Разговор в магазине.

Возле дома по Южной улице.

Рассказ Тучи.

Покушение

Идти до Южной был не ближний свет, поэтому Таня вышла из дома пораньше. Улицы еще спали. Только возле редких лавчонок передвигались сонные продавцы, подметая крошечные кусочки улицы — строго рядом с порогом.

Таня быстро прошла Торговую, повернула на Старопортофранковскую. Вдалеке прозвенел трамвай. Где-то в районе Пересыпи прогудел заводской гудок. Город просыпался. Таня шла очень быстро, не глядя по сторонам. Улицы были знакомы ей с детства, здесь, на Старопортофранковской, она жила с бабушкой, здесь прошло ее детство. Но Тане не хотелось думать об этом.

Она очень старалась, чтобы душа ее теперь болела как можно меньше. И там, где Таня сознательно надавливала на нее, чтобы пресечь на корню воспоминания, уничтожить их, оставалась только омертвевшая плоть, словно броня мертвой ткани, неспособной испытывать вообще никаких эмоций.

Но даже несмотря на это прогулка доставляла Тане большое удовольствие. Она наслаждалась утренним воздухом, и — неожиданно для себя — хмурыми лицами людей, и мрачными пятнами скользивших вдоль облупившихся фасадов старых домов…

Внезапно Таня споткнулась, потеряв равновесие и едва не полетела в какую-то лужу, а лужами была покрыта вся брусчатка — дорога здесь была очень плохой. Остановившись, она обнаружила, что на ботинке лопнул шнурок. Таня чертыхнулась про себя, оглянулась по сторонам и — о счастье! — тут же заметила грошовую лавчонку, где продавали различные мелочи. Наверняка там могли быть и шнурки, потому как идти дальше в таком ботинке было невозможно.

Лавчонка уже была открыта. Таня, припрыгивая на одной ноге, вошла внутрь темноватого и узкого помещения, в котором, она сразу почувствовала, стоял неприятный запах горелой резины.

Товары в коробках были разложены вдоль стен. Таня так же, боком, вошла в глубь магазинчика и присмотрелась.

За прилавком, не видя посетительницу, которая зашла за полку с обувью, разговаривали две женщины: продавщица — она была в халате — и, очевидно, ее приятельница, заскочившая к ней поболтать.

— А голову-то, голову так и не нашли! — с ажиотажем произнесла приятельница.

Продавщица, объемная дама после пятидесяти, картинно ухватилась за сердце:

— Матушка Божья! Во страсти! Как в иллюзионе… А порешил, порешил-то кто?

— Народ языком лопотал, шо жоних ейный. — затрещала приятельница. — Да то брехня! Вот слушай сюда, за шо скажу. То зло, оно завсегда идет от этой. от синагоги.

— Та ну! — продавщица с опаской покосилась на дверь. Таню она не заметила.

— А то! С тех пор, как стоит зараза в Водяной Балке, сладу с Молдаванкой нет! Говорят, они в своих синагогах младенцев мертвых в жертву приносят! Так пошто им башку девке не отрезать? Это патлатые, точно тебе говорю! Вся нечисть от них!

— Так девка-то, слышала, та еще была прошмандовка! Халамидница деревенская, приехала до сюда, собой торговать! Такую за хто угодно порешить мог, оно как мусор! До куда тут те, из синагоги? Не до нее им! — засомневалась продавщица.

— Э, не скажи, замотала головой приятельница. — Пару годков назад помнишь? С чего погром

на Привозе начался? Тогда в лавке жида одного мертвого младенца нашли! Народ и не выдержал, пошел с вилами — бей, мол, жидов! Жаль, до этой синагоги не дошли, бандюки остановили. А дыма без огня не бывает.

— Так давно то было, уже быльем поросло, — удивилась продавщица. — А про мертвого младенца — брешут собаки, языком брешут! Да и у хабалки-то сельской никаких младенцев не было. Так шо до каких гланд тут младенцы?

— А вся чертовщина от них, нехристей этих проклятых! — аж завелась подруга продавщицы. — Как за шо злое происходит, ткни пальцем и не ошибешься — точно они!

