– Я нехорошо веду себя? – спросила она. – Я не привлекательна?

– Вы очень привлекательны, – погрешил я немного против истины. – Но дело в том, что я работаю на вашего мужа, и находимся мы у него в доме.

– Ему это безразлично! – Двусмысленный огонек в ее глазах превратился в уголек беспомощной ярости. – Знаете, чем они сейчас занимаются? Она сидит на кровати подле него и кормит его с ложечки яичком всмятку.

– Совершенно невинное времяпрепровождение.

– Я не шучу. Она ему – мать. У него по отношению к ней Эдипов комплекс, а она это поощряет.

– Кто вам об этом сказал?

– Вижу собственными глазами.

Она

–

мать-соблазнительница. Эти яички всмятку – символ. Все –

символ.

Герда была в отчаянии и, казалось, вот-вот разрыдается.

Она относилась к тому типу женщин, которые быстро приходят в состояние отчаяния, словно начинать строить свои отношения с окружающими с того, с чего начинают они, слишком ненадежно и рискованно. В этом плане ей никогда не суждено было сравниться со своей свекровью.

Но это была уже не моя проблема. Я сменил тему:

– Как я понимаю, вы дружите с Сэнди Себастьян?

– Уже нет. Я помогала ей в изучении языков. Но она оказалась неблагодарным существом.

– Проводила ли она время с Лупом?

– С Лупом? А почему вы спрашиваете?

– Потому что это может оказаться важным. Она часто с ним виделась?

– Конечно нет, в том смысле, в котором вы спрашиваете. Он обычно возил ее куда-нибудь и отвозил домой.

– Как часто?

– Много раз. Но женщины Лупа не интересуют.

– Откуда вам это известно?

– Я знаю. – Она покраснела. – А почему вы спрашиваете?

– Мне бы хотелось взглянуть на комнату Лупа.

– В связи с чем?

– С вами это никак не связано. У него комната в этом доме?

– Его квартира в здании гаража. Не знаю, открыта ли она. Подождите, я возьму наш ключ. – Она вышла, и несколько минут ее не было. Я стоял, смотрел на картину

Клее и чувствовал, что она надвигается на меня: человек органически переходил в геометрические фигуры, а фигуры – в человека.

Герда Хэккет вернулась с ключом, на кольце которого болталась пластинка с выбитой надписью «Кв. в гараже». Я

пошел в гараж и отпер этим ключом дверь в квартиру Лупа.

Она представляла собой то, что называется квартирой-студией, и состояла из большой комнаты и крохотной кухоньки. В ней господствовали яркие смелые цвета,

мексиканские ткани и артефакты. Над кроватью, покрытой цветастой мексиканской шалью, висели индейские маски, относящиеся к доколумбовой эпохе. Если Луп и был примитивом, то весьма изысканным.

Я выдвинул все ящики комода, но не нашел ничего необычного, если не считать нескольких порнографических открыток. В ванной комнате, в аптечке, стояла лишь баночка с каким-то препаратом. На ярлыке была надпись

«Галлюциногенный Любовный Бальзам». Однако на кухне в сахарнице некоторые кусочки рафинада были неумело завернуты в фольгу.

Таких кусочков было шесть. Взяв три из них, я завернул их в носовой платок и положил во внутренний карман пиджака.

Я не слышал шагов по лестнице и поэтому не ожидал, что дверь у меня за спиной вдруг откроется. Это оказался

Сидни Марбург, обутый в теннисные туфли.

– Герда сказала, что вы здесь. Что такое с Лупом?

– Просто проверка.

– Что проверяете?

– Чем живет, какие привычки. Он не совсем обычный слуга, вы не находите?

– Да бросьте вы. Лично я считаю его подонком. –

Марбург бесшумно подошел ко мне. – Если вы раскопаете на него что-нибудь, я бы хотел знать об этом.

– Вы серьезно?

– Вы правы, черт возьми, серьезней некуда. Прикидывается, что интересуется искусством, потому что моя жена этим интересуется, но обмануть ему удается только ее.

– Между ними есть что-то?

– Думаю, что да. Он иногда приезжает к нам в дом, в

Бел-Эйр, когда меня нет. Наш слуга держит меня в курсе.

– Они любовники?

– Не знаю, – с болью в голосе ответил Марбург. – Но мне доподлинно известно, что она дает ему деньги: сам видел корешки выписанных чеков. По словам слуги, Луп информирует ее обо всем, что происходит здесь, в доме ее сына. Ситуация явно нездоровая, и это еще мягко выражаясь.

– Как давно они знают друг друга?

– Да фактически, всегда знали. Сколько я помню, он все время работал здесь, если это только можно назвать работой.

– Все время, это какой срок?

– Лет пятнадцать – шестнадцать.

– Вы знали семью Хэккетов, когда Марк был еще жив?

Мой вопрос почему-то оказался ему неприятен.

– Знал. Но вряд ли это имеет отношение к предмету нашего разговора. Мы же говорили о Лупе.

– Да, о нем. В чем еще вы подозреваете его, кроме того что он шпионит для вашей жены? Наркотики не принимает?

