Фабий плюхнулся в противоперегрузочное кресло на борту личного космолета Алкеникса «Клинок Фениксийца» и принялся разглядывать гололитическую проекцию пункта назначения в режиме реального времени. В центре неторопливо вращалось мерцающее изображение демонического мира, в то время как по бокам прокручивались строки абсурдных данных. Прошло более десяти тысяч лет с тех пор, как он последний раз бывал здесь, — и время нисколько не улучшило это место. Они вышли на орбиту Гармонии на двенадцать терранских часов раньше, препровожденные через грубую сеть орбитальных оборонительных комплексов флотилией собранных из утиля боевых кораблей и штурмовых истребителей.

«Везалий» дожидался на внутренней окружности сети, где его корпус периодически омывали сенсорные волны, когда безмозглые дроны, контролировавшие орбитальные батареи, сканировали корабль на предмет каких-либо признаков опасности. С собой Фабию не разрешили взять никого: ни телохранителей, ни даже ассистента. На данный момент его корабль все еще принадлежал Алкениксу — или, точнее, Эйдолону. И казалось маловероятным, что ситуация изменится в обозримом будущем.

Он отвлекся от дурных мыслей, проведя диагностику жизненно важных органов. Как только информация поступила на дисплей его визора, хирургеон немного обиженно зашипел, не обнаружив никаких отклонений. Дегенерация еще не началась, но он уже ощущал ее — сродни фантомной боли в отсутствующей конечности. Гнилое зерно ожидало подходящего момента, чтобы прорасти и захватить нынешнее тело, как и все предыдущие.

В некотором смысле ожидание неминуемой боли было нестерпимее ее самой. Даже здоровый и невредимый, он предугадывал каждое движение, каждое трепетание сердца или незнакомые ощущения в организме. Из многолетнего опыта он знал, что если стремиться к пределу своих возможностей, то вырождение будет протекать гораздо быстрее. Потому-то умеренность была его единственным союзником — ему следовало беречь, беречь и еще раз беречь себя. Копить силы, как скупой, дабы протянуть хоть несколько веков.

Соответственно, постепенно уменьшалась его самоотдача в работе. С каждым новым клоном вырождение начиналось все раньше. Вскоре его нынешнее тело начнет разрушаться, как и предыдущие. Ему понадобятся стимуляторы и смеси опиатов, чтобы поддерживать равновесие, пока не придет момент искать новую плоть. Но не сейчас. Может, через несколько десятилетий, а то и столетие. У него еще оставалось немного времени в запасе, чтобы завершить свой труд и, возможно, найти лекарство.

Он полагал — вернее, надеялся — что оно отыщется у альдари. Хотя за века этот древний народ деградировал, когда-то они владели обширной базой знаний, намного превышающей его собственную. Он собирал кости их потухшей империи, но пока безрезультатно. До сих пор ничего не работало. Его эксперименты с культивированием психокости могли выявить что-то полезное, но он не питал особых надежд. Лучшее, что он мог сделать, это выиграть время — еще несколько столетий, чтобы усовершенствовать своих новых людей. Чтобы дать им лучший шанс на выживание.

А теперь, вдобавок ко всему, еще и это вмешательство. Так некстати. За свою жизнь он не боялся, но это было потерей времени.

Фабий отбросил дурные мысли в сторону и снова сосредоточился на гололитической проекции. Космолет слегка качнуло при прохождении стратосферы, и он лег на суборбитальный курс.

Гармонии больше не было — от нее осталась лишь тень адского рая, каким она когда-то была. Проекция показывала, что пласты земной коры отделились от ядра, из-за чего планета содрогалась от мощных прерывистых толчков, словно раненое животное, истекающее пламенем в пустоту. Борозды шрамов уродовали ее сферу — зараженные радиацией останки некогда могучих городов-государств Механикум. Однако внимание Фабия приковали к себе вовсе не они, а самая большая рана на поверхности мира.

— Град Песнопений, — пробормотал он.

— Теперь он не столь красив, — лениво бросил Алкеникс, развалившийся напротив Фабия с мечом на коленях. По обе стороны от него сидели его воины, не спускавшие глаз с апотекария. Фабий задавался вопросом, что, по их мнению, он мог сделать, будучи в ловушке на борту их судна, раз они так пристально следят за ним.