Забыв про шнурки, Таня внимательно прислушивалась к разговору. Как же прав был раввин! Достаточно было попасть одной искре, чтобы огонь вековой ненависти и невежества разгорелся с новой силой. Почему так, за что?

Таня почувствовала, как по спине ее потек ледяной ручеек пота от ужаса, вдруг охватившего ее до боли, до ломоты в костях. Ей стало страшно. Перед ней стояли две тупые и злые бабы, без ума, без образования, без элементарной доброты и культуры, и какие же страшные вещи горели в их душах, источая невыносимый смрад! От их душ, полных ненависти и клеветы, несло гнилью, и Таня словно физически ощущала этот ужасающий запах. А ведь достаточно какой-то из них брякнуть языком в подходящий момент, к примеру, посреди пьяной толпы… Прав был раввин, прав! Эта мысль билась, пульсировала в Тане. Только теперь она осознала ее как никогда.

Человеческая психика устроена ужасающим образом — человек никогда не винит в грехах себя самого. И бабы не могли обвинить себя в том, что это они были пустословны, злы, глупы, жестоки. Нет, в их бедах всегда были виноваты другие! Как же просто — указать виноватого пальцем и обвинить во всех собственных грехах! Нет ничего проще. И ничего нет страшней.

Тут бабы, присмотревшись, увидели Таню и заинтересовались ее присутствием в лавке. На глаза ее попалась коробка, со шнурками, она схватила первые попавшиеся и пошла к прилавку:

— Вот, порвались, — Таня отсчитала нужную сумму. — А кого убили-то?

Бабы переглянулись и затараторили обе разом, явно обрадовавшись появлению новой слушательницы. Из их рассказа выходило, что где-то на Молдаванке, в одном из доходных домов, убили девицу легкого поведения — проститутку. Ей отрезали голову. И не нашли. Все в округе говорили, что это убийство было ритуальным.

Жители Молдаванки, обитавшие в полукриминальной среде, привыкли к совершенно другим убийствам и прекрасно знали, как убивают в их мире. Убийство с отрезанной головой совершил явно не представитель криминала, у них так не убивали. И это убийство, в котором проступало что-то мрачное, таинственное и очень жестокое, жутко напугало их всех.

Моментально появились слухи о том, что во всем виноваты евреи. Кто их распускал, было непонятно, но бабы с удовольствием пересказывали их друг другу. Однако при этом чесали языком с опаской — большевики не жаловали таких разговоров, а за подстрекательство к погромам могли и посадить.

Перешнуровывая ботинки, Таня как бы между прочим выпытывала подробности. Странное убийство заинтересовало ее.

И тут одна из теток ляпнула такое, что Таня буквально потеряла дар речи!

— Говорят, у девки камушки какие-то нашли… — сказала продавщица, — контрабанду.

— Та не, то брехня! — тут же возразила ее подруга, — то камень с луны был!

— Шо? Шо за камень с луны? — похоже, продавщица слышала об этом впервые.

— Ну, лунный, — развела руками подруга. — Кореш моего племянника, он в милиции служит, там в оцеплении был, так он до всех рассказал, шо там камушек был дешевый, его следователь сразу забрал. А этот следователь — тот, кто погромил банду Котьки Вяленого! Значит, не пустое фуфло та шалава, если такой человек приехал!

— Та он до отрезанной башки приехал, а не до шалавы! — махнула рукой продавщица. — Як бы ее в бошку не тяпнули, стал бы он по там валандаться!

— А откуда камень был? — встряла Таня. — Большой?

— Вроде большой, — повернулась к ней приятельница продавщицы. — А там хрен его знает! Может, подобрала где-то. Та этим шалавам тащат всякую пакость. А они ж тупые, думают, шо ценность…

Надежно зашнуровав ботинки, Таня вышла из лавчонки с невероятным подарком судьбы — который, на самом деле, запутан был теперь как клубок, заигранный кошкой.

К ее удивлению Тани, дом № 6 по Южной улице оказался зажиточным каменным особняком в два этажа, никак не вязавшимся со словом «нужда». Это было странно, ведь Таня представляла себе совсем другое.

