В конце концов всем есть свое назначение. Петру одно, ему другое. А Блистающему Шару — быть киборгом.
Есть титаны, все переделывающие, покорители времени и тайн. А рядом с ними — маленькие и шкодливые. Пример? Генка и папахен.
Но есть люди, особенные и в своей обыденности. Пример — брат Петр, все держащий на своих плечах. Они как сама земля, которая всех терпит и всех держит на своей выгнутой спине.
По земле ходят, на нее и мусор валят (что делал папахен), ее перелопачивают, пашут, жгут. Но она зеленеет опять, дает урожай и кормит людей, зверей, птиц.
А топтавшие ушли, сгнили в той же самой земле, удобрив ее и хотя бы этим принеся пользу.
Брат Петр и был земляной терпеливый человек. Наблюдая его, Жогин понял: такими жизнь и держится, их работой, честностью, молчанием. Продолжается тоже ими.
Они и живут-то с великим терпением, словно сознавая свое назначение быть людьми — землей.
Но странно получается с земляным безответным народом: раз взяв, они уже не отпускают. Надежда, красивая женщина, не ушла от Петра.
От него почему-то никто и никогда не уходил. Ни отец, ни Генка, ни сам Жогин.
В этом ему виделся какой-то недобрый смысл.
Так быть киборгом или нет? Отлично хорошо перемещаться в пространстве, видеть атомы простым глазом и не замечать горести (и радости) простенькой, незатейливой жизни.
Не думать о себе, Надежде, Генке, папахене, а только о Вселенной, ее границах.
Жогин достал карту Черной Фиолы и еще раз проверил место.
На карте «богом» Ионой был отмечен, как сказано в приписке, центр заселения Фиолы (гри были завезены с какой-то очень отдаленной планеты).
Здесь был этот центр, под ним, стоящим.
Здесь Иона сеял споры, отсюда гри расселялись по планете, это место было занято гри-патриархами.
Часть их померла, иструхла, другие были крепки и грандиозно велики.
Разглядывая их свисающие щупальца, Жогин высоко задирал голову и говорил одно и то же:
— Ну и ну. — И снова: — Ну и ну.
Он обошел один гри — двадцать семь крупных шагов в окружности! Колосс!
— Ну, ну, — бормотал Жогин. — Растете. Даете.
Здесь не было филартиков. Должно быть, Иона питал к первым гри слабость. Они — его любимчики. Или филартики не могли грызть их мелкими своими зубами?
Жогин занялся делом. Он выкопал яму, затем полую толстую иглу он осторожно ввел в подземный шнур, здесь толстый — с него самого. Затем — трубкой соединил иглу с канистрой. А в ней был радиоактивный раствор, его Жогин сцедил из реактора.
И тотчас пришла удача — датчики замечали радиоактивные атомы в самых разных местах планеты.
Жогин все эти места отмечал на карте, ставя точки и посмеиваясь. А точки появлялись в самых неожиданных местах, в конце концов и у стоянки ракеты.
— Не только вы плодитесь, голубчики, — ворчал Жогин.
Когда точки заполнили карту, Жогину стало ясно: все гри связаны. Кроме сумасшедших беглецов, порвавших шнур.
Жогин поразился хитрости гри. Они переплелись, тесно связались, все спрятали под землю.
Что спрятали они?
Наверху открыто их хорошее — песни, разговоры, смешные рожи, широкие рты. (Но и страх?)
А там, под землей, они что-то передавали друг другу, что-то гнали по толстым жилам. Безобразное? Или важное — раз прячут его так старательно.
Нет, они хитры, ничего в открытую, все спрятано. Попробуй доберись, что они там перекачивают и передают. Зачем-то вспомнилось: Надежда, ссорясь с Петром, передает кому-то редкое лекарство. А ей устраивают модную кофту.
И как только он подумал об этом, ощутил гнев.
Ну, нет, он узнает, что течет по шнурам! Он все подлые, некрасивые их тайны вытащит на божий свет.
Жогин дал новое задание, и датчики проследили: шнур проводил вещество информации. Ставя простые опыты, Жогин убедился: то, что видел один гри в южном полушарии, знали и северные гри. Жогину казалось, что планету заселило одно спрутообразное существо, выставившее наружу множество глаз, ртов и щупалец.
Одно, с миллиардом ртов, глаз и рук.
У Жогина волосы встали дыбом.
Знал о нем «бог» Иона? Не зря же он сбежал с Черной Фиолы.
Но какие дополнительные функции несут шнуры? Снова были пущены в ход меченые атомы (фосфора, азота, кальция), опять ставились на карту точки, но теперь разного цвета. И было ими установлено, что шнур перекачивает и питательные вещества. Медленно, неуклонно.
Эти поганки не беззащитны, нет! Огромна сила их потаенной связи. Такое Жогин замечал и у людей. Ему ненавистно было видеть, как, слепляясь в одно многорукое тело, мелкие людишки добивались того, чего не мог добиться он, сильный.
Жогин ощутил: его ноги топчут скрывшееся в земле общее существо... Коварное? Гри глуповаты, да. Но что дает сложение в одно мелких умов?..
