Утренний дребезжащий автобус тащился Ферганской долиной, потом резко свернул на юг, к Исфаре. Равнина сменилась горами, крутые черные купола врезались в розовое небо по обе стороны дороги, а там, впереди, виднелись горы еще выше и сияли совсем девственной белизной. Автобус был набит коричневыми восточными мужчинами в одеждах совершенно этнографических, а их блеющие козы, корзины и резкие незнакомые запахи казались параллельной реальностью. Через несколько часов тряски показался горный кишлак Варух. Автобус развернулся на крошечном пыльном пятачке, они вытащили рюкзаки и огляделись. Таджики стояли группками и смотрели тревожно, как на инопланетян. Женщины в наброшенных на головы сатиновых халатах, черных или темно-синих, прятали лица, лишь глаза блестели сквозь щелочки, словно в чадрах. Леля шагнула к стайке девочек, спросить дорогу к школе, те с визгом бросились врассыпную. Кишлак лепился на крутом склоне ущелья, внизу шумела река. В приземистом розовом бараке, стоящем среди прозрачного голого сада, приветливый директор-словесник с ленинградским образованием заглянул в их бумагу и выделил для ночлега пустой кабинет. Пахло мелом и тряпками, глобусы и плакаты с пестиками-тычинками выглядели утешительно знакомыми. Явился Гесиддин и торжественно пригласил на ужин в родительский дом.

Гостей принимали в большой комнате без мебели, на коврах музейного вида. Вокруг дастархана собрались все мужчины дома, от столетнего седого старца до годовалого ползунка. Женщин на мужскую половину не пускали — те лишь подавали в раскрытую дверь блюда с дымящимся пловом и восточными сладостями. Там мелькали узкие смуглые ладони и охваченные расшитыми манжетами запястья, а 

дальше — свободное струение шелка, шепот, смешки, смутное роение чужой жизни. Старец торжественно заговорил — возможно, это было молитвой, возможно, приветствием. Леле казалось, что она, проломив этажи времени, ухнула в средневековье — серебряные с насечкой кинжалы на поясах не только мужчин, но даже детей, медные кумганы с розовой водой, которую мальчики лили гостям на испачканные жиром руки, и струйки звенели о подставленные медные тазы. Заунывно ныли экзотические инструменты — дутар, рубоб? — и меднолицые персы, раскачиваясь, выводили гортанными голосами тысячелетние мелодии. Малыш ползал меж блюдами, дергал деда за длинную серебряную бороду — не бранили, только улыбались. Гез, ступая мягкими сапожками, оказался рядом, и Леля спросила — почему их, девушек, пустили в это мужское царство? Вы белые женщины, европейки — засмеялся он. Здесь, на своей территории, он казался совсем другим — закрытым, почти надменным. Взгляд стал жестче и хитрей — для чего он вообще привел их сюда? Как гостей из северных стран? Как экзотических зверушек, копирующих человека и этим вызывающих снисходительное умиление хозяев? Сласти были незнакомо приторными, мужчины курили что-то непривычное, сладкий дым стелился над столом, туманя воздух, минуты падали медленно и отчетливо, словно розовые капли в умывальный тазик. Голова кружилась от дурманного запаха, от чужой речи, от незнакомых ритуалов — как знать, следовало ли европейским женщинам отвечать старейшине или, напротив, скромно помалкивать? Их рассматривали с острым любопытством. Хотелось на воздух.

Когда они вернулись к школе, было почти темно. Словесник ждал на крыльце. Поинтересовался, какие еще у гостей желания — вот оно, восточное гостеприимство!

