Леля, вежливо сдерживая бешенство, спросила — какая разница?

— Я бедная пенсионерка! Мне воздуху не хватает! Это ж целых тридцать сантиметров! А некоторые тут книжки пишут! — взвыла пожарная сирена.

Меж тем строительство сарайчика новой конструкции, как и перестройка крыши, требовала дополнительных финансовых вливаний. Братья таджики по-человечески Лелю, конечно, одобряли, но переделывать за просто так все равно не соглашались.

А может, Валентина просто думала, что за книжки деньги платят?

Леля, наконец, поехала принимать работу — в итоге оказалось, что всю неделю Валентина изводила таджиков с упорством маньячки. Однако существует в природе некий гомеостазис, а на каждый минус свой плюс. Застенчивый тщедушный Мустафа, прослышав кое-что от Федора, признался Леле, что тоже стишки пописывает, а в далеком покинутом Таджикистане их даже на музыку кладут. Последний свой опус он изложил на очень плохом русском — но Леля поняла, что написано в лучших традициях фарси — о соловье, вместе с которым бедный гастарбайтер оплакивает утраченную родину. Переживал, что один русский друг даже взялся переводить, да вот не справился с редифами — специфики ирано-таджикской не знал. Леля надула щеки и выдала пулеметную очередь знакомых имен — Руми, Джами, Хафиз.

Мустафа услышал и возрадовался. Спросил, знает ли современных. Она напряглась и вспомнила — подруга как-то водила ее на вечер Гульбахор Сафиевой, когда сборник ее переводила. Сафиева запомнилась сердитыми сросшимися бровями и решительным обликом раскрепощенной женщины Востока. В одном стихотворении даже пылко клялась спалить собственный дом, раз уж он перестал нравиться любимому мужчине. В общем, если и феминизм, то какой-то не западный, с ущербом для себя. Леля, например, не стала бы жечь дачу, хоть она и не нравится Максиму.

Мустафа тем временем ликовал, его смуглое личико аж ходило ходуном — Сафиева оказалась то ли соседкой его матери, то ли что-то в этом духе.

— Ооо, какой жэнсчин! Жалко, мнэ такой не достался!

Понятно, что Леля тут же обещалась Мустафу по-братски перевести — с редифами, розами и соловьями, и вообще как положено.

А за это шкафчик, который она целых два года не могла запихать в свою мансарду, поскольку в дверь не проходил, был втащен туда через окно на веревке за три минуты!

До чего же весело, когда в жизни все рифмуется!

А потом Леля с Саидом, пока он вагонку прибивал, беседовали о пережитках зороастризма в суннитском варианте ислама. Вполне культурное времяпрепровождение.

Но тут Максим неожиданно нагрянул, да еще и гостью привез. Гостья оказалась симпатичной поэтессой Сонечкой. Оба были крайне оживлены и обсуждали особенности просодии актуальных текстов. Белая маечка открывала хрупкие плечи и трогательно торчащие позвонки. Завитушка на шее напоминала дочкину.

На Лелю они мало обращали внимания — общались взахлеб, а она тихо подавала тарелки, как те, в кишлаке, в вечной тени на женской половине. Краем уха слушала разговор, пытаясь угадать, скоро ли умная филологическая речь традиционно дойдет до Фрейда, Дерриды и Лакана. Впрочем, гости добрались только до агностицизма, а потом достали фотоаппараты и умчались в поля, луга и холмы — увековечивать друг друга на фоне плакучих ив, иван-чая и декоративной мельницы с частоколом, куда для колорита кто-то насадил лошадиный череп.

Ехидный Саид, грузно опершись на забор, глядел им вслед, приставив руку козырьком — хотел орлиными глазами удостовериться, что глава семьи вдали уже обнимает поэтессу за гибкую талию.

Когда нагулявшийся Максим прикорнул на диванчике и тут же сладко засопел, Леля с поэтессой, обставившись банками пива, еще долго сидели у ночного пруда. Она была милой девочкой, эта Сонечка, даже несколько романтичной — ей нравились отраженные звезды, дрейфующее по воде яблоко штрифель и фарфорово-белые розы в темноте. Сокрушалась только, что любить природу сейчас несовременно. Литературные нравы нынче суровы — попробуй, вставь соловья в стихи!

— Или розу… — машинально добавила Леля.

— Ну да, или розу! — обрадовалась Сонечка. — Просто махровый штамп!

Еще ей нравилась тишина. Правда, она созналась, что почему-то не может вынести ее больше суток.

Насчет своего появления здесь она даже не комплексовала. Видимо, разыгрывала на шахматной доске свою многоходовку — Леля в качестве фигуры там просто не присутствовала.

Светились во мраке две оранжевых сигаретных точки. Одна дрожала, другая нет.

