Предложение Бершадова.

История еврейских погромов

Таня отворила тяжелую дверь кабинета доктора Петровского в Еврейской больнице, ничуть не изменившейся за много лет. Миловидная сестра оторвала глаза от стола, заваленного карточками.

— А доктор на операции, — приветливо улыбнулась она.

— Это долго ждать, наверное? — спросила Таня.

— Вовсе нет! Они начали еще с утра. Так что еще полчаса максимум, и закончат. Вы можете подождать здесь.

— Спасибо, но я посижу в коридоре, — Таня вышла, аккуратно, как хрустальную, прикрыв дверь, бывшую свидетельницей стольких событий ее жизни.

Она села в коридоре на длинную лавку и прислонилась к холодной стене, прикрыв глаза. Вернуться сюда означало вновь шагнуть в свой страх. Но Таня делала это специально, так она старалась выжить. Но, к ее огромному удивлению, в душе ее не было ничего — ни мучительных воспоминаний, ни жестокой боли. Все ее мысли были о Григории Бершадове, и Таня была благодарна ему за это.

Какая сила вновь бросила их в объятия друг друга? Таня поражалась, как быстро все произошло вновь.

Как, едва оказавшись в ее комнате, за закрытой дверью, их просто притянуло друг к другу с такой невероятной скоростью, что они и сами не заметили, как стали срывать друг с друга одежду. Правда заключалась в самом простом: Таня всегда любила Мишку Нягу и мучительно скучала по нему. Но, не желая признаваться в этом самой себе, делала вид, что его не существует на свете. Теперь же, когда он вновь оказался рядом — его горячее мускулистое тело, огненные чертики в пламенных темных глазах, — Таня снова бросилась в эту страсть. Так бросаются в головокружительный омут, чтобы разом навсегда покончить со всей прошлой жизнью. Бросаются, даже не надеясь достать до дна.

Позже, когда они лежали в кровати, тесно прижавшись друг к другу и натянув теплое цветастое одеяло до самых подбородков, Таня все пыталась понять — реальность это или затянувшийся сон.

Закурив, Григорий одной рукой обнял ее за плечи, а другой держал сигарету с такой барской небрежностью, которая сразу выдавала его происхождение. Таня подумала: почему раньше, когда он был еще Мишкой Нягой, она в упор не замечала таких мелочей? Ведь сигареты полностью его разоблачали: они были дорогими, контрабандными, стоили немало. А это означало, что дела Бершадова идут совсем не плохо, если он может позволить себе так шиковать.

Искоса, исподтишка Таня рассматривала Григория, пытаясь понять, насколько он изменился, ведь на первый взгляд эти изменения не так просто было разглядеть.

Конечно, он обрезал волосы, лицо его стало обветренным, более суровым, да и фигуре добавилось коренастости, кряжистости, но было это не самым важным. Еще больше, чем прежде, Григорий производил впечатление невероятно закрытого человека. И если мысли Володи Таня читала с такой легкостью, словно он произносил их вслух, то мысли Бершадова были закрыты для нее, словно звучали по-китайски.

Было абсолютно невозможно понять, когда он говорит искренне, а когда лукавит. Перед ним словно бетонная стена стояла, и Тане подумалось, что это может быть обусловлено его службой. А еще она поняла, что Бершадов легко и быстро продвинулся по служебной лестнице на самый верх. Впрочем, Таня никогда не сомневалась в его способностях. И даже не зная еще истории его жизни, она всегда верила в то, что он способен на большее — так же, как и в то, что он не тот человек, за которого себя выдает.

— О чем ты думаешь? — вырвалось у нее, и она тут же укорила себя за это. Но Бершадов не рассердился:

— Хорошо тут у тебя. Спокойно, тихо.

— Ты к такому не привык?

— Нет, — Бершадов покачал головой, — мне редко выпадали свободные минуты.

— Но в карьере ты продвинулся.