Всем хотелось спать, но неугомонная рыжекудрая Марта, как обычно, искала приключений. Стукнуло в башку сходить в турецкую баню, и отговорить ее от дурацкой затеи было невозможно. Словесник устал объяснять, что баня уже закрылась, и, сдавшись, нарисовал на бумажке дорогу, а сам отправился на поиски банщика. Отпускать девицу, даже такую бойкую, одну в средневековую ночь было бы неосмотрительным, друзья поручили Леле составить баламутке компанию. Она согласилась без особого желания, хотя смыть дорожную грязь было заманчиво. Пробираясь по пустым улочкам мимо темных дувалов, они нашли баню — восьмигранный мавзолей с куполом, освещенный тусклой лампочкой. Широколицый банщик был уже тут, кланялся, распахивал резные двери, показывал наполненный густым паром зал со сводчатым потолком и холодным фонтанчиком посередине, даже предложил помывочные услуги, впрочем, бурно отвергнутые, и остался ждать экзотических пташек в предбаннике, где у него, не исключено, даже была проделана дырочка для наблюдения. Леля, скинув брезентуху, растянулась на горячей мраморной скамье и почувствовала себя в восточной сказке.

Когда они, счастливые, разнеженные, с пылающими щеками, выползли из парной, банщик уже встречал их сухофруктами и сладкой водой.

— Русский дэвушка, прэкрасный дэвушка, ты красивий, как роза! — умоляюще сказал он Леле. — Пойдем, поковримся!

— Дурак, что ли? — обиделась она.

— У тэбя в Москва муж есть? Нэт муж? Тогда почему не хочишь? — он уже схватил ее за руку и тянул куда-то. Марта взглянула насмешливо, расстегнула свой армейский ремень с пряжкой и медленно стала наматывать на кулак.

— Ты что, бэшеный? Я так шутил! — замахал он на нее руками.

Потом долго стоял в освещенном проеме, цокал языком и смотрел вслед.

Ребята давно дрыхли, только словесник задумчиво сидел на ступеньках веранды, освещенных слабым светом из кабинета, — там шуршала Марта, раскатывая спальник. Леля пристроилась рядом с учителем.

— Знаешь нашу поэзию? — спросил он, будто они знакомы уже сто лет.

— Ага, Омар Хайям.

— Помнишь наизусть?

— Помню, — она прочла. Он ответил тем же самым, но на фарси. На фарси звучало красивее. Она почувствовала себя счастливой и прочла еще. Он опять отозвался, как эхо, подняв голову и будто выдыхая рубаи в ночное небо.

Свет из окна погас. Темнота стала абсолютной, острые крупные звезды стояли над головой.

— А Руми знаешь? Джалалиддина Руми? — спросил он.

Она и Руми знала. Случайно, конечно, — недавно вдруг купила в переходе метро «Ирано-таджикскую поэзию» и прониклась сладкими и пряными восточными узорами. Красавицы с газельими глазами. Соловьи и розы. Рифмы-редифы. Одни и те же образы, веками — и каждый раз по-разному.

Из-за острого зубчатого хребта показался серебряный край луны. Она медленно выплывала, заливая ледяным светом голые черные ветви сада. Гипнотическая луна. Холодный ветер дул из ущелья, внизу шумел поток. А они все читали и читали.

— Спасибо! — сказал учитель. — Я так рад. Это хорошо, понимать друг друга. Стихи — это всегда как на одном языке. Спокойной ночи. Фонарик мой возьми, а то на ребят наступишь.

Утром все спустились к бурливой реке. Кристальная вода подгрызала береговые острые льдинки. Все сияло и искрилось. Другой берег нависал черной теневой стеной. Окатанные голыши вспыхивали то кварцевыми прожилками, то слюдяными искрами, предвещая минералогические радости. Поднимаясь обратно козьей тропкой, они нагнали пару — молоденькая хрупкая красавица в гранатовом платье, со сросшимися персидскими бровями, несла в гору коромысло с двумя ведрами студеной воды, аккуратно вытанцовывая маленькими ичигами по камням и кочкам. Молодцеватый муж в выгоревшей солдатской форме пружинисто конвоировал сзади и нетерпеливо понукал ее, как понукают вьючное животное. Леля поймала любопытный взгляд горянки, но резкий оклик мужчины прозвучал ударом хлыста, и та поспешно отвернула голову, пряча газельи глаза от чужаков.