— Он никогда и не был красивым. Даже в лучшие времена его внешний вид можно было назвать не более чем сносным. — Фабий смотрел, как руины города увеличиваются на проекции по мере того, как корабль спускался все ниже в суровой атмосфере. Время от времени включалась сигнализация опасного сближения и раздавался слабый грохот автопушек. Также порой он слышал звук, похожий на скрежет когтей по фюзеляжу. В небесах Гармонии, очевидно, летала не только пыль.

Датчики мишеней загорались по всей проекции, предупреждая пассажиров боевого космолета о том, что их спуск не прошел незамеченным.

— Контакт, — произнес сервитор, встроенный в кабину пилота. — Передаю проверочные коды.

Его безжизненный голос эхом пронесся по вокс-каналу, сопровождаемый короткой трелью бинарной тарабарщины.

— Неужели мы проделали весь этот путь только для того, чтобы нас сбили в воздухе?

Фабий крепче стиснул жезл пыток. Сердцебиение участилось, вызвав некоторое напряжение. Он запустил считывание биоданных и принялся бесстрастно изучать показания жизненно важных органов, выводимые на ретинальный дисплей. Все было по-прежнему в норме — никаких заметных отклонений. Но те появятся, и довольно скоро. Однако на данный момент он был достаточно силен, чтобы пережить аварийную посадку.

— Тихо-мирно из жизни ты не уйдешь, Паук, в этом можешь быть уверен, — сказал Алкеникс. — Но не сейчас, Эйдолон просто соблюдает осторожность. В конце концов, у нас есть враги. Благодаря тебе.

Фабий фыркнул:

— В этом мне кое-кто помог.

Алкеникс откинулся в кресле и ничего не ответил. Даже когда они приземлились, префект хранил молчание — лишь жестом приказал Фабию подняться. Сев на расчищенной площади, окруженной едва функционирующими часовыми орудиями, которые, щелкая, водили дулами по сторонам, отслеживая каждое движение, пассажиры выскочили из десантного отсека и погрузились в невесомый прах мертвого мира. Все вокруг было красным. Не цвета ржавчины или крови, а тускловатого, болезненного оттенка воспаленной кожи. Даже спустя несколько тысячелетий после нападения Абаддона в воздухе висела пыль и бушевала буря.

Кругом простирался Град Песнопений — беспорядочная россыпь разрушенных сооружений, словно бы отшатнувшихся от громады военного корабля. Развалины, где гулял солнечный ветер, обесцветивший их и отнявший у них силы, накрывала колоссальная тень от остова «Тлалока» — могучего звездолета, выкованного в пламени Великого крестового похода. Сейчас он высился над городом и, казалось, доставал до неба.

Вблизи он уже не был похож на прежний корабль — выглядел просто как широкий и высокий шпиль из искореженного металла и выгнутых пластин, возвышающийся над зданиями, которые повалил при появлении. Целые строения были выкорчеваны и отброшены во всех направлениях или же полностью уничтожены. Опрокинутые башни и смятые оборонительные точки напоминали лежачие надгробия. Возле корабля собирались облака пыли и водяного пара, скрывая целые его участки. С верхних ярусов струилась нестройная песня гнездившихся там стай существ, которые были не совсем птицами.

Из кратера, созданного ударом, расползался лачужный городок, перетекавший за его края. Несмотря на все усилия Абаддона, жизнь все же сохранялась в остатках некогда гордых полисов механикум. Техножрецы покинули Гармонию вскоре после Детей Императора, оставив ее заброшенной и мертвой.

Как и пронзившее его копье, город прежде походил на произведение искусства. Минареты из бронзы и золота, башни из черной яшмы и лазурита, увешанные позолоченными вокс-вещателями в форме поющих демонов, поднимались над крышами соборов. Он вспомнил гомон паломников, тысячами стекавшихся к громадным южным воротам; как их голоса сливались в гимнах, славящих злобных богов. Вспомнил вездесущий гул летательных аппаратов Механикум, совершающих рейсы по проторенным маршрутам между городами своих хозяев и их хозяев.