— Ты даже не представляешь себе как, — в этих словах Тане вдруг почудилось что-то зловещее, и она сразу замолчала, как будто ее ударили.

— Я приехал за тобой, — сказал он.

— Это неправда, — сразу парировала Таня. — Ты приехал расследовать убийство Сандольского.

— И это тоже, — пожал плечами Мишка.

— Но я тебе ничего не скажу.

— А я тебя ни о чем и не спрашиваю.

— Ясно. Ты ведь знаешь, кто его убил, правда?

— Я догадываюсь. В этом деле все не так просто, как кажется на первый взгляд, — сказал Бершадов, искоса глядя на Таню.

— Зачем ты действительно приехал? — снова вырвалось у нее.

— Это сложно объяснить. Дела… Да, это правда. Я следил за Сандольским, за его наездами в Одессу. Это моя работа. В ней очень много такого, о чем я не могу тебе рассказать. Думаю, и ты скоро поймешь, кто убил этого пьяного клоуна.

— Ты о чем? — Таня так удивилась, что даже не смогла этого скрыть.

— Ты на правильном пути. Я знаю. Тебе осталось еще несколько верных шагов. Это в том, что касается дел. Но есть еще кое-то. Я так и не смог тебя забыть.

— Это неправда, — Таня была настроена скептично.

— Правда, даже если ты не хочешь меня слушать. Поэтому я предлагаю тебе уехать со мной. В Москву.

— Зачем? — вырвалось у нее. — Что я буду там делать?

— А что ты будешь делать здесь? Я знаю, тебя больше ничего не держит. Ты словно застряла между двух миров. Одной ногой ты в прошлой жизни. Там все, что ты любила, что сделало тебя такой, как ты сейчас. А другой ногой ты пытаешься залезть на подножку новой жизни, но срываешься и падаешь — каждый раз. Не получается у тебя это. И никогда не получится. А потому тебе надо серьезно подумать, как жить дальше. Если бы была жива твоя дочь, я забрал бы и ее с собой. А так я хочу увезти тебя. Подумай серьезно.

— В качестве кого я поеду в Москву? — спросила Таня, в горле которой вдруг встал горький комок.

— В качестве моей жены.

— Ты делаешь мне предложение?

— Пока нет. Еще рано. Но если ты согласишься поехать со мной, я его сделаю.

— Я не хочу туда ехать. Я ненавижу Москву! Это мерзкий город, и люди там мерзкие. — вырвалось у Тани.

— Если ты будешь со мной, все эти мерзкие люди будут ходить перед тобой на задних лапках, — улыбнулся Бершадов.

— Я должна подумать… — она чувствовала себя какой-то потерянной.

— Подумай. Время у тебя еще есть, — Бершадов снова притянул ее к себе, и больше ничего не существовало в целом мире. Только огромное небо, полное огненных чертей, которые сыпались на Таню прямиком из его глаз.

Бершадов ушел из ее квартиры через сутки. И за все это время Таня даже не вспомнила об убийствах, диббуке, меноре и обо всем том, что до того момента составляло ее жизнь.

Оторвавшись от холодной стены в коридоре Еврейской больницы, Таня все еще думала о Григории Бершадове, который подсознательно жил в ее душе все это время.

В коридоре выросла фигура доктора Петровского. Старик приветливо замахал ей рукой. Таня вздрогнула, увидев, как сильно он постарел.

Тяжелая работа не красит никого, а работа в больнице была сплошным испытанием — не хватало лекарств, перевязочных материалов, инструментов. Но, несмотря на все трудности и на свой возраст, доктор Петровский продолжал оперировать, все еще спасал людские жизни.

— Танечка! — он подошел к ней. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, со мной все хорошо. Я не на прием.

— Тогда что? — Старик лукаво прищурился.

— Я ищу одного человека. Он лежал в больнице недавно. Может быть, вы сможете мне помочь?