Днем они ушли в горы, ориентируясь по карте, дополненной крестиками — учитель отметил летние хижины пастухов в качестве мест возможного ночлега, хотя сам совершенно не одобрял авантюрного предприятия. Местные жители зимой в заснеженные отроги не ходили.

Зачем судьба подкинула ей эту поездку, стало ясно только потом. Дело было не только в роскошных выходах мусковитовых жил, где увесистые шестигранные призмы слюды расщеплялись на тонкие золотые пластины, и не в диковатом азарте игры в басмачей, когда было так весело потрясать мелкашками, беспечно гоняя друг друга по сугробам на фоне каких-то саманных развалин. Хотя ведь и то были не простые радости тела — юное жизнелюбие, но не эгоистичное, а вполне разомкнутое на окружающий мир. Их прошибали восторгом экзотические артефакты, найденные в пустых хижинах, — осколок керамики с пронзительно-бирюзовой глазурью, ветхий листок бумаги с арабской вязью — похоже, из Корана, что добавляло таинственности.

Счастье прибывало с каждым днем и обещало некий экстремум — он и случился, когда она оказалась ночью одна в горной долине, как бы вынеся за скобки спящих в палатке друзей. Дотлевающий костер обдавал запахом едкого дыма — пахли, сгорая, ветки арчи, древесины, скрученной такими железными узлами, что звенела, не поддаваясь топорику.

Пейзаж был лаконичным и неземным. Крутые снежные склоны, освещенные луной, сияли как бы изнутри и уходили вдаль мерцающим коридором, еще ярче светился наст на земле. Черными были только угольные тени скал и кустарников, а еще, собственно, небо — но белые горы вздымались так круто, что неба оставалось совсем немного. Мир состоял из света, а она находилась в самом средоточии света, в его фокусе. Он был чистым и ясным, но совершенно холодным. Именно таким, каким нужно, чтобы понять соотношение масштабов — вечности и себя. И в этом честном понимании не было ничего страшного. Мироздание говорило с ней на своем языке. Человек должен пережить такое, хотя бы раз в жизни. И лучше — раньше.

Когда луна заползла за хребет, пейзаж стал другим, жемчужно-серым, призрачным. Зато звезды укрупнились и придвинулись ближе. Леля так и лежала на снегу, глядя им навстречу, пока не продрогла.

Но это было давно, и уже не осталось той большой страны, ее прозрачных границ и бывшего гостеприимства. Подобно землетрясениям, терзали ее неведомые судороги, газеты писали, что таджикские кланы режут друг друга, тамошние русские спасались, бросая имущество и родные могилы, вытеснялись огненной лавой, чужой культурой, отвердевающей на глазах. Как жаль, магазин «Таджикистан» на Тверской закрылся, и теперь уже нельзя было купить экзотической дешевенькой парварды или виноградного сахара, чтобы сосать потом с чаем на кухне, вспоминая Гесиддинов пир. Зато с востока началось тихое нашествие: смуглые мигранты постепенно осваивали Москву — сначала робкие, в зашмыганных ватных халатах, с печальными глазами и выводками детишек, потом переодевшиеся в яркие нейлоновые жилетки дворников и дорожных рабочих, но выглядевшие теперь куда более молодо и бойко.

Хитрец Саид устроился с комфортом, «подженившись» на вдовушке и поселившись на ее даче, хотя дома у него осталась семья, а то и не одна. Выписав к себе на лето братьев и племянников, он собрал мобильную бригаду, которая шабашила за небольшие деньги. Лелю это почти устраивало. Почти — потому что, игнорируя реальность, она договорилась с Саидом на сумму, раза в полтора превышающую финансовые возможности. Он все-таки уболтал ее, называя красавицей и тыча в нос допотопный калькулятор с рядами цифр.