Сейчас здесь был слышен только треск статики — резкий шорох импульсно-скремблированных частот в вокс-сети. Копье Абаддона нанесло не просто материальный урон — оно прорвало сам эфир. Обрывки древних сигналов и панических сообщений, передававшихся в день атаки, вторгались в радиопространство, делая внутреннюю связь практически невозможной.

Несмотря на это, Алкеникс и его воины уверенно двигались в тишине, образовав вокруг Фабия фалангу и тем самым заперев его в керамитовую клетку. Они шли по прямой улице в самое сердце руин. Через определенные промежутки им встречались разлагающиеся боевые Сервиторы: покачиваясь, те выступали из разбитых дверных проемов, кое-как сканировали отряд с помощью издающих шипение датчиков, а затем снова скрывались во тьме. И это были не единственные охранники — лишь самые заметные. Усовершенствованный ауспик, встроенный в броню Фабия, засек дюжину энергетических сигнатур силовых доспехов, перемещающихся поблизости вне поля зрения. Фабий решил ничего не говорить. Пусть думают, что он слепой и глухой, если хотят. Рано или поздно ему может понадобиться это преимущество.

Чем дальше они углублялись в развалины, тем более сюрреалистичным все становилось. Ползучие лианы из бледно-розовой плоти льнули к строениям, на стенах которых громоздились печальные кричащие лица со слепо вращающимися глазными яблоками в глубоких глазницах. Недосформированные нерожденные скреблись и царапались, пытаясь высвободиться, и их старания лишь удвоились, когда мимо проходили Фабий и его сопровождающие. Меж зданий стелился мускусный туман, в клубах которого танцевали неясные силуэты, умоляющие космических десантников присоединиться к ним.

— Энтропия, — как ругательство процедил Фабий.

— Совершенство, — парировал Алкеникс. Он протянул руку и отодрал от арки розовый стебель, из которого на землю тут же потекла субстанция, похожая на кровь. — Ты посеял семена этого сада, плотерез. Казалось бы, ты должен оценить его как никто другой. — Алкеникс бросил извивающийся стебель Фабию, и тот поймал его.

Краткое сканирование показало знакомую подпись на генетической структуре.

— Оно из моих чанов с плотью, — сказал он. — Любопытно.

— Твои создания легко не умирают, Паук. Великое множество их по-прежнему воет где-то там во тьме. Возможно, мы забросим тебя к ним еще до конца дня.

Фабий промолчал. Лиана цепко боролась за жизнь, извиваясь в его руке, словно змея. Крошечные круглые рты усеивали ее обратную поверхность, отвратительно открываясь и закрываясь. Как только хирургеон взял образец, на что его и запрограммировали, апотекарий отшвырнул корчащийся кусок мяса. Теперь, когда он узнал о своей причастности, он заметил больше свидетельств, рассеянных по руинам. Странные наросты волокнистого мяса, протискивающиеся сквозь трещины мостовой; уродливые и примитивные обезьяноподобные существа, выглядывающие сверху; биологические сенсорные узлы, наблюдающие и регистрирующие всех и вся, что проходило под ними, хотя хранилище для этих записей уже давно было уничтожено.

Комплекс его исследовательских станций на Гармонии был даже обширнее, чем на Уруме: под конец почти две трети городской инфраструктуры были переданы под его нужды. Более того, в его отсутствие некоторые из них, очевидно, работали так, как он задумал, — упорно продолжали существовать. Фабий почувствовал необычную гордость: его наследие сохранилось вопреки усилиям врагов.

— Там, — показал Алкеникс, и Байл поднял глаза на строение (или, точнее, то, что от него осталось), которое выглядело знакомым даже спустя несколько столетий. Оно располагалось рядом с кратером и, по всей видимости, было практически разрушено прибытием «Тлалока». Тот факт, что оно до сих пор не рухнуло, говорил о прочности его конструкции.

Фабия вели через лабиринт рухнувших арок и частично сохранившихся стен, открытых красному небу. В тени ютились мутанты: грелись у костров, разожженных в нефтяных бочках, и поглядывали на пришельцев тусклыми глазами. Пленник мог расслышать гул множества аугментированных голосов, эхом отдающихся в руинах.

— Мне казалось, я прибыл увидеться с Эйдолоном, — произнес Фабий, пока они петляли в лабиринте.