Доктор пригласил ее в кабинет. Медсестра уже ушла. Петровский включил керосинку, поставил чайник.

— У меня была очень тяжелая операция. Нужно отдохнуть. Вы не откажетесь выпить со мною чаю?

— Это удовольствие для меня!

Таня сказала правду. На ее душу вдруг снизошло давно забытое чувство покоя и какого-то домашнего уюта. Отодвинув в сторону карточки, доктор аккуратно разложил на столе чистую белую тряпицу.

На этой своеобразной скатерти появились сахар, белый хлеб, даже сыр.

— Пациенты балуют, — улыбнулся он, нарезая драгоценный сыр тоненькими ломтиками, аппетитно поблескивающими в тусклом свете пасмурного весеннего дня. Несмотря на то что стояла уже середина апреля, дни были дождливые и холодные, и солнце редко баловало своим живительным светом одесситов, которые не могли без него жить.

— Доктор, вы помните 1919 год? — прямо спросила Таня, когда с бутербродами и чаем было покончено.

— Помню, — кивнул Петровский, — это было всего 10 лет назад.

— Вы помните еврейские погромы, которые устроили банды Григорьева, как только вошли в Одессу?

— Помню, — лицо доктора стало мрачным и печальным, — хотя хотел бы забыть.

— Тогда в больнице было много тех, кто пострадал в погромах…

— Очень много людей заносили все время. Мест не было, и мы оставляли их в коридорах. Я и мои помощники сбились с ног. Но многим медицинская помощь уже была не нужна. Это было страшное время.

— Вижу, помните, — кивнула Таня.

— Не только людей, — Петровский погрузился в воспоминания. — В одну из палат мы сваливали вещи — имущество убитых, которое валялось прямо на улице. Вещей было так много, что мы решили выделить для этого отдельное помещение. Люди потом ходили и искали свое в этом страшном складе. Помню, в первый день, как только начались погромы, вещи убитых сваливали в кучу прямо во дворе больницы… Люди приносили их с улицы. Эта жуткая картина до сих пор стоит у меня перед глазами. Детские игрушки, забрызганные кровью, альбомы с фотокарточками, женские платья, посуда, уже превратившаяся в осколки. Это было так страшно. Вот именно это я почему-то запомнил отчетливее всего.

— Что должно было так лишить разума толпу, вдруг превратившуюся в бессмысленных, жестоких убийц? — прошептала Таня. — У меня просто не укладывается все это в голове! Бессмысленная жестокость.

— Бессмысленная жестокость, Танечка, всегда за гранью рассудка, — печально произнес доктор Петровский.

— В тех погромах погибли мои друзья, — с горечью сказала Таня, — я помню, как спасала свою подругу. Неужели такое снова может повториться?

— Никто не ответит на этот вопрос. Если б было на земле какое-то волшебное средство, останавливающее ненависть одних людей к другим. Но его не существует.

— Эти люди, пострадавшие в погромах и доставленные в Еврейскую больницу… Они записывались где-то? — спросила Таня.

— Мы просто узнавали фамилию и писали в конторских книгах. Чтобы люди могли найти своих родных. Кого же ты ищешь?

— Молодую девушку. Ее звали Ривка Беркович. Вся ее семья погибла в погроме. Но она осталась жива.

— Сейчас посмотрим, — доктор Петровский подошел к большому шкафу, — здесь должны быть эти книги.

Он достал нужный том и некоторое время водил пальцем по строчкам.

— Я специально эти книги у себя сохранил, — пояснил Петровский, — чтоб было для истории. Вот. Есть такая. Ривка Беркович, 18 лет. Была доставлена Градоначальницкой.

Он обернулся к Тане:

— Вы не поверите, но я помню эту девушку. Вы удивитесь, что я ее запомнил, но такие вещи остаются в памяти. Очень красивая. Очень странная и злая. Она совершенно не переживала из-за гибели своей семьи. Но все время сокрушалась из-за пропажи каких-то вещей. Постоянно ходила и везде искала — во дворе, и потом, когда мы уже сделали склад.

