История Ривки Беркович.

Деятельность Антирелигиозной комиссии.

Благословение раввина.

Отправление поезда

Рука Володи была удивительно теплой. Он с силой сжимал пальцы Тани, и это тепло исцеляло все ее раны. А глаза Володи как бальзам действовали на нее.

Он сидел рядом и держал ее за руку. С такой же теплотой, нежностью и заботой, как когда-то давно. И больше в целом мире ничего не было — ни больничных стен, ни боли, ничего, кроме этого пугливого счастья, которого Таня боялась гораздо сильней, чем смерть и боль.

По бледному, изменившемуся лицу Сосновского было видно, как переживает он за нее. А Таня испытывала такие странные чувства, что испугалась — впервые в жизни. Чего же испугалась, не понимала сама.

А потому, чтобы вернуться на привычную почву, Таня отстранилась, отняла свою руку и принялась говорить.

— Ривка Беркович безуспешно пыталась подражать своему отцу. Она даже вообразила, что в нее вселился диббук. Она объясняла это так потому, что стремительно и непоправимо стала изменяться ее личность. Возможно, это было психическое заболевание, и ее отец об этом знал. Скорей всего, именно поэтому он отказывался посвящать Ривку во все эти каббалистические книги, догадываясь, какое влияние окажет вся эта мистика на ее больной, нестабильный и неокрепший разум. Возможно, он был по-своему мудрым человеком. Он хотел для своей дочери простого человеческого счастья — выдать ее замуж, сделать так, чтобы у нее была семья. Выбрал Наума Нудельмана — человека из хорошей семьи. Но не тут-то было. Ривка была не тем человеком, которого можно было уговорить либо принудить. Она возненавидела отца потому, что боготворила его до полусмерти. Когда ее состояние стало изменяться, Ривка решила, что в нее вселился диббук, дух отца.

Каждый человек по-своему зависим от родителей. Но умнеет лишь тот, кто умеет перешагнуть этот рубеж — от зависимости к спокойной любви. Ривка не смогла. Но не собиралась понимать, что сама виновата в чем-то. Поэтому винила диббука — и, как доказательство самой себе, раскрошила зеркала в квартире Сандольского.

Такая полная зависимость от отца, который давно умер, и умер очень трагически, что тоже повредило ее рассудок, придало ей сил бороться. Ей не нравилось, что она все время думает об отце, поэтому она решила изгнать диббука с помощью каббалистического ритуала.

Ривка вспомнила о меноре. Сначала менора принадлежала ее отцу. Она помнила, что отец рассказывал об этой меноре. Но помнила и другое — тот, кто проведет ритуал, прервет связь со своим родом. Именно этого хотела Ривка. Кстати, на мысль поискать человека, у которого нелады с семьей, меня подтолкнуло как раз это толкование легенды. — Таня замолчала. По всему было видно, что она устала. Но, собравшись с силами, Таня продолжила:

— У меноры было еще одно свойство — ей приписывали способность воскрешать мертвых. Именно об этом думал Аарон Нудельман, когда забрал ее во дворе Еврейской больницы. Во дворе сваливали вещи семей, пострадавших от еврейского погрома, и менора Хаима Берковича была там.

Из Еврейской больницы менору забрал именно Аарон Нудельман. Как и все евреи, не пострадавшие в погроме, он прибежал в больницу, чтобы узнать о судьбе друзей. Находясь в больнице, Ривка видела, как Нудельман узнал менору и забрал ее себе, но помешать не смогла.

Почему Нудельман так хотел эту менору? Чтобы узнать заклинание и воскресить своего сына Наума, которого убила Ривка. Да, именно так она избавилась от ненавистной свадьбы. По ее наущению Грабарь, давний любовник Ривки, и его друг напали на Наума и задушили его.

Это, кстати, тоже натолкнуло меня на определенные мысли. В библиотеке синагоги, когда я рылась в поиске древних книг, я нашла информацию в старой газете, там была подборка. Речь шла о смерти Наума Нудельмана. Он был не зарезан, а задушен! В точности так, как много лет спустя его отец.