— Это Эйдолон хочет видеть тебя, — поправил Флавий.

— А есть разница?

— Огромная. — Алкеникс остановился и повернулся к нему. — Держи язык за зубами, лейтенант-командующий. Не смей говорить, пока тебе не разрешат.

Фабий хотел ответить, но передумал и просто кивнул. Не столько из-за угрозы, сколько из любопытства — все напоминало начало какого-то представления. Датчики его доспеха обнаружили несколько шифрованных пикт-передач, подаваемых с оптических сканеров сервиторов. Кто-то наблюдал за каждым их шагом, притом с тех пор, как они прибыли. Фабий практически ощущал повисшее в воздухе ожидание.

Звуки, доносящиеся из центра лабиринта, стали громче. Рев голосов: будто гончие, почуявшие кровь. Алкеникс увеличил темп, и Фабий был вынужден спешить, чтобы поспевать за ним. Солдаты префекта также прибавили шаг: они двигались стремительно, смеялись, напевали, а один даже пыхтел, как собака.

Наконец они добрались до сводчатого прохода обширнее прочих. Большие стальные двери украшала непристойная резьба, выполненная руками ремесленников, одержимых демонами, и когда двое рабов-зверолюдей, сидевших у входа, бросились открывать створы, орнамент на них стал как будто корчиться и переплетаться.

Старые петли протестующе завизжали, и двери распахнулись внутрь. За ними снова простирались развалины и красное небо — центр лабиринта оказался таким же пустым, как выпотрошенный труп. Флавий вошел первым; по обе стороны от дверного проема раздался гул голосов, напоминавший приветствие. Следом зашагали воины Алкеникса, подталкивая Фабия, словно вели его на эшафот.

— Смотри! Я привел тебе царя с золотой головой, — проревел Алкеникс. — Вот блудный брат, вернувшийся в объятия родных и добрых.

Он слегка развернулся и распростер руки. Фабий между тем щурился от резкого сияния шипящих люменов, свисающих с потрескавшегося потолка импровизированного амфитеатра.

Внезапно почти осязаемый в своей силе вой обрушился на него, угрожая свалить с ног. Какофоны и, что страшнее, массивные скрученные создания, которые могли существовать только там, где варп вытекал в жесткие коридоры реальности, располагались над ним: сидели на обломках стен, стояли на разрушенных колоннах. Все носили белоснежные одежды, расшитые золотой тесьмой, поверх лат. Лица скрывали капюшоны, а в некоторых случаях — золотые маски плотоядно оскалившихся андрогинных демонов. Другие глядели на него открыто, не прячась, однако среди них он никого не узнал.

Только одного. На разрушенном меньше остальных участке развалин стоял грубо сработанный трон — постамент из куска фундамента и оплавленной арматуры. На нем восседал первый лорд-командующий Детей Императора — Эйдолон, мастер вечной песни, Златый Молот. Эйдолон, первородный какофон, первый визирь Фениксийца. Эйдолон Безглавый, Эйдолон Перерожденный. Он купался в титулах, как заядлый игрок — в долгах.

Он не сильно изменился за столетия, минувшие с тех пор, как Фабий видел его в последний раз. Его химически обожженные латы демонстрировали буйство красок, и их грани образовывали неприличные фигуры. Изуродованная голова была совершенно лысой, если не считать клочка бесцветных ломких волос, ниспадавших на богато украшенные вентиляционные отверстия и электронные усилители, встроенные в броню.

Глаза его напоминали два тусклых шара, а лицо выглядело так, будто кожа свободно болталась на черепе, который к тому же утратил былую прочность. От головы и шеи тянулись силовые кабели, уходящие в доспехи, они искрились и дергались, словно змеи. Эйдолон развалился на троне, а на коленях у него покоился излюбленный громовой молот.

— Приветствую, брат, — его резкий голос походил на раскатистый гул. — Добро пожаловать домой.

— Я бы сказал, что рад вернуться, но мы оба знаем, что это не так, — отозвался Фабий. Когда он заговорил, публика замолчала. Он оттолкнул Алкеникса и полностью вышел под свет софитов. — Что здесь такое? Зачем я тут?