— Что она искала, что ее интересовало? — затаила дыхание Таня.

— Вещи из дома своего отца. Кажется, он был аптекарем… Или врачом… Нет, точно аптекарем. Она несколько дней еще потом приходила.

— Значит, она не умерла?

— Конечно нет. Как оказалось, раны у нее были несерьезные — так, несколько ушибов. Поэтому через пару дней она ушла.

— Вы не знаете, где она сейчас?

— Понятия не имею! — доктор Петровский развел руками. — Помню, как она ходила за вещами. Искала, рылась. Злилась по этому поводу. А потом перестала приходить. И больше я ее никогда не видел.

— А вы не помните, к ней кто-то приходил, пока она лежала в больнице?

— Вот это я уже не могу вам сказать. Как раз такие моменты и выпадают из памяти. Если бы не вещи, которые она искала и из-за которых сердилась, я бы ее и не вспомнил. Просто она вела себя не так, как все остальные. Люди больше всего переживали из-за людей — за своих родных, родственников. На вещи и внимания не обращали! А эта — наоборот. Такое вот врезается в память. А вот все остальное.

Из Еврейской больницы Таня выходила, чувствуя, как в ее сознании уже вырисовывается достаточно четкая картина. Конечно, целиком она строилась на догадках и домыслах, но Таня уже начинала понимать, что произошло.

Разговор с доктором Петровским натолкнул ее на одну из самых жутких страниц в истории Одессы — страницу еврейских погромов. Таню вплотную коснулся ужас происходящего, но тогда она еще не осознавала масштаба и размера трагедии. Задумалась об этом только сейчас.

Наиболее кровавые и разрушительные погромы происходили в годы гражданской войны в Украине в 1918–1921 годах. По различным оценкам, погибло от 70 до 200 тысяч евреев. Около 300 тысяч детей остались сиротами. Более чем в 700 городах, местечках и деревнях вся еврейская собственность была разграблена и уничтожена.

Это были невероятно широкие масштабы убийств и разрушений. Самым ужасным было то, что во многих местах погромщикам в течение длительного времени принадлежала вся власть, а значит, на них не было никакой управы.

Особый характер погромов был описан в меморандуме еврейских общин, представленном генералу Деникину: «Во всех местах произошло и сейчас происходит более или менее окончательное уничтожение еврейского населения».

Весной 1918 года погромы под лозунгом «Бей жидов и буржуев» устраивали отряды Красной армии, отступавшие из Украины. А в декабре 1918 года, после установления в Украине власти Директории во главе с Симоном Петлюрой, погромы возобновились.

Один из самых крупных погромов был учинен полком имени Петлюры в городе Сарны. С декабря 1918 года по август 1919-го петлюровцы устроили десятки погромов, в ходе которых было убито около 50 тысяч человек.

Крупнейший погром произошел 15 февраля в городе Проскурове (позже Хмельницкий), где после неудачной попытки большевистского переворота регулярные отряды петлюровской армии по приказу своего командующего атамана Семесенко за четыре часа вырезали 3650 евреев. При этом было категорически запрещено грабить. Можно было только убивать.

В правительстве Центральной Рады существовало Министерство по еврейским делам, которое возглавлял А. Ревуцкий. Однако правительство не имело никакой реальной власти, вся власть находилась в руках группы атаманов, настроенных крайне антисемитски, игравшей основную роль в организации погромов. Никого из погромщиков никогда не наказывали.

В 1919 году большую роль в гражданской войне в Украине стали играть многочисленные крестьянские банды. Их главари Григорьев, Струк, Тютюнник, Зеленый, Козырь-Зирка, Соколовский и другие ненавидели евреев и при любой возможности устраивали погромы.