Но менора не воскрешала мертвых. Потратив годы, Аарон убедился в этом. Когда Нудельман стал изучать дальше, он понял, что менора — это зло. Она несет в себе алчность, злость, словно подселяет диббука в злую душу живого человека. Он собирался избавиться от нее, но не успел. На пути Аарона Нудельмана появился Валентин Сандольский.

— А он тут при чем? — удивился Володя.

— Спецзаданием Сандольского, его секретной миссией было отбирание ценностей у церквей и других религиозных организаций. Делалось это в рамках борьбы с религией, в рамках антирелигиозной комиссии. К этой комиссии и был прикреплен Сандольский. Он явился в библиотеку синагоги, увидел менору и потребовал отдать ее. Но Нудельман не отдал. Между ними возник конфликт. Ночью тайком Сандольский, либо кто-то из его дружков, вломились в библиотеку, отобрали менору, а чтобы запугать Нудельмана, облили стены кровью.

Нудельман сразу понял, кто украл менору. Он собирал информацию о своем противнике. Сандольский был женат на разбогатевшей крестьянке. Родители его сельской жены держали ферму в деревне, в Одесской области, хоть сами жили в Киеве. Там же была бойня. Сандольский взял кровь оттуда. Зачем он это сделал? Чтобы испугать, чтобы Нудельман не болтал.

Дело в том, что Сандольский не собирался делиться менорой с большевистским начальством. Он хотел умыкнуть ее себе. О своем враге Нудельман узнал еще одну вещь. Бабник Сандольский увлекся проституткой из заведения мадам Зои, по кличке Свету- лик. Светулику было 23 года, а Сандольскому — 45. Для человека без мозга, каким был Сандольский, только это имело значение, — усмехнулась Таня.

— Такая разница в возрасте и в положении… Плебейство! — вырвалось у Володи. Это был тот редкий случай, когда Таня была почти полностью согласна с Володей.

— Так как камни ничего не стоили, а ценным было только белое золото, Сандольский вынул камни. Один даже отдал Светулику. Девушка была страшно глупа и решила, что это драгоценность. Другой камень нашел в квартире Сандольского Нудельман, когда во время отъезда чекиста в Киев вломился к нему. Но меноры не нашел. Старик Нудельман не был профессиональным вором, и он не знал, как искать.

А на след Нудельмана уже вышла Ривка. Старик понял, что за ним следят, и решил уехать из города. В Чубаевке к нему в комнату ворвались Ривка и Грабарь. Они видели, что в руках старика был холщовый сверток. Но это было не менора, а его личные вещи — фото сына, письма жены, которые он собрал к отъезду. После смерти бандиты сожгли их в печке.

Нудельмана незачем было убивать. Но Ривка его ненавидела, и Грабарь задушил его по ее приказу — так же, как когда-то задушил сына.

Ривка вышла на след Сандольского и стала готовиться к его очередному приезду в Одессу. Для этого нужно было подготовить место, которое она займет, — место новенькой в заведении мадам Зои, а заодно и лишить Сандольского его симпатии, сделать так, чтобы он стал обращать внимание на других девушек. Светулика убила Ривка, чтобы расчистить место.

Светулик была глупа. Ривка подружилась с ней, пришла в гости с вином, опоила ее снотворным и отрезала голову. Это был не ритуал. Не было никакой

необходимости в таком жестоком убийстве, но Ривка сделала это. Голову она решила забальзамировать на память.

Ривку вместе с девушкой видел один человек. Это была Глафира Чернова, она убирала в комнатах, которые сдавала квартирная хозяйка Иванько. Об этом мне она рассказала сама. От нее же я узнала, что Иванько была любовницей Сандольского. Чернова видела несколько раз, как Ривка приходила в гости к Светулику. Видела Ривку и в тот злополучный вечер… Сопоставила факты и пошла к Ривке требовать денег. Это был ее приговор. Чернову тоже пришлось убрать. А затем — и ее соседку Землянскую, с которой Чернова поделилась своими выводами.