Эйдолон поднялся на ноги. Движение, которое должно было получиться неуклюжим, учитывая его габариты и вес, таковым в действительности не было. В нем сквозила неестественная грация, свидетельствовавшая о больших переменах в его анатомии. Фабий оглядел первого лорда-командующего и задался вопросом, сколько же в его оболочке сохранилось от воина, с которым он когда-то вступил в сговор.

— Ты здесь потому, что я этого хотел. Потому что мы хотели.

— Кто это «мы»? — Старший апотекарий театрально принялся озираться на фигуры в масках и балахонах. Большинство носило силовые латы; некоторые были похожи на людей одновременно и больше, и меньше, чем стоявшие рядом космодесантники Хаоса. Среди руин были установлены глушители датчиков, не позволяющие ему идентифицировать кого-либо по сигналам, идущим от доспехов.

— Бедный Касперос, конечно, говорил тебе о нас до того, как ты столь жестоко предал его, отдав на растерзание эльдарам, — произнес Эйдолон. Учитывая состояние его лица, было трудно сказать, улыбается он или нет, но Фабий подозревал, что, скорее всего, улыбается. — Касперос Тельмар был настоящим верным братом, в отличие от тебя, Фабий. И он заплатил непомерную цену за доверие к тебе — цену, которую большинство из нас заплатило в тот или иной момент.

— Так вот оно что. Это сборище обиженных и оскорбленных? Если так, то я крайне удивлен, что вас так мало, ведь наши братья всегда спешили обидеться на малейшее пренебрежение.

По рядам прокатилось бормотание, и Фабий задумался, скольким из присутствующих было известно, что он прибудет сюда. Многие не убирали рук с оружия, и он знал, что только авторитет Эйдолона мешает некоторым из них напасть на него.

Первый лорд-командующий усмехнулся, и воздух загудел от статики.

— Нет, членство в нашем обществе эксклюзивнее. Мы — остатки некогда гордого легиона. Магистры и командующие уникальной армии, разбившейся о рифы твоей спеси. Мы — конклав Феникса, и мы восстали из пепла после пожара, который ты разжег, лейтенант-командующий Фабий.

Снова послышался недовольный гомон толпы, низкий и равномерный гул. Байл нахмурился. Все взгляды были прикованы к нему одному, и он чувствовал, как они буквально пышут жаром презрения.

— Это всего-навсего очередное звание в шаткой пирамиде титулов и прозвищ. Оно ничего не значит для меня.

— А должно бы, — ответил Эйдолон. — И скоро так оно и будет. Мы поднимаемся, как Феникс, и расправляем крылья над Оком и всем, что в нем есть. Мы видим и понимаем наше место в этой Галактике с полной ясностью.

— Да неужели? Я вот не наблюдаю тут никакой ясности. Только спутанность сознания, как у детей малых, и ритуальность. — Фабий взмахнул Пыткой, обводя таинственные фигуры вокруг себя. — Просвети меня, Эйдолон. Скажи мне, зачем я здесь. Не присоединиться же вы меня позвали, в самом деле.

Лорд-командующий положил свой молот на землю.

— Истинно так. Наш отец Фулгрим спит, и во сне он отправил ко мне посланницу. Милое создание, в прелестном танце передавшее мне письмо от нашего примарха.

Фабий напрягся.

— Как ее звали? — спросил он, думая о том, что Игори рассказала ему ранее о своих снах. Неужто это была еще одна игра Мелюзины? Или нечто куда более зловещее?

Эйдолон улыбнулся и опустился на корточки на краю постамента, опираясь на рукоятку молота.

— Не знаю. Но она сказала мне собрать тех, кто по-прежнему тверд в своих убеждениях. Тех, в ком до сих пор горит огонь, в ком кипит страсть. Тех, кто продолжает поиски совершенства.

— И это все, кого ты смог найти? Несколько десятков старых друзей? — Старший апотекарий делано рассмеялся. Эйдолон врал. Но зачем и о чем? На время Фабий заставил себя забыть об этих вопросах. — Неудивительно, что притащить меня ты послал Флавия, раз уж у тебя так негусто.

— Однажды Фулгрим покорил мир всего с шестерыми из нас, — вмешался Алкеникс. — Представь, на что способна целая сотня. Даже если сотый в ней — ты.