– Не удивлюсь, – ответил Марбург, пожалуй, с чрезмерной готовностью. – Я не раз видел его под кайфом. То ли выпивши был, то ли наркотиков наглотался.

– Вы видели его когда-нибудь с дочкой Себастьяна?

– Нет, ни разу.

– Я знаю, что он частенько подвозил ее.

– Это верно. Летом она проводила здесь много времени. – Он помолчал, затем вопросительно посмотрел на меня. – Думаете, он спал с ней?

– Я еще не пришел к какому-то определенному выводу.

– Ну-у, если вы сумеете навесить ему это. .

Мне не понравилось такое его рвение.

– Сбавьте обороты. Я не собираюсь добывать факты, угодные вам.

– Никто и не просит вас об этом. – Однако голос у него был сердитый. Мне показалось, что сердится он на себя за то, что говорил со мной чересчур откровенно. – Если вы здесь все закончили, я отвезу вас домой, черт бы вас побрал.

– Ну, раз вы предлагаете мне это в столь изысканных выражениях. .

– Не обязан быть изысканным. Я – серьезный художник, а от всего остального меня увольте.

Несмотря на дурные манеры Сидни Марбурга, я почувствовал к нему определенную симпатию или терпимость, граничащую с симпатией. Возможно, на Рут, которая была почти на двадцать лет старше, он женился и из-за денег, выгодно продав себя. Но как прожженный торговец, он сохранил значительный процент себя самого как личности исключительно для собственного пользования.

– Звучит, как своего рода Декларация Независимости, –

заметил я.

Сердитое выражение у него на лице сменилось улыбкой, в которой, однако, читалось недовольство собой.

– Ну ладно. Поехали. Я не хотел показаться грубым. –

Мы подошли к его «мерседесу». – Где вы живете?

– В Западном Лос-Анджелесе, но мне нужно не домой.

Моя машина в Вудлэнд-Хиллз.

– Там, где живет эта девушка Себастьян, да?

– Да.

– А что с нею? Шизофреничка?

– Пытаюсь выяснить.

– Желаю вам успеха. Простите, что я немного вспылил минуту назад. Рад подвезти вас. Но эта их усадьба вызывает у меня неприятные ассоциации.

Словно надеясь навсегда избавиться от них, оставив позади, он с ревом запустил мощный двигатель «мерседеса». Взяв с места в карьер, мы вихрем пронеслись по берегу озера, дамбе и длинному зигзагообразному спуску к воротам, у которых Марбург резко нажал на педаль, и со скрежетом тормозов машина замерла как вкопанная.

– Отлично, – заметил я. – Заслужили медаль за храбрость и отвагу, проявленную в боевых вылетах.

– Извиняюсь, если напугал вас.

– У меня было два нелегких денечка. Надеялся, что хоть сегодня переведу дух.

– Я же извинился.

К скоростному шоссе, идущему по побережью, Марбург ехал спокойнее, затем повернул на север. У каньона

Малибу он опять свернул в сторону от океана. Через несколько минут мы ехали в окружении гор.

Я сказал, что эти горы можно было бы красиво написать.

Марбург не согласился:

– Нет. Все, что можно красиво написать, будет плохо выглядеть на полотне. Все живописное уже изображено.

Нужно делать что-то новое. Красота – трудна, как кто-то выразился.

– Например, та картина Клее в галерее?

– Да. Я посоветовал Стивену купить Клее десять лет назад. – Он добавил: – Стивену нужно советовать. Вкус у него ужасный. На все.

– И на женщин?

Марбург простонал:

– Бедная Герда. Когда он привез ее из Германии, она думала, что станет здесь жить la vie en rose23. Но пробуждение было отрезвляющим. Они живут, как отшельники: никогда никуда не ездят, никогда ни с кем не встречаются.

– Почему?

– Думаю, он напуган, напуган жизнью. Деньги оказывают такое воздействие на некоторых. Ну, и потом, конечно, то, что случилось с его отцом. Странно, но все эти пятнадцать лет Стивен ведет себя так, словно то же самое должно случиться и с ним. И вот, почти случилось.

– Почти.

– У вас богатый опыт, мистер Арчер. Возможно ли, чтобы люди сами навлекали беду на свою голову? Знаете, принимая положение, делающее их уязвимыми именно для такой беды?

– Интересная мысль.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Задайте мне его лучше, когда я закончу это дело.

Он бросил на меня быстрый испуганный взгляд, и «мерседес» чуть было не съехал с шоссе. Марбург сосредоточил внимание на управлении машиной, снизив скорость, и через минуту сказал:

– Я думал, что вы его уже закончили.

23 Здесь – осыпанная розами ( франц.)

– Но ведь Спэннер еще на свободе, и несколько убийств остаются нераскрытыми.

– Несколько?

Я не ответил. Мы проезжали мимо колонии для условно осужденных, расположенной слева от шоссе. Марбург опасливо посмотрел на здания, словно я обманом хотел заключить его под стражу.

– Вы сказали «несколько убийств»?