Говорить Шару о существе или нет? Что может оно сделать с ними обоими? С ракетой?
Ничего не сделает.
А если гри... Теперь Жогин хотел все знать о текущей информации. Он присоединил к подземному стеблю компьютер. Но тот был не в силах расшифровать сигналы. Они же складывались в некую систему и были, видимо, нагружены тайной информацией. Какой? Непонятно.
Жогин пришел в бешенство. Он орал:
— Проклятые поганки! Вообразили, что перехитрили всех! Я вас распотрошу.
Гри сияли фосфорическим блеском. Красиво проносилось пение. Затем пошел черный дождь. Теперь стоило только Жогину выйти из ракеты, как начинался проклятый черный дождь. Случайность? Или существо распоряжалось тучами и кое о чем догадывалось?
В страстной нетерпимости своей Жогин не думал об особенной тайне жизни.
У жизни много тайн. О них можно говорить и спорить, рассматривать их и спокойно жить с этим знанием. Но есть у всякой жизни особенная тайна. Ее достигают лишь немногие, те, что осмеливаются знать.
А тогда, спасая свое тайное, жизнь, бывает, покушается на того, в ком подозревает дерзкое намерение познать.
Жизнь, как мать. Ведь есть неприкасаемая тайна матери — зачатие. Ее невозможно оголять.
Этого не мог понять Жогин...
— Вы были правы, они хитрее, чем я думал, — сказал он Блистающему Шару. Но я раскушу их код.
— Как?
— Ударю из протонной пушки, они и забормочут, не успев зашифровать все. Они шифруют.
— Или мыслят иначе, чем мы?
— Шифруют.
И Жогин занялся установкой орудия.
— Не делайте этого, — говорил Шар. — Понять что-то может только бесстрастный, холодный разум. Вы горячи и антиразумны, то есть страстны.
— Их беда, не моя.
...Жогин ударил из протонной пушки: долина задымилась. Снова удача — вдруг заговорил голос дешифровщика.
— Нас обожгло.
— Погиб мирад. Смерть болезненная (молчание долгое).
— Теперь понравится (далее непонятное).
И начался быстрый разговор:
— Что было перед этим?
— Боль укола в Синагре.
— Что следовало за этим?
— Ожог... (снова непонятное).
— Что делать?
— Оторваться!
— Таиться!
— Нападать!
— Ромашить!
— Да! Да! Ромашить!
Но что такое ромашить?
Жогин узнал это ночью.
Его потянуло наружу — прислушиваться, смотреть.
Ночь была мрачная, без звезд. Доносился вой филартиков.
Люк ракеты закрылся. Он с грохотом вдвинулся в проем, выпятив черную округлость. Отойти Жогин не решился, а прижался спиной к полированному металлу.
Холод его вливался в Жогина неумирающей звездной вечностью металла высшей чистоты. Без разъедающих примесей, без частиц, делающих хрупким и самое крепкое вещество.
И вдруг толпа зверей окружила ракету.
Жогин глядел вниз. Глядел так долго, что глаза привыкли и вобрали все слабые отблески, в которых густо шевелилось живое мясо этой планеты.
Жогин глядел на туманное, что растекалось вокруг. Белое, дымное, почти лишенное плоти. Под ударом его пистолета оно не умерло и теперь крадется. Проклятая нечисть!
Обернулся: позади него висел, тускло посверкивая, Блистающий Шар. Жогин ощутил упругий поток его любопытства.
— Ну их всех, — устало сказал он. — Надоели, все.
Дешифровщик переводил:
— Буду защищаться.
— Он несет гибель.
— Я досягну. Ударю! Продолжаем ромашить.
Загрохотало. Ракета шатнулась. Начиналось землетрясение? Но Черная Фиола как будто не знает землетрясений.
Долина погасла. Поднялась желтая пыль. Забегали туда-сюда синие вспышки.
Земля лопалась — светящиеся шнуры извивались в земляных трещинах. Гуще поднялась пыль и скрыла все. И в этот момент ударил автомат защиты: клуб огня покатился по долине.
А ракета загудела от ударов: «Бам!.. Бам!.. Бам!..»
Кто это? А, это гри. Они подошли, они били по высоким костылям ракеты чем-то твердым. Должно быть, камнями.
Где-то нашли! Пусть стараются сокрушить то, что не мог сжечь звездный полет.
— Бам-бам-бам... Банг!
Ракета задрожала — так ударили!
— Интересно, чем это они хватанули? — бормотал Жогин.
Земля с грохотом расходилась. Теперь ракета качалась на краю расщелины.
«Надо лететь», — решил Жогин. И хотя все задернула пыль и была ночь, Жогин увидел низкое небо. В нем плыли два красных вертолета. Там, где пролетали они, небо виделось Жогину голубым, ясным, вымытым.
Зато вокруг клубились и ворочались тучи, бросая молнии в машины. Снова темь и опять проглянуло голубое небо.
А на громадной высоте (и все выше) беззвучно шли два вертолета. Будто ангелы, возвращающиеся в земной рай...