— С семерыми. — Фабий метнул на него взгляд. — И тут я готов поспорить. Эйдолон не Фулгрим, да и я не горю желанием быть солдатом.

Он огляделся вокруг.

— Совершенство. Ты говоришь это слово так, слово оно значит для тебя что-то кроме ублажения пороков. — Фабий посмотрел на Эйдолона. — Какого рода совершенства ты ищешь?

— Единственно важного. Энтропия — естественное состояние Вселенной, и мы едины с ней, мы следуем за ней к ее высочайшему выражению. Каждым излишеством мы ломаем оковы, не дающие тому, что есть, стать тем, что может быть, преграды между несовершенным и совершенным. Каждым восхитительным ощущением мы бросаем дрова в костер воскрешения феникса. Рождение, смерть и перерождение — такова природа Вселенной. — Эйдолон окинул взглядом собравшихся, и его вульгарное лицо скривилось в кривой усмешке. — Мы — искры очищающего огня времени, братья, мы — всепоглощающее пламя. И лишь в этом огне можно найти совершенство.

Из толпы декадентов раздались хриплые одобрительные крики, ведь даже среди них вера считалась злейшим пороком. Потребность быть частью чего-то большего была вредной привычкой, столь же коварной, как и любая другая, но избавиться от нее куда труднее, чем от большинства прочих. При виде того, как братья восхваляют самоуничтожение, Фабий сплюнул на землю. Воцарилась тишина. Казалось, что это развеселило одного Эйдолона: он внимательно осмотрел апотекария, словно желая запечатлеть его для будущих поколений. А затем лорд-командующий расхохотался.

— Ах, Фабий, как же ты любишь гасить пламя воодушевления, а?

— То, что ты зовешь воодушевлением, для меня — лишь глупость! — Байл вызывающе встретил пронзающие его полные ненависти взоры. — Никогда прежде я не видел овец, так очарованных бойней. Любовью к бессмысленным проповедям вы посрамили пыл фанатиков Лоргара!

— Пыл предпочтительнее слепого смирения. Уж лучше наслаждаться последними мгновениями, нежели вечно предаваться скорби! — раздалось в ответ.

— Забавно слышать это от тебя, мечник… да, Вечный, я даже отсюда узнал твой голос. И нет-нет, не снимай маску. Я не желаю видеть твою словно сшитую из лоскутов рожу. — Фабий мрачно покачал головой. — Ах, вечность. Как будто я не единственный здесь, для кого смерть — постоянная забота. Братья, ваши последние мгновения растянулись на невероятно долгое время. Не сомневаюсь, что я умру задолго до самых жалких из вас, и буду этому рад.

— Лишь ты стал бы гордиться несовершенством, Повелитель Клонов, — донеслось эхо другого голоса. Хриплого и неестественного, звучащего так, словно существо с чуждыми голосовыми связками пыталось подражать человеческой речи. Еще один знакомый голос, еще один друг, ставший врагом. Хотя в каком-то роде такая метаморфоза случилась со всеми ними. — Кроме тебя, никто не додумается выставлять перед нами свою слабость, как будто это сила.

— А разве нет? Моя слабость — действительно моя сила! В отличие от вас, глупцов, у меня есть истинное предназначение. Да взгляните же на себя! Неужели вы так ослеплены блеском Фулгрима? Разве мы — бешеные псы Ангрона, готовые без промедления броситься на его погребальный костер? Или мы щенки Хоруса, страдающие от того, что он больше не может держать нас за руки?

— Фулгрим — Фениксиец, и мы — его сыны, — с ленивой усмешкой ответил Эйдолон.

— И мы уже довольно долго хорошо справлялись без него. — Фабий посмотрел на первого среди лордов-командующих. — Эйдолон, тебе так не терпится вновь быть обезглавленным во время его детской истерики, а?

Лорд-командующий прикоснулся к шее, и ехидство исчезло из его взгляда. Даже сейчас мысль о смерти заставляла его помедлить. Фабий улыбнулся.

— Да, как думаешь, надолго ли в этот раз ты сохранишь свою голову? А без меня ее пришить будет некому…

— Я сдерживал его достаточно долго. Фулгрим спит, но скоро пробудится. И когда он расправит крылья, Галактика сгорит. Все, что не безупречно, обратится в пепел и будет забыто в пылающем мире будущего. В том числе, вероятно, и ярмарка уродов, с которой ты колесишь среди миров, Фабий. Если только твой здравый смысл не подтвердится в ближайшее время.