Добротный, из прочного камня, с высоким бельэтажем и мезонином, до революции дом явно принадлежал какому-то богатому купцу. Судя по табличке, прибитой рядом с воротами под номером дома, квартира № 2 находилась на первом этаже как раз этого особняка, а не в глубине двора.

Таня нахмурилась. Хорошо зная Молдаванку, она знала и то, что жилье в доме, где все стены были каменными, стоило гораздо дороже остального жилья. В хибарах Молдаванки часто каменной была только одна стена, а все остальные возводились из ящиков, фанеры, трухлявых досок и занавешивались тряпками. И, уж конечно, находились такие хибары не в фасадном доме, а где-то на задворках проходных дворов. Именно в таких жили бедняки.

Здесь же все было не так. И стоимость жилья в таком доме наверняка была немалой. Почему же эта Чернова создавала вокруг себя иллюзию бедности? Выходит, та еще шкура. Думая так, Таня остановилась напротив ворот, через дорогу рассматривая дом.

Вот улицы здесь действительно были плохие. Немощеные тротуары, голая земля, размокающая под снегом или дождем. Или еще хуже — деревянные бруски, колдобины, рытвины, ямы. Не ровен час сломаешь ногу в темноте. А темнота была здесь кромешной. Молдаванка никогда не освещалась — ни в царские времена, ни при большевиках.

Что ж, остается попробовать пойти в квартиру и узнать, что случилось с уборщицей. Наверняка там есть кто-нибудь, способный внятно отвечать на вопросы. Час ведь ранний, так что если там пьют, а там наверняка пьют, то еще с утра не успели надраться.

Таня уже собралась перейти дорогу, как вдруг… С угла на достаточно большой скорости завернул черный автомобиль. И не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы сразу понять, что принадлежит этот автомобиль чекистам. Такие машины не спутать было ни с чем.

Таня насторожилась. От Тучи она уже знала, что ее больше не ищут. А преследовавший ее следователь в награду за деяния в банде Кагула вернулся в Киев и забыл о ее существовании. Так что для чекистов она вроде как умерла. Но все равно — в таких делах никогда не можешь знать наверняка. А потому лучше подождать, не высовываться и посмотреть, что будет дальше.

Автомобиль остановился как раз возле шестого номера. Таня почувствовала холодок в груди. Неспроста это, ох неспроста. А дальше… Дверцы автомобиля открылись. И первым, кто вышел оттуда, был Володя Сосновский.

Таня замерла. Ей вдруг показалось, что ее ударили под дых. Она быстро метнулась в ближайшую подворотню и затаилась там, жадно прильнув глазами к узкой щели в заборе.

Володя. Почти такой, как всегда. Нет, не совсем. Он изменился. Похудел, осунулся. На лице появились новые морщины. Но такой же подтянутый и представительный, как и раньше. Красивый. Худоба ему шла. А бледность только подчеркивала выразительную аристократичность его лица. Ту внешнюю утонченность, которая была выжжена в сердце Тани каленым железом.

Ей вдруг захотелось плакать. Она даже не представляла себе, что Володя мог вызвать в ней такую гамму чувств. И ей стало страшно.

Что-то внутри нарастало, как снежный ком, заставляя кровь холодеть. И еще это обжигающе мучи- тельное чувство тревоги, чего она не могла ни понять, ни объяснить.

Тане вдруг померещилось, что когда умирала Наташа, Володя был там, в палате инфекционной больницы. Она не помнила тот момент, он стерся из ее памяти, а Туча не говорил. Но Тане всегда казалось, что Володя был там… А может, она все время думала о нем, потому и ощущала его присутствие. А если он там был, то почему ушел? Почему оставил ее одну?..

Почему его не было в доме Тучи, когда она умирала и никто не давал и ломаного гроша за ее жизнь? А между тем Таня была готова поклясться, что Володя любит ее по-прежнему. Она чувствовала это подсознательно — так, как чувствовала всегда. Так почему же его не было с ней?!

Затаившись, наблюдая за Володей Сосновским, Таня буквально впилась в него взглядом, слышала, как бьется ее измученное сердце.

Вслед за ним из машины вышел еще один мужчина в штатском, молодой, с казенным нагловатым лицом. В нем сразу можно было признать чекиста, Таня умела различать такие лица. И еще появился молоденький милиционер в форме с винтовкой. Все трое двинулись к дому.

