Иногда мертвые воскресают.

Сомнения Володи Сосновского.

Рабочие фельетоны в редакции.

Разговор с Тучей

— Он показания подписал, — отбросив шутовской тон, повернулся Петренко к Володе. — На сегодняшний день эти показания — самое важное, то, благодаря чему мы не просто сможем ее поймать, но и отправить в тюрьму на долгий срок! Этот тип — единственный, кто выжил. Поэтому он под охраной.

— Уж все подписал. А как поймаете… — нэпман издевательски фыркнул. — Известно, как. Все бандиты по городу как шастали, так и ходют. Ничего-то вы сделать не можете, сколько не хвалитесь!

— Ну, ты полегче на поворотах, герой-любовник, — рассердился Петренко, зло сверкнув глазами на Скоробогатского.

Тот довольно улыбнулся — как кот, наевшийся сливок. Ему было приятно, что слова эти задели следователя, который уже не первый день издевался над ним, как хотел.

— Вы уверены, что в вас стреляла именно женщина? — нахмурился Сосновский.

— Она самая! Как в таком ошибешься?

— Можете ее описать?

— Ну, молодая… Не старше тридцати. Красивая. Рост высокий. Глаза темные. Фигура. Хорошая такая фигура. Волосы коротко стриженные, по-мужски. И во время налета одета она была, как мужик — сапоги, штаны, кожаная тужурка. В «Аккорде» она по- другому одевалась.

— Как именно?

— Платья из панбархата. С хвостом и без. Красные.

— А шрам у нее на руке какой? — спросил Володя, и Петренко с интересом посмотрел на своего друга.

— Шрам? — удивился Скоробогатский. — Да нету у нее никакого шрама. Я бы заметил.

— Опишите мужчин.

— Ну, четверо их было. Обычные. Молодые. Высокие. А лиц не разглядел! Под фуражками, — было ясно, что все внимание пострадавшего нэпмана было приковано к женщине, которая казалась ему самой опасной.

— Да, у нее кольцо на руке было! — вдруг вспомнил нэпман. — На правой руке, на безымянном пальце. С красным камушком.

Володя побледнел так заметно, что Петренко нахмурился. Но сделать ничего с собой Сосновский не мог. У Тани действительно было такое кольцо, и она носила его время от времени: тонкий золотой ободок с рубином. Это кольцо не было ни ворованным, ни подарком — Таня купила его в Ювелирторге за свои собственные деньги. Оно было для нее чем-то вроде талисмана. Больше всех камней Таня любила рубины. Володя помнил, как она рассказывала об этом, и видел кольцо. Он знал, что Таня всегда надевает его на палец, когда ей необходима удача.

— Вы уверены, что мужчины называли ее Алмазной? — Сосновский ничего не мог поделать с собой, задавая этот вопрос. В глубине его души все еще теплилась убийственная надежда. Но ответ нэпмана развенчал все ожидания.

— Алмазная! Только так. Что я, псих, по-вашему?

Выйдя из больницы, Володя полной грудью вдохнул свежий воздух. Было очень холодно, как всегда бывает в начале весны, но он горел, как в лихорадке. За какие-то десять минут, проведенных в палате нэпмана, ему стало так жарко, словно его поджаривали на костре.

— Ты знал эту женщину, не так ли? — в лоб спросил Петренко, как только они вышли из больницы. Отпираться было бессмысленно — друг все читал на его лице, поэтому Сосновский сказал правду:

— Да, знал.

— Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— Мне нечего рассказывать, — Володя пожал плечами, — я думал, что эта женщина умерла. Для меня она умерла.

— Иногда мертвые воскресают. — Петренко не сводил с Сосновского пристального взгляда, словно пытаясь пригвоздить его к земле.

— Не так, — ответил Володя.

— Три налета — и куча трупов! Как это назвать? — Петренко все продолжал смотреть на него. — Есть специальная разработка по городу… И секретная инструкция. Вижу, молчишь. Ты знаешь. В случае чего стрелять на поражение. В виду большой опасности банды живыми можно не брать.