Жогин приказал — ракета взлетела. Он пробежал к аварийному управлению и схватил штурвал. И, круто его повернув, описал в небе пылающую кривую. Он гнал ракету низко над поверхностью планеты.
Ракета шла неслышно: грохот двигателей отставал. Далеко.
Жогин вынул кадмиевый стержень и пустил реактор на полную мощность. Смело ворочая рычагами, он склонял ракету к сложным эволюциям. Двигатель бил и хлестал планету разорванными тяжелыми частицами.
А снизу — Жогину так казалось, нет, он слышал — несся крик существа — пронзительный хор голосов, полных ужаса. У Жогина зашевелились волосы на затылке. Показалось — он слышит в общем хоре крик папахена, молящего о своей жизни.
А Черная Фиола светилась — вся! — несравнимым светом атомного распада. И тогда Жогин увел ракету. Он ушел в звезды, оставив в небе Черной Фиолы клубящийся след. Теперь ему открывались и звездная дорога, и крики гри... Он помнил их.
Сделано непрощаемое, он сам не простит себе этого, он убийца. Жогин ощутил изнеможение и тошноту.
— Вы убили их, — сказал Блистающий Шар.
Жогин с усилием разжал челюсти. Глотнул.
— Наверняка, — медленно ответил он. — Плесень... уйдет... из оставшихся... элементов возникнет что-нибудь... лучшее... новая цивилизация.
— Через сколько лет? Через миллиард? — спросил киборг. — Вы нарушили ход опыта. Признайтесь, вы мстили? Тем, на Земле? Вас вела страсть. Вы склонны не к познанию, а к действию. И недостойны нашей жизни.
— Ну, нет! Я буду киборгом, я хочу стать им! — злобно сказал Жогин. — Да, я убил эту плесень. Но разве она достойна жить?
Голос Блистающего Шара прозвучал сухо:
— Когда я исследую новую планету или наблюдаю рост живорастений на ней, я не ищу виновных. Правых тоже. Я только познаю. Вы же хотите судить всех. К тому же до сих пор среди нас, Блистающих, не было убийц.
— Ты хочешь быть первым? Ты убьешь меня?
— Я хочу? — Шар рассмеялся. И тоскливо ныло в душе. Жогин подумал, что это был бы отличный выход: умереть...
Блистающий Шар смеялся, и Жогину страшно было слышать холодную тень человеческого смеха.
— К чему? Я отпущу вас, сброшу в пространство.
— Мертвым? А пистолет? Видишь его?
Жогин скалился. Нет, киборгу не удастся избавиться от него.
И Жогин прицелился.
И снова тень смеха, опять равнодушные, сухие слова:
— Все-таки жаль своей жизни.
— Глупости! Мне жалко гри! А себя нет, не жалею.
Жогин вдруг знакомо ощутил поток любопытства, исходящий от Шара.
— Вам не жалко себя? — спросил киборг. — Это нарушение механизмов самосохранности. Вы все сделали так, чтобы снова жить на Земле, около презираемого отца.
— Но я бы хотел кое-что убить и в своем отце!
— А убили планету. Впрочем, с вами, людьми, у нас как-то не ладится. Я сброшу вас на подходе к Земле.
— Убейте! Мне все равно.
Жогин отбросил пистолет. Тот, падая, тихо звякнул — обойма выпала из него. Он даже поставил ее неправильно. А, все равно.
— Чего вы хотите?.. — спрашивал Блистающий Шар. — Остаться человеком?
— Нет!
— Быть киборгом?
— Нет!
— Тогда чего же вы хотите?
— Помереть, — говорил Жогин. — Нет! Не это.
— Ваше последнее желание? — спросил Шар.
— Нет желаний... Увидеть брата.
— Я сброшу вас на ракетной шлюпке.
Опять прошли вертолеты в ярком пятнышке высокого неба.
Винты их не вращались, но красные машины тихо плыли. И напряженный голос шептал:
— Мне никогда, никогда не написать их...
Но это шептал ему Генка?
Года три назад он приезжал к Жогину в экспедицию, желая писать этюды, а затем картину. Увидев его, Жогин сказал:
— Ты, я вижу, постарел и толстеешь.
Потом они сидели за столом, и высоко над ними прошли эти вертолеты.
— Я бездарен, — хныкал пьяненький Генка. — Сознавать мне это тяжело.
— Не преувеличивай, — говорил ему Жогин.
— Молчи! Вот и Надька все ждала, когда я разверну свой талант и... рукой махнула. Петр... У него-то какой талант, я тебя спрашиваю? О-о, не говори, у него великий талант: я иду, я хожу к ним и не знаю, кто тянет, он или баба.
Однажды Жогин вернулся с полевых работ рано, в октябре, первую половину его.
Шла мягкая осень, в легком пальто было приятно.
Жогин взял отпуск и, не зная, куда себя девать, бродил по городу. Не узнавал его: тот стал намного деловитей и шумней. Лошади были редки, словно африканские зебры, и почти не видно свободно бегающих собак.