Время пошло. Таня собиралась стоять до последнего — наблюдать, когда они выйдут. Шофер автомобиля заглушил двигатель.

Но ждать пришлось недолго. Прошло минут десять, когда вдруг вся процессия появилась в подъезде, но уже в обратном порядке: впереди выступал милиционер с винтовкой, за ним — Володя и чекист. А вот между ними шел мужчина средних лет, в котором сразу можно было разглядеть горького пьяницу и коренного жителя Молдаванки.

Волосы его были вслокочены, лицо — багровым, одежда — бедная и грязная. Возраст — между 30-ю и 40-ка. Однако этот человек не был арестован — руки его были свободны, и шел он свободно, о чем- то вполголоса беседуя с чекистом.

Все уселись в машину: милиционер впереди, мужчина — между Володей и чекистом на заднем сиденье. Взревел двигатель, и автомобиль, урча, покатил вниз по Южной, к Колонтаевской.

Что это — Володя работает в милиции? Таня не понимала, но в это ей верилось с трудом. Он ведь мечтал стать писателем. Зачем ему возвращаться в милицию? Что-то здесь не то. Нужно выяснить. С легкостью перебежав дорогу, она вошла в подъезд.

Звонок дребезжал громко, но на него никто не ответил. За обитой потертым дерматином дверью не слышалось ни звуков, ни шагов, ничего, что могло бы свидетельствовать о присутствии людей в этой квартире. Таня снова нажала звонок. И вновь — никакой реакции. В квартире никого не было.

Сзади скрипнула, приотворяясь, дверь. Так всегда бывало в одесских домах — на шум появлялись соседи. И в этот раз из-за двери выглянуло румяное, молодое, пышущее здоровьем лицо. На руках женщины спал толстый младенец, укутанный в плотное одеяло.

— Вы к кому? — Она с интересом посмотрела на Таню.

— Я ищу Глафиру Чернову, — Таня повернулась к ней.

— Так нет ее! А сына забрали! Да за то и кажу. Милиция за ним приехала. Вот только за сейчас.

— Его арестовали?

— Да не вроде, — женщина пожала плечами, — казали, на опоздание.

— Опознание… — машинально поправила Таня.

— Во! Оно.

— А Глафира где?

— Так ее и опознавать, — сказала женщина. — Она ж вроде как померла. Вот сына и забрали, шоб узнал, она или нет.

— Давно умерла?

— Не слыхала, — женщина замотала головой. — Они ж как про смерть тети Глаши в коридоре заговорили, я за то и услыхала. А потом — вже не.

Таня насторожилась. Если приехали из милиции, значит, смерть Глафиры Черновой была насильственной, ее убили.

Поблагодарив женщину, она выбежала из парадной.

Итак, Глафиру Чернову убили. Таня подозревала это с самого начала, инстинктивно чувствовала. Но кто и зачем? И почему расследованием убийства занимается Володя Сосновский? Он тут вообще при чем? Вопросы, вопросы, на которые не существует ответов. Но Таня не сомневалась, что это пока.

Туча сидел в своем кабинете на вилле и занимался какими-то денежными подсчетами. Таня вошла к нему, как всегда, без стука.

— Ну шо там, с цем гембелем? — спросил он, не отрывая от своих бумажек.

— Прислугу убили из синагоги, уборщицу, что в библиотеке убирала и с Нудельманом всегда цапалась.

— Тю… От за всегда так! — наконец поднял глаза Туча.

— Но я не за тем к тебе пришла, — перебила его Таня. — Ты должен мне рассказать правду. Про Володю Сосновского.

Туча неторопливо отложил в сторону бумаги, посмотрел на Таню, нахмурился и коротко ответил:

— Нет.

— Что это значит? — Таня ожидала чего-то подобного, но была настроена решительно.

— Ты за тот свет чуток не отправилась! И опять хочешь туда? — громыхнул Туча, оправдывая свое имя.

— Не поняла, — действительно не поняла она.

— Гад он! Швицер задохлый! — Туча сжал кулаки. — В морду ему, как бы не ты! Забудь! Плюнь и размажь за ту падлу! Забудь!