А выводы были о том, что она узнала про Ривку, о том, что Ривка налетчица, в банде. А раз так — у нее много денег, и убийство ей не нужно. Она думала припугнуть Ривку тем, что сдаст ее как свидетельницу убийства — не понимая, что Ривка убийца. Так закончилась жизнь Черновой и ее подруги.

Сначала я подозревала, что Чернова была связана с похищением меноры, так как она убирала в синагоге. Но это было просто совпадением. Она убирала не только в синагоге, но и в меблированных комнатах, где жила Иванько.

Теперь путь был расчищен, и Ривка принялась ждать Сандольского. Она понимала, что как только Сандольский приедет в Одессу, то попытается продать менору. Он станет делать это в Одессе, а не в Киеве, потому что здесь много контрабандистов, можно найти зарубежного покупателя и получить намного больше денег. Так и произошло.

Роль новенькой девушки из заведения мадам Зои Ривка сыграла блестяще. А потом картинно обставила убийство Сандольского. Тут она разошлась вовсю! В ход пошли разбитые зеркала, выложенные в ряд камни от меноры, каббалистическое заклинание, которое не несет в себе никакого смысла… Но главная цель была достигнута: менора оказалась в руках Ривки.

Единственным способом ее остановить было проникнуть в банду, войдя в доверие к кому-нибудь из бандитов. Люди Тучи должны были контролировать каждый мой шаг. Но вышло иначе.

— А я все удивлялся, почему убийства такие разные, — вздохнул Володя. — То удушение, то отрезанная голова.

— Потому, что их совершали разные люди. Задушил Аарона Нудельмана и пытался задушить меня Грабарь. А Светлану Иванько и Глафиру Чернову убила Ривка. И, конечно, Ривка убила чекиста Сандольского.

— Знаешь, как по-настоящему звали Грабаря? Иван Иванов! — усмехнулся Володя. — Представляешь, как радовался отец Ривки?

— Да уж. А Грабарь арестован?

— Он мертв. Его убили в той же перестрелке, так же, как убили Ривку. Не понимаю, почему она взяла твое имя.

— Мы были знакомы, — вздохнула Таня, — а я даже не помнила этого. Она всегда завидовала мне. И еще ей нравился Гека. Так она сказала. Но я думаю, это неправда. Просто она хотела быть кем угодно, но только не собой. Кстати, именно после визита на Градоначальницкую и разговора с соседкой Берковичей я поняла, что убийца и налетчица — одно и то же лицо. Раньше я рассматривала их отдельно.

— Что ты сделаешь с менорой?

— Отдам раввину. Он должен распорядиться ею. Так будет правильно. Есть, кстати, один очень интересный момент. Когда раввин приехал к Туче, я вошла в комнату, а раввин захотел, чтобы я осталась при разговоре. Я думала, что он подозревает меня в налетах, но это было не так. Он захотел, чтобы этой историей занималась я, потому что знал — убийства и налеты совершает Ривка Беркович. Сам он не мог ее разоблачить. Но он знал, что Ривка присвоила мое имя, и хотел, чтобы я нашла самозванку, так как буду лично заинтересована в том, чтобы ее остановить. А когда налеты прекратятся, то прекратятся и убийства. Личный интерес — серьезная вещь и мощный двигатель! Раввин все рассчитал правильно.

Через несколько дней Таню выписали из больницы. Забирать ее приехал Григорий Бершадов. Несмотря на то что Таня была еще слаба, чувствовала она себя неплохо.

Бершадов показал ей два билета на поезд в Москву. Таня нахмурилась. Она не терпела принуждения, и была достаточно упряма. Бершадов это понял.

— Я хочу, чтобы все это закончилось. Вот это все, — Бершадов говорил спокойно, но очень печально, — я хочу, чтобы ты прекратила страдать. Хочу нормальную жизнь, семью. Я люблю тебя. Пообещай, что ты придешь к поезду.

— Когда поезд? — спросила Таня, отвернувшись к окну.