— Да вы не переживайте! — объясняла нежная барышня. — Это мимолетная влюбленность. И вы же понимаете, что одно — жизнь, а другое — литература. Мне надо, чтобы Максим Андреевич меня в свой обзор вставил. А то облом: мне уже двадцать пять — и никакого литературного имени. А вам я завидую, честно — каждый день с таким человеком общаться! И потом, в вашем возрасте — реагировать на такие мелочи? Жена — это ведь совсем другой статус!

Леля вздыхала. В двадцать пять откуда знаешь, что возраста не бывает. Внутреннего, по крайней мере. А про статус жены — тем более.

Они допили пиво, и Сонечка оживилась:

— Хотите маленький праздник? Я вам должна кое-что подарить. Вы такая замечательная! В дом, идемте в дом!

Там она достала из рюкзачка лист с фосфоресцирующими наклейками и самолично налепила на косой потолок мансарды звезды и большую круглую луну. Прямо над Лелиной кроватью.

Утром гости уехали.

Солнце было почти южным, небо синим, но Леля чувствовала себя тускло, как опальная королева. Королеву должно играть окружение — а окружения не было. Покинутость можно преодолеть, лишь погрузившись в анестезию неотложных дел. Она вытащила на газон желтый пластмассовый тазик и взбила в нем мыльную пену. Стирка тоже бывает приятной, когда возишься в жаркий день с водой. Подтянуть шланг, вылить, налить, прополоскать, развесить. Максимова клетчатая рубашка захлопала парусом на ветру — стало веселее. Кинуть в рот клубничину, прямо с грядки. Вспомнилась почему-то строчка из Алана Милна: «Королева в спальне хлеб с вареньем ест».

Через забор хитрыми узкими глазами смотрел Саид. Потом стал приближаться тихим кошачьим шагом. Обнял сзади за талию, когда она, вытянувшись на цыпочках, вешала простыню.

— Красавица! — сжал ее в железных объятиях. — Ну что, Ольга Петровна, даром пропадаешь? Я все видел! Хочешь узнать, какой кароший бывает восточный мужчин? Какой горячий?

— Ну, блин! — вырвалась она. — Тоже мне горный орел! Знаток зороастризма! Ты лучше скажи, почему у меня душ протекает, и опять в Валентинину сторону?

— Глупый какой жэншчин! — загоготал он. — Будешь со мной спать, никакой протечка не будет! Еще сам придешь!

Она сделала вид, что ничего не слышала. Могла бы по физии мокрым полотенцем, но стройка-то не закончилась еще.

Течение жизни временно не радовало. Газон был безнадежно затоптан и присыпан цементом. Упавший забор приделали криво. На розах паслись тли, а яблони сердито топорщили засохшие сучья. За забором то и дело возникала хитрая рожа Саида. Но с судьбой следовало побороться, абсурдную реальность преобразовать в литературное произведение — обсмеять, переформулировать, а потом выровнять крен. Опрыскивая кусты «Интавиром», Леля бормотала себе под нос:

И не то чтобы все сразу сгармонизировалось, но теперь Леля убедилась, что самый дешевый антидепрессант — это лимерик.

А Мустафа когда улыбался, то становился похож на смышленую обезьянку.

На этот раз появился с пилой и радостно объявил:

— Пришел твой сад чистить. Я агроном был, в обрезке толк понимал. Сама почему не обрезаешь? Дерево ласку любит.

Он возился полдня, и от яблонь осталась половина. Спилы аккуратно замазал по-азиатски глиной, отмахнувшись от предложенного садового вара. Сухих стволов не было жалко, но обрубки торчали как-то слишком уж инфернально. У любимой антоновки из трех стволов остался один.

— Не волнуйс, твой дэрево живой будет! — успокаивал Мустафа.

— Сколько я вам должна? — спросила Леля.

— Не мне! — заволновался экс-агроном. — Дэньги Саиду, сам решит. Не имею права, это он бригадир.

— Ну, дурни! — ликовала из-за парника Валентина, делясь радостью с Федором. — Он ей яблони обрезал по-таджикски, а в нашем климате такое не пройдет! Все засохнет! А глину наши осенние дожди размоют! И даже цену не зная, идиотка, согласилась! А еще книжки пишет!

В конце вечерней улицы показалась энергичная фигура, взметающая пыль цыганской юбкой, — за плечами мешок и гитара, в руке что-то вроде посоха. Леля заподозрила, что гостья к ней. Так и есть — Петрова, кто ж еще!

С Петровой они познакомились сто лет назад, еще в университетской литстудии. Та писала причудливо — по-мужски резко, но по-женски эмоционально. Крепко писала, но оставалась в литературе маргиналкой — хорошего поэта «назначает» референтная группа, то есть поэтическая общественность. Нынешней общественности не нравились серьезные тексты — стало быть, прижизненная слава подруге не светила, но она и не огорчалась особо. Энергия в ней кипела десятикратная — общаться подолгу было бы слишком горячо. Подолгу, впрочем, никогда и не получалось — она могла исчезнуть с горизонта на несколько лет, чтобы вдруг материализоваться в самый неожиданный момент. Как сейчас.