Весной 1919 года атаман Григорьев издал «Универсал», в котором открыто призывал к полному уничтожению евреев. После этого число погромов резко возросло. Цифры шокировали.

В Елисаветграде отряды Григорьева уничтожили 3000 евреев, в Черкассах — 1700 человек, в Радомышле — 700 человек. В Погребище банда Зеленого уничтожила 600 человек, в том числе 400 женщин. Убийства сопровождались жестокими истязаниями и повальными грабежами. Часто атаманы, входя в город или местечко, требовали от еврейских общин громадных контрибуций. А когда деньги были уплачены, бросали свое воинство на резню.

Некоторые банды продолжали действовать до 1921 года, уже после установления советской власти.

Осенью 1919-го и зимой 1919–1920 года большинство погромов было учинено войсками Деникина. Почти в каждом занятом белогвардейцами населенном пункте все еврейское население подвергалось систематическому ограблению, причем грабежи и убийства повторялись многократно. А при отступлении Добровольческой армии погромы приобрели особенно ожесточенный характер.

В Украине действовало сразу несколько противоборствующих сил: петлюровцы, Добровольческая армия, Красная армия, крестьянские банды, анархисты во главе с Нестором Махно. Все эти силы в большей или меньшей степени участвовали в погромах.

В ряде случаев погром, начатый одной из сражавшихся сторон, тут же продолжали войска другой.

Хотя сам Деникин считал погромы бессмысленными и понимал, что они разлагают армию, он сам и его подчиненные не принимали почти никаких мер для их предотвращения или прекращения. Официальное информационное осведомительное агентство (Осваг) и многие органы печати на территории, занятой Деникиным, вели пропаганду погромов, распространяя лживые сведения об особых еврейских частях, якобы сражающихся в составе Красной армии.

Отдельные и очень редкие мероприятия против погромов проводились только для того, чтобы успокоить общественное мнение Англии и Франции, ведь именно оттуда Добровольческая армия получала помощь.

Представитель Англии при штабе Деникина требовал прекратить погромы, угрожая тем, что иначе Добровольческая армия потеряет поддержку всей Европы. Благодаря такому давлению иностранных государств погромов не было на территории Сибири, где действовали войска Колчака. Он не допускал погромов, понимая, что они могут разложить его армию и произвести плохое впечатление на США, откуда шла помощь.

В ряде населенных пунктов Украины активно действовали отряды еврейской самообороны. В некоторых случаях им удавалось отразить нападения погромщиков. Еврейская милиция способствовала предотвращению еврейских погромов в Одессе. Однако чаще всего отряды самообороны не могли противостоять гораздо более многочисленным и хорошо вооруженным погромщикам.

По мнению историка Олега Будницкого, в 1918–1920 годах в Украине в 1300 населенных пунктах произошло свыше 1500 еврейских погромов. Было убито и умерло от ран около 200 тысяч евреев.

Многие историки считают, что погромы в первую очередь были порождены анархией, царившей в результате гражданской войны, и проходили чаще всего при молчаливом одобрении, а иногда и при активном участии местного нееврейского населения. А общее проведение противопогромной политики было непоследовательным. Общий приказ, осуждающий и запрещающий погромы, был издан лишь 23 января 1920 года, когда белое дело было уже фактически проиграно.

Очень страшные факты о еврейских погромах существуют именно об армии Григорьева. Сохранилось множество документальных источников, рассказывающих чудовищные вещи.

Так в общине Нехар Тов в Херсонской области начался погром после того, как гарнизон армии Григорьева расположился неподалеку. Вечером того же дня бойцы Григорьева блокировали дома евреев, грабя

и убивая их обитателей. Всего было убито 322 человека. Многие были смертельно ранены. Изнасилованиям и надругательствам подверглись все еврейские женщины общины в возрасте от 12 до 75 лет… Насильники особенно ценили девочек-подростков до 14-ти.