— И это все? Меня притащили сюда, чтобы донести какое-то неопределенное предупреждение и намекнуть на еще более неопределенную угрозу? С тем же успехом я мог бы остаться с арлекинами и выслушивать подобное от них.

— Предупреждения и угрозы? Нет. Слишком поздно для этого, я думаю. — Эйдолон поднялся и взмахнул молотом, указывая на Байла. — Нет, Фабий, — это трибунал.

Старший апотекарий с удивлением уставился на него.

— Ты ведь не серьезно, — презрительно бросил он.

Эйдолон улыбнулся.

— Так нужно, прежде чем ты снова сможешь присоединиться к нам. Ты обязан доказать, что достоин этого, и понести наказание за неисполнение долга. Таков наш путь, Фабий. Тебе все простят… если выживешь.

— Простят? Мне не нужно прощение, — Фабий заметил, что кричит. — И уж точно не от таких дураков, как ты.

Он развернулся на месте, опустив руку на «Ксиклос»-игольник, но вдруг замер, когда Алкеникс подал жест, и его воины навели оружие на апотекария. Амфитеатр разразился криками и руганью. Фабий напрягся и приготовился впрыснуть себе дозу стимуляторов. Если ему удастся проскочить мимо стражников и выбраться в город, он мог бы спастись и отправить сообщение «Везалию».

— Давай же, Паук, дай мне повод, — выпалил Алкеникс, положив руку на эфес своего меча.

— Спокойнее, префект Флавий, — остудил его пыл Эйдолон, поднимая громовой молот. — Замолчите все. Дьявол появляется на людях, и именно на него ложится этот обременительный долг. — Эйдолон протянул руку. — Так поприветствуем же его со всей торжественностью и радостью.

Фабий обернулся, когда кого-то, а точнее что-то, выкатили на арену. Отряд мутантов с зашитыми ртами и веками, с телами, спрятанными под бесформенной одеждой, показался в поле зрения, волоча за собой нечто странное, парящее на свету среди паутины цепей. Одну за другой мутанты сняли их и отступили обратно в темноту, тогда как их пленник продолжил плыть вперед.

— Что это такое? — спросил Фабий, не убирая руку от пистолета.

— Некоторые утверждают, что он — последний из членов старых лож. Последний жрец Давина. — Эйдолон зловеще улыбнулся. — Или был таковым. То, чем он является сейчас, остается предметом споров среди тех, кому интересны столь скучные детали. Главное, что в данный момент он принадлежит нам. Ты должен быть польщен, брат мой, ведь я приложил немалые усилия, чтобы заполучить для тебя подходящего судью…

Увядшее и измученное существо в кандалах когда-то было мужчиной или женщиной. Сейчас для того, чтобы сказать это наверняка, потребовалось бы вскрытие. Оно выглядело так, будто его растянули: каждая конечность и палец были длиннее нормы в два раза. На чересчур широких плечах покоилась громадная клетка, выполненная в форме не то бычьей, не то козлиной головы и заключающая внутри продолговатый сплющенный череп. Создание висело в воздухе без каких-либо приспособлений, и концы его многочисленных цепей просто парили над ним, словно головы гидры. Цепи не гремели и не звенели, как будто это чудовище поглощало звуки, свет…

— И еще надежду, — вымолвил пришелец потрескавшимися и изрезанными губами, и его тонкие веки поднялись, являя бесцветные и безжизненные глаза. — А почему бы и нет? — пробурчал узник. — Что нового можно увидеть под всеми солнцами? Что было, случится вновь, а что есть, неизбежно прекратится.

Нестерпимо медленно он сложил тощие, как у скелета, руки в насмешливом подобии молитвы, и цепи тут же ослабли и рухнули на землю звено за звеном, подняв облако пыли.

— Быть может, вы покажете мне что-то новое, — произнесло существо и издало смех, похожий на шорох сухих листьев, пойманных на ветру.

Фабий посмотрел на Эйдолона.

— И вот это… этот персонаж будет моим палачом?