— Привет! — несентиментально пробасила Петрова, сбросила рюкзак на ступеньки и уселась рядом. Красота ее была бесспорной, но какой-то мифологической — богиня-мать или, в крайнем случае, валькирия. Сочетание монументальности с пассионарностью отпугивало мужчин, которые вокруг Петровой менялись постоянно, иногда даже оставляя ей на память детишек — их в сумме образовалось трое. Впрочем, чада уже выросли и материнского присутствия не требовали. Леля смотрела на нее с явным удовольствием — это был прекрасный в своей завершенности образ, включая грациозную шею, тяжелые крестьянские руки и изящные ремешковые сандалии сорок первого размера.

— Это тебе! Нашла по дороге. Пригодится в хозяйстве, — протянула Петрова посох, оказавшийся вполне еще крепким черенком от лопаты.

В рюкзаке приехали картошка, помидоры и бутылка водки. Везти на дачу картошку было совершенно нелогично, но очень своевременно — не у Валентины же одалживаться! Хозяйственная Петрова перевела дух, быстренько все почистила, сварила и нарезала — видимо, не терпелось скорее взять гитару. Стихи она исполняла душевно, на собственную музыку — весь Серебряный век, а заодно и некоторых друзей, включая Лелю.

Так и сидели — в летней кухне, над незапотевшими стаканчиками, потому что водка в дороге нагрелась, а охлаждать было некогда, и Петрова, то и дело прихлебывая, пела так вдохновенно, будто слушал ее весь Большой зал консерватории. Леля ценила в ней особую красоту творческих женщин, до которой дозревают только к пятидесяти, да и то не все — бездонные зрачки, разрозовевшиеся щеки, пряди, выбившиеся из тяжелого узла, серебряный браслет с черными камнями. Она была уже не здесь и уплывала в нездешность все дальше, чистый голос оттенял в знакомых строках множество тайных смыслов, но на Мандельштаме она все-таки дала петуха. Леля отцепила ее от балалайки и потащила в сумеречный сад. Цветы пахли одуряюще, как перед грозой.

— Классно тут у тебя! — удивилась, очнувшись, Петрова. — Ты все сама, что ли? Розы — это правильно, их аромат отгоняет враждебные субстанции, одолевающие слабых духом!

Она запуталась в юбке и чуть не упала. Розовый шип выдрал клок черного кружева, и оно теперь волочилось сзади, как хвост. Леля вспомнила чей-то давно слышанный рассказ о том, что у настоящих женщин есть подземные хвосты — и если так, то у Петровой он, вероятно, был длиной в морскую милю. Валькирия все-таки напилась, и дальнейшие речи ее сделались темны и непонятны. Ночевать в доме она наотрез отказалась, предпочтя топчан в кухне и старую телогрейку.

Ночью действительно пришла гроза, сменившись к утру моросящим дождем. С кустов и деревьев капало, вместо воздуха стоял сплошной туман. Петровой в кухне не было, лишь чисто вымытая посуда стояла на столе, накрытая свежим полотенцем. Рядом валялся пустой флакон — похоже, гостья спросонья мыла посуду Максимовым зубным эликсиром. Леля вспомнила про мобильник и набрала номер.

— Привет! — радостно заорала Петрова. — Я ушла за грибами и заблудилась!

— И где ты теперь? — заволновалась Леля.

— А я откуда знаю?! В лесу! Я два года не была в лесу! Мне так хорошо! — и связь отключилась.

Через два часа Петрову привел к калитке дачник с соседней улицы — промокшая до нитки валькирия набрела на него в чаще и бросилась на шею с просьбами о спасении. Да к тому же уговорила его завернуть в магазин. Теперь она была совершенно счастлива и тут же уселась чистить свои лисички.

К ночи подруга молча исчезла. Леля нашла ее на речке. Водная артерия с глупым названием Рожайка струила свои воды в полусотне шагов от калитки, слегка завихряясь у позеленевших мостков. На краю шаткой доски в темноте светилась широкобедрая статуя — Петрова любила купаться голой. Буйных подростков с пивом, облюбовавших этот укромный уголок для ночных посиделок, почему-то сегодня не было — видимо, мощная аура Петровой отталкивала все нежелательное. Статуя красиво, без единого всплеска, ушла в воду, вынырнула, облепленная мокрыми волосами, и устремилась на спине в серебристую мглу. Леля представила, что она могла бы плыть с гитарой, умостив ее на белом сияющем животе.

Вот так плыть — и петь миру свои песни. Песни особые, неслышные никому, но индуцирующие в природе несокрушимую витальность. Лягушьи головы с пупырчатыми глазами, похожими на уши, торчали бы из острых камышей, ловя живительные вибрации, а ночные птицы почтительно замолкали бы до утра. Вот она уже пропала из глаз, а Леля сидела и задумчиво бросала в воду камушки — бульк! бульк! — и каждый бульк вызывал тихое колыхание светящейся воды.