— Что тут скажешь. — Сосновский пожал плечами. — Думаю, они к этому готовы. Они ведь не в песочнице играют!

— Они готовы. А ты?

— Мне в редакцию пора, — Володя Сосновский отвел глаза. — Я обещал Ларисе несколько материалов вычитать и еще помочь с фельетоном.

— С каким еще фельетоном? — воскликнул Петренко.

— Про студента, — пожал плечами Сосновский.

— Что ты дурочку клеишь! — рассердился друг. — Ты будешь говорить или нет? Я думал, ты по дружбе мне расскажешь об этой Алмазной! А ты молчишь…

— Я думал, она умерла, — тупо повторил Володя, упорно отводя глаза в сторону.

— Твердишь одно и то же, как попугай! Еще друг называется.

— Мне нечего сказать. Ты извини. Если я опоздаю, Лариса будет сердиться, — Сосновский пошел, но вдруг обернулся. — У меня там, в редакции, старые записи есть. Я почитаю. Расскажу, если что.

— Ну, расскажи, расскажи. — беззлобно покачал головой Петренко.

Но Володя не услышал его. Он быстро шел по улице Пастера по направлению к Городскому саду, мучительно страдая от невозможности побыть наедине с собой.

Поднялся ветер. Он гнул голые зимние ветви, навевая тревожные мысли. По свинцовому небу плыли серые облака. Володе вдруг подумалось, что они выглядят так, словно сделаны из гранита. Словно это плывущие могильные плиты — над кем? Над чьей жизнью, над каким миром, изломанным и холодным, как голая ветка, качающаяся на беспросветном ветру в вечном холоде зимы и зла.

Возле Горсада, со стороны улицы Красной армии Володя нашел небольшую кофейню в подвале. Там было тепло до вони и радовало отсутствие людей. Заказав кофе, Володя забился в угол, за самый дальний столик, чтобы попытаться из царства иллюзий вернуться в мир реальности. Удавалось ему это с трудом.

Официантка принесла водянистый кофе. Двигалась она с трудом, держалась за спину, а по ее обескровленному лицу время от времени пробегали гримасы боли. Володе вдруг почему-то подумалось, что она, наверное, сделала сегодня подпольный аборт.

Отставив чашку в сторону, он попытался как-то выстроить своим мысли в логическом порядке. Но никакого логического порядка не было. Его не могло существовать в этом мире, где все было перевернуто с ног на голову, и все было — вверх дном.

Таня. Глаза ее были похожи на кофе. Такие же маняще-сладкие и вдруг обжигающие горечью. А еще, как в хорошем, правильно приготовленном кофейном напитке, в них вспыхивали разноцветные огоньки, раскаленные искры, обжигающие до такой степени, что после них жить прежней жизнью было уже нельзя. Таня и не могла жить — никакой прежней жизнью. Да и нормальной — тоже. Он ведь знал это с самого начала, хотя и пытался обманывать столько лет. Только вот кого — ее или себя?

Когда-то это знание причиняло Сосновскому мучительную боль. По образованию он был юристом, и когда-то в университете прослушал курс криминологии, даже получил высший балл. И он прекрасно знал эту истину: преступники, особенно удачливые преступники, живущие в мире криминала не один год, уже никогда не смогут жить обыкновенной жизнью, как все обычные люди. Жизнь обычных людей со всеми их радостями и заботами будет для них невыносимо скучна.

Невыносима настолько, что они ее уничтожат всеми правдами и неправдами. Поэтому вполне объяснимо и понятно было то, что происходило с Таней. Жить иначе она уже не могла.

Узнав, что Таня родила дочь, Володя мучительно страдал за бедную девочку, даже не зная о том, что это была его дочь. Он заранее представлял, во что может превратить жизнь ребенка такая мать. И в первое время даже надеялся, что материнство образумит Таню, что ради ребенка она пересилит свои собственные пороки. Но этого не произошло. Ребенок не изменил Таню.

