смелостью. Не раз он ловил на себе их жадные, нетерпеливые взгляды, когда где-нибудь в укромном уголке зализывал свою рану. В рану попала грязь, плечо распухло и болело. Псы-бродяги видели, что Карабаш болен, и ждали только часа, когда он совсем обессилит, чтобы наброситься на него и разорвать.
Раз на свалку пришел, громыхая цепью Бандит. Карабаш увидал его первый, скользнул за кучу мусора и побежал. Ему показалось, что Бандит кинулся за ним.
Никогда еще Карабаш не испытывал такого страха. Ни разу не оглянувшись, он добежал до ближайшего дома, свернул в улицу — и стал кружить по городу, стараясь запутать свои следы. Он хорошо знал, что не справится с Бандитом. Он знал теперь то, о чем смутно догадывался Садрейка: знал, какой талисман защищал Бандита от смерти. Бандиту можно было искусать все тело, но это — не смертельные раны. Смертельную рану противнику собаки наносят в горло. А горло-то и было защищено у Бандита его талисманом — обрывком толстой железной цепи, против которой бессильны самые крепкие зубы.
Карабаш бежал и бежал, пока не выбился из сил.
Он провел эту ночь на краю города.
Утром он принялся разыскивать себе пищу. Скоро он увидел высокий плетень на яру, одинокую избушку за ним — и смело вошел в калитку, отогнав залаявшую на него собачонку. На дворе он сразу почувствовал себя, как дома.
Хозяева спали еще. Он нашел под крыльцом плошку с остатками чьей-то еды, съел их и спокойно разлегся на крыльце.
Хозяйская собачонка прыгала кругом него и заливалась возмущенным лаем: как смел этот чужой пес ворваться в ее владения и съесть ее обед! Послышалась возня в избе. Дверь открылась, — и Карабаш с радостным визгом кинулся на грудь показавшейся на пороге женщины.
Женщина взвизгнула, и дверь захлопнулась. Пес был оглушен и перепуган не меньше хозяйки: ведь это была совсем не та женщина, которую он ждал увидеть. Та была худая и бледная, эта — краснощекая, толстая, и от нее не пахло сырым запахом стирки.
Но Карабаш не ушел. Он остался ждать, когда выйдут настоящие хозяева дома. Он бегал по двору, обнюхивал землю и постройки, — искал запах маленьких детских следов, пока не открылось окно и рука толстухи не плеснула в него кипятком. Как огнем ожгло ему задние ноги, и он закружился на месте, стараясь лизнуть их языком.
— Завертелся! Не любишь! — кричала толстуха из окна. — Другой раз не придешь!
Но Карабаш и не отходил далеко от знакомой избушки. Какая-то сила притягивала его сюда и преодолевала в нем страх. Как только ему удавалось немного утолить голод, он бежал к высокому плетню на яру и все нюхал, нюхал землю.
Тех следов, что искал, он не находил. Только раз он почуял в заросшей бурьяном канаве памятный ему запах. Он кинулся в траву — и вытащил тряпичную куклу. Скуля и подвывая, пес долго лизал ее и легонько, ласково теребил зубами, пока ветхие, истлевшие от сырости тряпки не расползлись по ниточкам.
Гонимый тоской и голодом, он снова пробрался к знакомой избе. Хозяйская собачонка не выдала его своим противным лаем: она куда-то отлучилась со двора.
На открытом окне стояла тарелка. От нее шел пар, и валил такой вкусный запах, что у голодного пса свело кишки. Хозяйка гремела чем-то у плиты.
Карабаш подкрался к окну, одной здоровой передней лапой оттолкнулся от земли — и зубами схватил кусок жареного мяса.
Треск опрокинутой тарелки слился с криком хозяйки. Пес отпрянул. Но раньше чем он успел доковылять до калитки, на ходу заглатывая добычу, толстая женщина выскочила и погналась за ним, размахивая ухватом.
Карабаш выбежал на улицу, но не успел пробежать и десяти шагов, как разом остановился: погромыхивая цепью, шел ему навстречу Бандит.
Псы заметили друг друга одновременно. Бандит кинулся вперед. Карабаш повернул — и ткнулся прямо в ноги настигавшей его женщине. Толстуха взвизгнула и во весь рост растянулась на земле, чуть не задавив собой пса. Карабаш метнулся во двор. Бандит показался в раскрытой настежь калитке. Тогда Карабаш разбежался и прыгнул через плетень.
Плетень стоял на самом краю яра. Яр был высок и крут. Внизу бежала река.
Карабаш ударился боком обо что-то твердое, подскочил — и пошел чесать по круче спиной, грудью, боками, пока не докатился до самого низу.
Вода всплеснула у него над головой, и он не слышал, как лаял наверху Бандит.