– По крайней мере, еще два, кроме убийства Марка

Хэккета.

Марбург опять внимательнее повел машину, пока колония не скрылась из виду, и найдя место, где можно было свернуть, он съехал с дороги и остановился.

– Что за убийства?

– Первое – женщины по имени Лорел Смит. Владелицы небольшого жилого дома в Пасифик Пэлисейдс. Ее избили до смерти позавчера.

– Я читал о ней в утренней «Таймс». Полиция считает, это дело рук какого-то садиста, который даже не знал ее.

– Я так не думаю. Когда-то Лорел Смит была замужем за неким Джаспером Блевинсом. Он погиб под колесами поезда пятнадцать лет назад, всего несколько дней спустя после того, как был убит Марк Хэккет. Как я сумел установить, Лорел Смит и Джаспер Блевинс были родителями

Дэви. Считаю, что все эти преступления, включая и похищение Стивена, связаны.

Сидя без движения, лишь барабаня пальцами по рулю, Марбург производил впечатление человека, лихорадочно раздумывающего, как выкрутиться из сложившейся ситуации. Глаза наши встретились, как раз когда он метнул в мою сторону неосторожный взгляд, словно окутав меня мраком.

– Либо я – параноик, либо вы меня в чем-то обвиняете.

– Может, и обвиняю. Но тогда в чем?

– Это не смешно, – обиженно произнес он. – Уже не в первый раз меня обвиняют в том, чего я не совершал. Когда был убит Марк, в полиции со мной не церемонились.

Привезли в отделение и допрашивали почти всю ночь. У

меня было стопроцентное алиби, но им-то казалось, что это дело яснее ясного, такой, знаете ли, банальный любовный треугольник. Я не отрицаю, да и тогда не отрицал, что Рут и я были очень близки, я и сейчас страстно обожаю ее, –

сказал он довольно небрежным тоном. – Но ведь она планировала развестись с Марком.

– И выйти замуж за вас?

– И выйти замуж за меня. Так что от смерти Марка я ничего не выгадывал.

– Зато Рут – да.

– И она тоже – нет. Он оставил ей лишь минимум, ниже которого нельзя по закону. Марк изменил из-за меня завещание незадолго перед своей гибелью и оставил почти все свое состояние Стивену. Во всяком случае, у Рут, так же как и у меня, было стопроцентное алиби, поэтому ваши обвинения в наш с нею адрес я отвергаю.

Однако в гневе Марбурга не было подлинно сильного чувства. Как и его страсть, этот гнев принадлежал к той части его личности, которую он продал за деньги. За моей реакцией он наблюдал внимательно, подобно адвокату, нанятому им для самого себя.

– Расскажите мне об этом алиби. Просто любопытства ради.

– Я не обязан, но расскажу. Охотно. Когда Марк был убит, Рут и я ужинали с друзьями в Монтесито. Был званый дружеский вечер, более двадцати приглашенных.

– Почему же полиция не поверила в ваше алиби?

– Они поверили, когда выехали на место с проверкой.

Но это было лишь на следующий день. Им хотелось, чтобы преступником оказался я, ход их мыслей мне был ясен.

Обвинять Рут непосредственно они боялись, но рассчитывали выйти на нее через меня.

– На чьей стороне был Стивен?

– К тому времени он уже несколько лет находился за границей. Когда убили отца, он был в Лондоне, изучал экономику. В то время я даже не был с ним знаком. Но он очень любил отца, и смерть Марка явилась для него тяжелым ударом. У него был нервный срыв, он буквально рыдал во время телефонного разговора. За все время, что я его знаю, это было, пожалуй, последним проявлением живого человеческого чувства с его стороны.

– Когда это было?

– Рут позвонила ему сразу же после того, как Луп сообщил ей по телефону об убийстве, когда мы еще сидели у ее друзей в Монтесито. По правде говоря, разговор с Лондоном для нее заказывал я и слышал его весь – она сняла трубку в другой комнате. Эта весть буквально подкосила его. Если откровенно, мне было его очень жаль.

– А как он отнесся к вам?

– Думаю, в то время он даже не подозревал о моем существовании. А после этого я почти на год уехал. Эта идея пришла в голову Рут, и идея, надо сказать, неплохая.

– Почему? Потому что Рут зависит от Стивена в финансовом отношении?

– Возможно, это сыграло свою роль. Но дело в том, что она очень любит его. Ей хотелось устроить свою жизнь так, чтобы иметь при себе нас обоих, и она сделала это. –

Марбург говорил о своей жене так, словно она являлась некоей природной силой или демиургом, всесильным божеством. – Она дала мне. . ну, что-то вроде именной стипендии в Сан-Мигель де Альенде. Буквально через несколько минут после того, как Стивен прилетел из Лондона, я улетал в Мехико. Рут не хотела, чтобы мы встречались в аэропорту, но я мельком увидел Стивена, когда он вышел из самолета. В то время он далеко не так тщательно соблюдал условности. Носил бороду и усы, отпускал длинные волосы. К тому времени, когда я наконец познакомился с ним, он уже успел закостенеть: деньги старят человека.