— Послезавтра. Ты как раз успеешь собрать вещи и попрощаться со своим другом Тучей.

— Мне со многими придется прощаться, — с какой-то жесткой издевкой сказала Таня.

— Пообещай, что ты придешь, — Бершадов взял ее руки, поднес к губам, — я ведь знаю, что ты хочешь это сделать. Тебе больше незачем оставаться здесь. Тебя ничто здесь не держит.

А Таня подумала, что единственный человек, действительно способный ее удержать и изменить ее жизнь, лежит в маленькой могилке на Втором Христианском кладбище, рядом с бабушкой. В такой одинокой могилке, потому, что Таня так и не нашла в себе силы туда пойти. Ей почему-то казалось, что она умрет, как только ступит на кладбище и увидит могилу дочери. Просто умрет — и все.

Бершадов молчал, не спуская глаз с ее лица, а Таня все пыталась понять, что держит ее здесь, в этом городе, где она готова была поцеловать каждый камень, потому что среди этих камней прошла вся ее жизнь.

Бершадов так и не дождался ответа. Он тихонько вышел из комнаты, едва слышно притворив дверь. А Таня все стояла и смотрела в окно, вцепившись в подоконник побелевшими от напряжения руками.

На следующее утро Таня наняла машину и поехала в синагогу. Таксомотор остановился как раз там, где должен был находиться главный вход. Таня вышла из автомобиля и опешила.

Синагоги больше не было. Здание было закрыто, вся религиозная символика снята, а на двери висел огромный замок. Ощущение безжизненной обреченности так и витало в воздухе. Все, что могла ощущать Таня, — только страшную горечь. Горечь и боль, переполнявшие ее.

Таня вспомнила, что говорил Бершадов про деятельность Антирелигиозной комиссии и то, что успела вычитать в газетах, пока лежала в больнице.

Антирелигиозная комиссия при ЦК ВКП (б) в 1922–1929 годах называлась комиссией по проведению декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП (б). Это был партийно-государственный орган, отвечавший в СССР за проведение антирелигиозной политики советской власти.

Комиссия стала центром антирелигиозной борьбы в стране. По мнению историка С. Савельева, «комиссией руководили малограмотные, но очень жестокие люди. Самоучки, четыре — пять классов образования. Даже у руководителей комиссии никаких элементарных знаний о религии. Чем этих людей заряжали консультанты ГПУ — НКВД, тем они и работали на справках VI отделения Объединенного политического управления. Члены комиссии работали на разгром и уничтожение любой религиозной мысли».

Средствами антирелигиозной борьбы были цензура, дезинформация, организация Союза воинствующих безбожников, аресты, карательные операции, судебные процессы, конфискация имущества. Закрытие всех религиозных учреждений, конфискация зданий и экспроприация всего имущества. Все это делалось с целью массового ослабления всех религиозных организаций. Религиозные лидеры запугивались, на них оказывалось давление, они подвергались постоянной вербовке.

Перспективой работы комиссии было полное уничтожение религии в будущем как таковой и вытравление религиозных пережитков из сознания людей.

Заседание Политбюро ЦК 8 августа 1929 года, на котором присутствовали все руководители комиссии, постановило: «Религии со своими догмами, этикой, праздниками, обрядами, являясь сами по себе контрреволюционной идеологической силой, — тем легче обращаются антисоветскими элементами в орудие срыва коллективизации сельского хозяйства, социалистического соревнования, перехода на непрерывную производственную неделю… Все это ведет к ослаблению обороноспособности страны и является, по существу, подготовкой тыла в интересах мирового империализма».

Последовавшая за этим спецдиректива, подписанная Молотовым и Кагановичем, объявила религиозные организации легально действующей контрреволюционной силой, оказывающей влияние на массы населения. Эта директива положила начало тотальным гонениям и репрессиям. Комиссия больше не была нужна. С религией в СССР было почти покончено.

— Здравствуйте, Таня, — тихий, шелестящий голос раздался за ее спиной.