Глава IV
Встреча
Шел месяц за месяцем. На базаре давно забыли Карабаша. Садрейка видел еще две драки Бандита и разгадал наконец тайну его побед. Он собрал товарищей и сообщил им, что завтра доставит такого зверя, который в два счета уложит Бандита.
Ночью выпал снег — уже не первый в тот год.
Утром Садрейка явился с большим мешком за спиной. В мешке что-то ворочалось и сердито урчало. Мальчишки старались разгадать, кого принес Садрейка, но тот отмалчивался.
Пошли за Бандитом. Как только пес показался, Садрейка развязал мешок на середине площади и вытряс из него зверя прямо в снег.
Зверем оказался большой сибирский кот с широкими лапами, густой бурой шерстью и злыми зелеными глазами. Упав в снег, он сейчас же вскочил на лапы, отряхнулся, зажмурился — снег ослепительно искрился на солнце — и поднял хвост трубой.
Мальчишки смеялись: хоть и велик кот, но куда ему до Бандита! Садрейка молчал: у него был свой расчет. Только бы стравить пса с котом — кот не станет кидаться врагу на горло, а выцарапает ему глаза.
Но стравливать Бандита с котом не пришлось: Бандит сам кинулся на него. Кот широкими прыжками пустился от него через площадь. Успей он достичь ближней лавки — и псу не достать его.
Бандит помчался наперерез. Услыхав, что пес догоняет его, кот остановился, повернулся и выгнул спину.
И вдруг пес на всем бегу свернул. Через мгновение кот и Бандит мчались в разные стороны.
Там, куда несся Бандит, одна за другой вышли из-за лавочек две крупные серые овчарки. Бандит бросил кота, чтобы расправиться с ними.
Передняя овчарка остановилась и спокойно оглянулась на свою подругу, словно не замечая, какое чудовище на них мчится.
— Карабаш! — пронзительно крикнул Садрейка.
Ошибки быть не могло: у передней овчарки голова была точно в саже вымазанная.
Бандит был уже близко. Карабаш сморщил верхнюю губу и молча показал зубы. Густая шерсть у него на загривке поднялась, и он весь сразу точно вырос.
Бандит ринулся на него — грудью сшибить с ног. Но Карабаш легко отскочил, и Бандит скользнул мимо него по снегу на вытянутых лапах.
Бандит был дворнягой и дрался как дворняга: вернувшись, он вскинулся и пал врагу на спину передними ногами. Карабаш неожиданно припал к земле — передние ноги противника скользнули ему по спине, — и снова выпрямился. Бандит кубарем полетел в снег, все четыре ноги его мелькнули в воздухе.
В тот же миг Карабаш быстро и точно полоснул его зубами по левой задней. Мальчишки вздрогнули от страшного воя Бандита.
Когда Бандиту удалось подняться, он не мог уже продолжать драку: сухожилия на его ноге были перерезаны, как ножом.
Карабаш не стал его преследовать.
Садрейка от восторга орал во весь голос. Скоро к нему присоединилась вся толпа мальчишек: теперь Карабаш стал их общим любимцем.
Вторая овчарка, не принимавшая участия в драке, подошла к Карабашу и ласково положила свою острую морду ему на спину. Шерсть на загривке волкодава опустилась.
* * *
Кто победил вожака, тот сам занимает его место. Так исстари повелось у волков, так водится и у сбившихся в стаи собак.
После победы над Бандитом, Карабаш по праву стал вожаком базарной стаи.
Бандит не показывался больше на базаре. Он стал псом-бродягой. Хоть и хромой, он был еще так страшен, что от него разбегался весь собачий сброд, промышлявший на помойках и свалках. Во всем городе он боялся одного Карабаша.
Карабаша боялись все, даже люди. Самый отчаянный из беспризорников — Садрейка, и тот не решался подходить к нему близко. Карабаш не лаял, не ворчал, только молча показывал зубы — и от него отскакивали все.
Он одичал за те несколько месяцев, что его не было в городе. Вот что случилось с ним после падения с яра.
Вынырнув, он заработал ногами и поплыл. Ему удалось переплыть широкую реку.
Нарыв на его плече лопнул еще во время прыжка через плетень. Чистые волны реки омыли рану. На той стороне реки он скоро нашел себе пищу: мышей, карбышей, зайцев, птичьи гнезда.
Он остался жить в степи. Тут быстро проснулись все врожденные его способности, дремавшие в городе. У него оказалось прекрасное чутье. Он очень скоро научился находить норки мышей и карбышей, скрадывать дичь против ветра, неслышно подкрадываться, распутывать хитрые петли зайцев.