И когда Бог распорядился совершенно другим образом, решив забрать от зла и падения этого маленького ангела, Володя не сомневался, что с такой матерью это будет лучше для всех.

Но рана в душе его была такой кровоточащей, так сильно изъела его сердце, стала такой не проходящей, не заживающей, что в пылу отчаяния Володя и крикнул в лицо Тане те страшные слова. Но только с той разницей, что обвинял не ее, а себя. За то, что позволил ей убить, сломать эту маленькую жизнь.

Первое время, узнав правду, Володя сходил с ума от ненависти. Он возненавидел Таню с какой-то страшной, просто животной силой! Наверное, он задушил бы ее, попадись она ему на пути.

Он ненавидел ее за то, что она не уберегла его дочь, за то, что лгала и не сказала ему правду, за то, что своим эгоизмом и безрассудством обрекла маленькую девочку на смерть. Володя не сомневался ни секунды, что именно образ жизни Тани, ее многочисленные грехи и стали причиной того, что произошло с их дочерью. Эта кара заслуженно обрушилась на Таню, она действительно заслужила ее.

Но больше всего Володя ненавидел ее за то, что ее образ, ее неповторимый и никогда не забываемый образ как кровоточащая татуировка был выжжен на его сердце. И убрать это клеймо оттуда он не мог, подобных способов просто не могло существовать.

И постепенно алая, полыхающая, кровавая ненависть сменилась удручающей, такой тягучей тоской, которая, как беспощадная петля, схватила, обвила, сжала его горло. И с этой петлей на шее, с этой тоской Володя больше не мог ни жить, ни дышать.

Потом, приложив нечеловеческие усилия, он смог вернуться к нормальной жизни. Но образ Тани остался в его сердце — точно так же, как и был.

Таня улыбалась посреди кровоточащего шрама на его сердце, все еще истекающего кровью. С той только разницей, что теперь Володя сжился с этими каплями, знал их вкус, запах и цвет. Он привык жить посреди этого моря боли. Таня приходила к нему — время от времени, в снах, в минутных провалах в прошлое, во всем, что происходило с ним.

И вот теперь она снова вошла в его жизнь, вошла так же страшно, как всегда это происходило. И оставалось только привыкнуть к этой мысли, к тому, что это не сон.

Володя попытался разложить по полочкам известные ему факты. Итак, Таня вновь вернулась в криминал. Сколотила банду. Даже после смерти Кагула сделать это ничего ей не стоило, ведь со времени ее последних подвигов прошло совсем мало времени, и авторитет ее был по-прежнему высок.

Банда собрана. Начались разбои. География их обширна: Французский бульвар, центр города — Рише- льевская, Ближние Мельницы… То есть бандиты не были привязаны к одному определенному району, а действовали по всей Одессе. Для Тани это как раз характерно. Она любила рисковать.

Но. Володя вдруг понял, что это было за «но». И это вдруг обожгло его ужасным холодом. С самого начала, с самого допроса нэпмана его мучило чувство, что здесь, во всех этих историях, что-то было не так.

И вот теперь, раскладывая факты по полочкам, Володя понял, что именно было не так. Было нечто, не вписывающееся в общую схему и не похожее на все остальные дела Тани.

Это были трупы. Таня не убивала. Во-первых, она не умела стрелять, во-вторых, она никогда не брала в руки оружие, в-третьих, он просто не мог представить Таню в роли хладнокровной убийцы! Во время своих налетов Таня не убивала! Что же произошло?

Было странно и страшно. Может, она изменилась? Может, смерть Наташи сломала ее настолько, что она стала убивать людей? Может, она сошла с ума? Это было возможно, если учесть, в каком состоянии он видел ее тогда в инфекционной больнице. Может, рассудок так и не вернулся к ней?

Сосновскому стало страшно. Он все равно не мог представить Таню убийцей. И самым ужасным было то, что он никак не мог это объяснить.

Чувствуя, как от напряжения у него раскалывается голова, Володя расплатился за кофе, который так и не допил, и пошел к остановке трамвая, чтобы поехать в редакцию. По пути он думал о том, что вот сейчас займется статьями, и может, эта текущая работа немного отвлечет его от того кошмара, в который он снова попал.