Таня обернулась. За нею стоял раввин. Но как он выглядел! Таня едва сдержала крик. Перед ней был глубокий старик. Но то, что он не до конца был сломан ударами судьбы, выдавали ясный взгляд и вселенская печаль в мудрых глазах.

— Я прихожу сюда каждый день, — голос раввина звучал очень тихо. Тане захотелось плакать, но она сдержалась.

— Вы больны! — сказала она.

— Я с нетерпением жду того часа, когда отправлюсь домой, — улыбнулся раввин. — Но до этого момента мне еще очень многое нужно сделать здесь, на земле. Многим помочь.

— И вы сделаете, — убежденно сказала Таня, протягивая раввину холщовый сверток. — Возьмите, ребе.

Лицо его просветлело. Он дрожащими руками схватил сверток с менорой.

— Я знал, — сказал раввин, — я ни секунды не сомневался в вас.

— Сделайте так, чтобы она больше никому не принесла зла, — ответила Таня, — хотя… Разве может быть зло больше, чем это?

Глаза ее остановились на закрытой синагоге.

— Испытания даются только для того, чтобы увеличить нашу силу противостоять им, — сказал раввин. — Как можно закрыть в душе свет? Надо идти по своему пути и не бояться камней на нем. К пропасти, как правило, ведут ровные дороги.

— Спасибо, ребе, — прошептала Таня, едва сдерживая слезы. — Я не вашей религии. Я вообще не верю в Бога и не хожу в церковь. Ни в какую. Но я верю в то, что для всех людей Бог один. Благословите меня, ребе, просто как человека. Пусть свет вашей души немного перейдет на меня.

Улыбнувшись, ребе начал читать молитву. Таня не понимала смысла этих слов, звучащих на чужом для нее языке. Ей вдруг показалось, что от сгорбленной, постаревшей фигуры больного раввина исходит какое-то небольшое, едва заметное свечение. И этот тайный свет напрямую касался ее души.

Поезд на Москву отправлялся вечером. Площадь вокзала была полна суетящихся, куда-то бегущих людей, и, как всегда, служила олицетворением вечной, бессмысленной спешки.

Григорий Бершадов нетерпеливо прохаживался по перрону возле поезда. Он уже успел отнести в купе свои вещи. Купе, выделенное для него, было одним из лучших. Двухместное, мягкое — Бершадов всегда любил путешествовать с особым комфортом.

Он ждал Таню и думал о том, что женщины почему-то всегда опаздывают, даже самые лучшие из них. В Москве у него было достаточно много женщин, но ни одна из них не могла сравниться с Таней. Вроде бы ничего особенного в ней не было. Но Таня была единственной женщиной, которую он так и не смог забыть.

Начался сильный дождь. Большинство людей поспешили спрятаться в здание вокзала. Но Григорий Бершадов не обращал никакого внимания на струи холодной воды, бьющие по его парадной форме офицера ОГПУ, которую он решился надеть. Мысли его текли спокойно и плавно. Он не сомневался, что Таня придет. Кто бы смог отказаться от него?

Бершадов думал о мягком купе, о своей московской квартире, о шампанском, которое уже поставлено охлаждаться в ведерко услужливым проводником… Паровоз издал громкий гудок, вырвав его из приятного потока мыслей.

— Через пять минут отправляемся! — из вагона высунулся проводник. — Может быть, пройдете в купе?

Бершадов вздрогнул. Ужасное предчувствие зародилось в его душе, заставив впервые задрожать под холодным дождем.

«Она придет. Она обязательно придет», — думал он, представляя, как бежит Таня через привокзальную площадь, как поднимается в вокзал по ступенькам.

Она там, на площади перед вокзалом. Бершадову вдруг захотелось бежать туда. Очень медленно, скрипя всеми железными деталями и разбитыми вагонами, поезд на Москву тронулся с места.

— Товарищ офицер!!! — страшно закричал проводник.

Бершадов запрыгнул на подножку вагона в самый последний момент, когда поезд уже начал набирать скорость. Дождь усилился. На площади перед вокзалом никого не было.