В степи ему не раз пришлось драться с овчарками, охранявшими стада. Это у них он перенял прием, который помог ему победить Бандита: защищая свое горло, припасть мордой к земле и снова вскочить на лапы, когда противник этого меньше всего ожидает.
Охота отучила его лаять зря и без толку, колотить хвостом по траве и кустам: это только распугивало дичь. Заряд дроби, полученный им от случайно встреченного охотника, окончательно убедил его, что люди ему — враги. И уж он не задумался бы теперь перервать глотку тому, кто протянул бы руку к нему или к его добыче.
Не боялся он теперь и серого врага — волка: с двумя пришлось ему встретиться в разное время в степи, и обоих он одолел. Одичалый, он сам теперь стал похож на матерого волка и страшен стал людям как волк.
Любил он теперь на всем свете одну только свою серую подругу — овчарку.
Однажды, когда он только что догнал и задушил зайца, она выползла из кустов тощая, вся исполосованная плетьми. Голодными глазами она впилась в убитого зайца и униженно виляла хвостом. Карабаш бросился было на нее, но она опрокинулась на спину, выкинула сигнал — «сдаюсь!»
Он не был голоден и скоро подпустил ее к зайцу. Поев, она пошла за Карабашем, и больше уже они не расставались: вдвоем охотиться оказалось удобней.
Потом подошла зима. Птиц стало мало, мыши скрылись под землю, трава полегла и покрылась снегом. Добывать пищу охотой стало трудно. Вместе с подругой Карабаш перешел реку по льду и вернулся на базар.
Тут они вырыли себе нору, жилось им сытно. И непонятно, с какой тоски в лунные зимние ночи, Карабаш выходил на площадь, поднимал к небу черную морду и выл протяжно и жалобно. Чем-то отличался его вой от жуткого волчьего воя. Была ли в нем тоска по снежным просторам степей? Или тоскливое воспоминание о человеке-хозяине, о нежных детских ручках, когда-то гладивших его лохматую голову, когда сам он был еще веселым маленьким щенком?
* * *
Уже началась весна, когда новое событие опять на новый лад повернуло спокойную жизнь Карабаша.
У серой подруги его родились щенята. Их было пятеро. Мать грела их в норе, почти из нее не вылезая, и никого, даже Карабаша, не подпускала к детям. Карабашу приходилось теперь доставать пищу и для себя и для нее. Первое, что ему удавалось добыть, он всегда приносил ей, клал у входа в нору и тогда только бежал промыслить что-нибудь и себе на обед.
Воровать он не воровал, но когда однажды тучный торговец попробовал палкой отбить у него упавший с прилавка крендель, Карабаш зубами вырвал у него палку из рук и так рявкнул на торговца, что тот от страха едва ноги унес.
Скоро после этого на глазах того же торговца случилось неожиданное происшествие.
К лавке его подошла девчонка-нищенка. Она протянула руку и сказала:
— Толстый, дай хлебца?
Торговцу не понравилось, как она просила: он привык, чтобы ему кланялись и вымаливали униженно.
— Развелось тут вас! — крикнул он зычно. — Пшла вон, воровка!
— Я у тебя воровала? — задиристо огрызнулась девочка. — Жалко кусочка? Вон у тебя сколько калача.
— Есть, да не про твою честь! Проходи, проходи, рвань! Я вот тебе!..
— Обожди, толстопузый! — отскакивая, пригрозила девчонка. — Умрешь — черви тебя съедят!
— Ах, ты!.. — начал было разозленный торговец, но осекся: заметил пробегавшего мимо Карабаша. В голове торговца мелькнула злая мысль. Он схватил со стойки кусок калача и кинул его псу.
— На вот! Видала: псу дам, а ты слюни глотай!
Калач упал перед носом Карабаша.
Одним прыжком девочка была рядом и как крикнет:
— Не смей!
Волкодав, уже разинувший было пасть, так и сел на задние ноги. Страшные зубы его щёлкнули в пустом воздухе.
Девочка протянула руку и подняла калач.
— А ты видал, жадюга: пес-то добрей тебя! — крикнула она оторопевшему от удивления торговцу. Он никак не мог понять, почему грозный волкодав не оторвет у девчонки свою добычу вместе с пальцами. Наклонив голову набок, по-щенячьи опустив одно ухо, пес всем своим видом выражал растерянность и смущение.
Девочка внимательно на него посмотрела, оторвала от калача кусочек, кинула псу и крикнула:
— Бери!
Карабаш сорвался с места и схватил кусочек.
— Ты — мой щенуша! — уверенно сказала нищенка и смело положила ему руку на голову.
Громадный пес вдруг поднялся на задние лапы, передними пал ей на плечи и, взвизгнув, лизнул в лицо.
Так нечаянно Карабаш нашел свою хозяйку.