Еще со вчерашнего вечера на его столе лежали три материала. Когда он присел, то увидел, что кто-то сверху положил и четвертый. На основе статьи из столичной газеты нужно было сделать фельетон для местной прессы.

История была такова. В начале 1929 года Одесскую кинофабрику переименовали в «Украинфильм». Съемки шли полным ходом. Киносценаристами на студии работали Юрий Олеша, Исаак Бабель, Владимир Маяковский, Станислав Радзинский, Юрий Яновский, Николай Бажан.

В честь переименования кинофабрики было устроено торжество, на которое приехал нарком Луначарский вместе с супругой. Потом был подан обед. И вот на этом обеде на кинофабрике жена Луначарского появилась в бриллиантовом колье. В Одессе всегда знали толк в драгоценностях, поэтому тут же вычислили стоимость этого украшения. И об этом написали в газете. Прочитав, Луначарский тут же дал опровержение — мол, колье поддельное, стоит копейки, и не то время, чтобы жены большевиков щеголяли в бриллиантах.

Но тут уже возмутилась фирма, в которой и было куплено это колье в Москве. Она заявила, что существует с XIX века, поддельными драгоценностями не торговала никогда, колье настоящее, и купил его лично Луначарский. Также фирма приложила описание всех бриллиантов, которые вошли в колье, и полную стоимость всего изделия. Скандал разразился неимоверный. Жене Луначарского от украшения пришлось избавиться, а московская «Правда» опубликовала фельетон под названием «Осторожней на аванпостах!». В фельетоне высмеивался «разврат» высокого руководителя. Заканчивалась она выводом: руководители партии в СССР в личной жизни должны быть безупречны.

Сосновский должен был переписать этот фельетон с «одесским колоритом» и, не указывая фамилии партийного бонзы, высмеять такой позорный и мещанский поступок.

Тяжело вздохнув, он решил оставить фельетон на потом — не до юмора ему было сейчас, когда душа рвалась на части. К тому же в поступке Луначарского Володя почему-то не усматривал ничего страшного. Ну подумаешь, подарил жене колье с бриллиантами — и что? Нэпманы ведут образ жизни и похлеще. Отложив в сторону «Правду», Сосновский задумался о том, какие странности и контрасты принесет этот 1929 год, который только начался.

В СССР не хватало продовольствия, и особенно хлеба. Солдаты с оружием пытались отнимать у крестьян зерно. Рассказывали — шепотом, тайком, — что произошло в одной деревне в бывшей Херсонской губернии.

Крестьяне отказались отдать зерно солдатам. Тогда те вызвали подкрепление, деревню окружили войска. Крестьяне заявили, что лишнего хлеба нет. Если они отдадут все, то сами умрут с голоду. Солдаты открыли огонь. Погибло большинство жителей деревни. После этого забрали все зерно, уцелевших жителей прогнали, а саму деревню сожгли.

Но о таком нельзя было писать. И нэпманы, и партийные руководители жили по принципу «сытый голодного не понимает». Они не понимали, что кому-то может быть плохо. По их мнению, именно так и должен был строиться социализм.

Катастрофа с продовольствием постепенно затрагивала всю страну. Хлеб стали продавать только по продуктовым карточкам. Возле магазинов по утрам выстраивались очереди, а к обеду хлеба уже не было.

Больше всего страдали Одесская губерния, Херсонская, Волынская, Подольская, Черновицкая. В Киеве даже были хлебные забастовки на заводе «Большевик», карточная система не могла удовлетворить потребности населения в продовольствии. А покупать хлеб в нэпманских лавках по заоблачным ценам могли лишь немногие.

В Яновке, возле Одессы, начался бунт. Мужики пошли толпой требовать хлеба. Позвали также евреев, но те отказались идти. И тогда их начали бить. Так хлебный бунт закончился еврейским погромом.