— Нет, Туча, так не пойдет, — спокойно возразила Таня, — ты мне расскажешь все, и прямо сейчас. Мне нужно знать.

— Да шо тебе? Столько не заспоминала, и вдруг вылезло — нате вам здрасьте?

— Я его видела сегодня, Туча, — призналась она.

— Тю! А он до тебя?

— Он меня нет.

— Вот и заславно!

— Говори, Туча. Ты меня знаешь. Я все равно не отстану. И профессор сказал, что я должна знать все.

— Такое ни до кого знать не надо, — снова вспыхнул Туча. — За такое гада убивать надо. Вот добил бы с радостью! Ладно. Хочешь, оно тебе надо — получай. — Туча помолчал и выпалил: — Он сказал, шо ты убила Наташу. Ты убила мою дочь — так сказал.

— Что ж, правильно он сказал, — спокойно ответила Таня.

— Шо? — Туча так разнервничался, что поднялся из-за стола. — За как он… да как за язык повернулось сказать такое! Горем убитой матери! Да за такое на месте пристрелять надо!

— Успокойся, Туча. Он сказал правду, — заговорила Таня, — я была плохая мать. Что я была за мать, если занималась разбоем в банде? Что бы выросло из Наташи? Ты вспомни, Туча, все, что я делала, где я пряталась. Рестораны, налеты… Какой ребенок, Туча? Так что он сказал правильно. Это я убила ее.

— Я не хочу за то слушать, — мрачно отозвался Туча. — Не хочу — и за всё!

— Ты не бойся за меня, — вздохнув, Таня поднялась с места, — я в порядке. Я теперь все поняла. Правильно, что ты рассказал. Он приходил сюда, на виллу, ко мне?

— Нет. Кто бы его впустил? — Туча посмотрел на нее исподлобья.

— Он наверняка страшно страдал. Я это знаю. Больше меня, Туча. Сказал — а потом страдал.

— Страдал. Чуть не сдох, это точно! Но за потом.

— В этом мы с ним и похожи. Я тоже чуть не умерла. Но все-таки не умерла. И он — тоже. В общем. Я пройдусь, Туча, к морю. Мне подумать надо.

— Не ходи!

Но Таня уже вышла из кабинета. Быстро покинув дом Тучи, она спустилась по лестнице к самому берегу и медленно пошла.

Вечерело. Море было удивительно спокойным. Вокруг стояла полная тишина. Эта тишина когда-то исцелила душу Тани, вернула ее к жизни. Ей подумалось — сможет ли такое чудо повториться во второй раз?

Туче она наврала. Все внутри нее переворачивалось и мучительно болело от страшных слов друга, рассказавшего правду. Теперь она поняла все —

Володя ее ненавидит. Он никогда не простит ей того, что она не сохранила его дочь. Для него все это всегда будет выглядеть так, словно она задушила его дочь своими руками.

Значит, между ними пролегла пропасть. И эту пропасть не перешагнуть, не преодолеть. Вдруг за спиной Тани раздались шаги. Сначала это насторожило ее, но потом она успокоилась. Шаги означали, что Туча, перепугавшись, как бы она чего не сделала с собой, послал за ней охранника, он переживал.

Усмехнувшись, Таня продолжала идти вдоль берега моря, пытаясь прийти в себя. Шаги раздались совсем близко. Было отчетливо слышно, как шуршит песок. Внезапно Таня ощутила странную тревогу. Пожалуй, надо возвращаться, подумала она.

Таня повернулась, чтобы идти обратно, и в этот момент ей на шею набросили веревку. Едва удержавшись на ногах, она вцепилась в нее изо всех сил и попыталась ослабить, засовывая пальцы в петлю. Бесполезно: веревку затягивали все сильней и сильней. Таня боролась из последних сил…

Острая, мучительная боль обожгла ей горло. От нехватки воздуха в глазах заплясали радужные круги. Она попыталась закричать, но не смогла. Из ее горла вырвался лишь сдавленный хрип. Потеряв равновесие, Таня упала на песок, чувствуя, как падает в звенящую, бесконечную пропасть, как исчезают краски в глазах. Она потеряла сознание.