Наверное, я аферистка — думала она, в то время как шестеро вежливых восточных юношей уже носились по участку — ломали, рыли и прокладывали трубы. Самосвал привез кучу гравия, высыпал на обочину — рухнул забор.

— Починим, королева! — смеялся Саид всеми ровными искусственными зубами.

Смуглый строитель, похожий на персидского принца со средневековой миниатюры, строил глазки и сообщал, что его имя — Бахрам. Леля же в ответ признавалась, что когда-то бывала в кишлаке Варух.

— Землячка! — таял персидский принц.

Леля саркастически смотрела на его длинные ресницы, растянутые штаны с красными лампасами и подвязанные веревочкой вьетнамки. Что-то они скажут, когда выяснится, что денег не хватит…

Ликвидировать финансовую дыру помогла еще одна подруга. Леля нанялась к ней в издательство — срочно отредактировать детектив про исламских террористов. Террористы распространялись по миру с въедливостью и упорством плесени, забиваясь в каждую дыру и маскируясь под честных людей. Самую кровавую расчлененку автор приберег к концу — от этих страниц даже несколько затошнило. Ночной сон Лели был нервным и рваным, в нем повторялся не столько сюжет, сколько тошнотворные детали, а у приснившегося террориста оказалось бронзовое лицо Саида.

С происками агентов бен Ладена было покончено в полмесяца, дальше Леля подрядилась редактировать триллер. Триллер оказался еще более дурацким и подписан был «Нила Сорская», хотя методом дедукции Леля определила, что сочинял ужасы автор, а не авторица. Укрылся, гад, за женским псевдонимом! Хорошо, а то за женщин было бы обидно! Как догадалась? Очень просто — в третьей главе герой якобы случайно убивает жену, а потом по-мужски сладострастно закапывает за забором дачного участка. Дочку он ненароком прикончил в пятой. Леля порадовалась, что ее семейная жизнь еще вполне позитивна — подумаешь, не обращают внимания — радуйся тому, что пока не закопали!

Радоваться можно было еще и появлению финансового просвета. Ну, если не хватит мани-мани чуть-чуть и от отделочных работ таджики откажутся, останется душ некрашеным. И тоже хорошо — снова будем играть в Тома Сойера: купим олифы, кисточек и гостей наприглашаем — пусть красят. Эй, кто там в очередь? Нет очереди? Жалко…

Война с Валентиной вышла на новый эволюционный виток.

Стройка велась без Лели — та не могла отлучиться от монитора, сражаясь с шедевром Нилы Сорской. Сроки поджимали, корявый текст приходилось практически переписывать. Рабочим велела все делать на их усмотрение.

Рано утром ее разбудил телефонный звонок, и в трубке раздался крик Валентины. Сквозь вопли, проклятия и помехи удалось разобрать, что фурии не нравится уклон крыши нового душа — в сторону ее территории, хотя до границы оставался целый метр. Было ультимативно приказано бросить работу и ехать разбираться.

— Не поеду! — сказала Леля железобетонно.

— Тогда я вам тут все сломаю и сожгу! — завизжала Валентина.

Леле было скучно ссориться, поэтому она миролюбиво предложила наклонить крышу туда, куда соседке хочется. Таджики посмеялись, но переделали. Видимо, это было тактической ошибкой — теперь поборница справедливости вошла во вкус, поэтому следующий скандал был еще громче. Телефонная трубка прямо раскалялась в руке. Леля обычно стоически переносила, когда малоинтересные тетки обзывали ее сволочью и идиоткой, но вот чего уши совершенно не выносили, так это высокочастотных воплей, переходящих в ультразвук. Да в чем дело-то? А в том, что Станиславов сарайчик для сельхозинвентаря смогли отодвинуть от Валентининой границы не на метр, как она требует, а всего на семьдесят сантиметров — иначе не будет открываться дверь. А Валентине хочется на метр! А его тогда надо разбирать и собирать заново!