Именно 1929 стал годом, когда были официально введены карточки на хлеб. Совнарком принял постановление о семичасовом рабочем дне и отменил шестидневку. Теперь суббота официально стала выходным днем — как и воскресенье.

Также в 1929 году началась повсеместная борьба с пьянством. А в каждом коллективе в обязательном порядке стали организовываться трудовые кружки, посвященные пропаганде борьбы со спиртными напитками. Даже в редакции, где работал Сосновский, кто-то из профкома размахнулся и организовал кружок «Пьянству бой!».

Записались в него все. Первое заседание прошло очень весело. Присутствующие выкрикивали лозунги, вслух читали передовицы газет. Скинулись на членские взносы. А когда через час подустали, решили… сходить за водкой. На что и членские взносы пригодились — в полном объеме.

Несмотря на то что продажи алкоголя стремительно сокращались, водкой торговали из-под полы, и недостатка в спиртном никто не испытывал.

С января 1929 года начался бум на лозунги. Плакатами со всевозможными призывами оклеивались все стены в учреждениях. Они были самые разнообразные: УБЕЙ МУХУ. УВАЖАЙ В ЖЕНЩИНЕ РАБОТНИЦУ. РУКОПОЖАТИЯ ОТМЕНЯЮТСЯ. БЕЗ ДОКЛАДА НЕ ВХОДИТЬ. ГРАЖДАНЕ, УНИЧТОЖИМ ЧАЕВЫЕ — НАСЛЕДИЕ БУРЖУАЗНОГО ВАРВАРСТВА. ЕШЬ МЕДЛЕННО, ТЩАТЕЛЬНО ПЕРЕЖЕВЫВАЯ, ТЫ ПОМОГАЕШЬ ОБЩЕСТВУ. И тому подобное.

Володю страшно раздражали такие агитки. Но об этом нужно было молчать.

Чувствуя, что в мыслях вместо ожидаемого порядка отчетливо проявляется сумбур, Сосновский потянулся к следующему фельетону — про студента. История была следующей.

Жил-был один студент, который организовал артель по постройкам. Все знали, что он махинатор, но доказать ничего не могли. Его даже выбрали в председатели жилкоопа, и сам управдом дрожал перед ним. Чтобы платить как можно меньше денег за коммунальные услуги, этот студент принес справку, что зарабатывает всего 30 рублей, вот с этой суммы и платил за воду, квартиру и электричество. В действительности же его жалованье составляло 200 рублей. А недавно выяснилось следующее. Студент обманывал рабочих артели. Нужно было платить 87 копеек в день, а он платил 35. При 200–300 рабочих он имел 40–50 рублей в день. Когда дело выяснилось, артель закрыли и пропечатали об этом в центральном журнале «Коммунальник». Но до суда дело не дошло.

Студент вернулся в вуз и как рабочий получил хлебную карточку. А правление дома выдало ему справку, что он малоимущий. Вместе с сестрой и матерью студент получал шесть фунтов черного хлеба, который менял потом на белый. И вот об этом надо было написать фельетон…

Схватившись за голову, Володя почти выбежал из редакции. Ноги сами понесли его в ресторан на Дерибасовской.

Туча сидел в отдельном кабинете. Когда Соснов- ского привели к нему, он нахмурился.

— Зачем ты это допустил? — с порога накинулся на него Володя. — Почему она вернулась? Французский бульвар, Ришельевская, Ближние Мельницы. Ей все мало! Такой ты ей друг?!

— Потише, ты… — Туча недоуменно вытаращил на Сосновского глаза.

— Скажи ей, что вышел приказ стрелять на поражение. Ликвидировать банду Алмазной! Она этого добивается?

— За шо ты горло шкрябаешь? Да не знаю я ни за что! — На лице Тучи было искреннее удивление.

Володя заговорил. И рассказал обо всем, что знал.

— Я разберусь, — Туча сжал кулаки. — И если Алмазная за моей спиной. Разберусь. Не знал я об этом.

— Разберись, — Сосновский вышел из кабинета.

По мостовой ветер гнал сухие листья, оставшиеся еще с осени. Было совсем темно.