Лорд усмехнулся.

— Только если боги не благоволят тебе. — Его улыбка стала настолько широкой, что, казалось, разорвет дряблое лицо. — Хотя погоди, ты же не веришь в богов, верно?

Апотекарий скривился. Сморщенная тварь между тем приблизилась, подплыв к нему по воздуху с такой легкостью, будто весила не больше перышка.

— Держитесь от меня подальше или пеняйте на себя, — спокойно пригрозил Байл. — Я не намерен смиренно дожидаться смерти.

— Совершенство, Фабий, — прошептало существо таким голосом, словно песок зашуршал о камень. — Это твой порок. Страсть, блестящая, как чистый скальпель… Ах, до чего мне больно ощущать ее. Эйдолон обещал мне пышный банкет совершенства, и он сдержал свое слово.

— Так кто ты такой? Назовись.

— Я — обостритель желаний. Я — задающий вопросы. Я — Квестор.

— Никогда о тебе не слышал.

— Да конечно слышал, — отрезал Квестор. — Мы встречались много раз. И встретимся снова, прежде чем зайдет последнее солнце и Галактика навеки погрузится во тьму. Я был с тобой в храмах на Лаэре, и я же сидел у твоего локтя, когда твой сумрачный гений вырастил из питательного супа первых детей. Пусть ты меня и не видел, это не столь важно: я все равно был там и видел тебя.

Фабий почувствовал укол беспокойства, когда пустой взгляд пронзил его насквозь. Хирургеон задергался, словно разделяя его тревогу. Квестор улыбнулся — как скальпелем проскреб по кости — и снова затрещал. Мир, казалось, задрожал, одна за другой замолкли передачи датчиков в доспехах Фабия, и внутри будто стало душно. Резким движением апотекарий сорвал шлем.

Воздух в одно мгновение стал застойным и тяжелым, но если не от атмосферного давления, то от чего? Складывалось впечатление, будто мир каким-то образом остановился в своем вращении, а все остальное внезапно и необратимо застыло. Фабий огляделся. Прежняя окружающая краснота обернулась ржавой дымкой, а члены конклава Феникса обратились в статуи. Даже Эйдолон замер на месте, будто заледенел в миг злорадства. Алкеникс по-прежнему стоял напряженный, как сжатая пружина, готовый накинуться на него. Фабий обернулся; его дыхание фильтровалось в легких и клубами тумана выходило меж обветренных губ. Пот выступил бусинами, заледеневшими на лице. Он чувствовал себя переутомленным, словно бежал несколько дней кряду.

— Что ты сделал? — потребовал он ответа, но его слова разбились о тишину. — Какой-то колдовской фокус?

— Ничего столь грубого. Всего лишь мгновение, растянутое до предела. — Квестор подплыл ближе. — В моем восприятии время именно таково. Оно как коллекция вечных моментов, бесконечно медленно перетекающих один в другой.

— Но зачем?

— Это испытание. Момент истины, когда оба твоих сердца положат на весы против пера Феникса. Разве тебе не любопытно, каков результат?

— Отнюдь. Я знаю и свои заслуги, и свои преступления. У этого суда нет надо мной власти. — Фабий выпрямился, пытаясь замедлить пульс. Его мускулы напряглись под давлением чего-то невидимого. Он словно стоял на дне огромного океана, а вес бесчисленных тонн воды напирал на плечи, пытаясь заставить его склониться.

— О, алхимик, ты даже представить не можешь, какова власть этого суда. Ты совершил столь чудовищно элегантные преступления, что встревожились даже боги. Взгляни же сюда — и увидишь, что они пришли судить тебя, — слишком длинный палец Квестора показал наверх, и Фабий невольно проследил за ним взглядом. Он посмотрел на небо, откуда нечто глянуло на него в ответ.

Это было не лицо, ведь все лица имеют очертания и выступы, а то, что он видел перед собой, не имело ни того, ни другого. Оно простиралось всюду, словно было единым целым и с облаками, и с самим звездным небом. Пока облака клубились, будто складываясь в заботливую улыбку, нечто взирало на него не то глазами, не то далекими лунами, а может быть, огромными созвездиями. Оно изучало Фабия из непознаваемых далей, и он чувствовал, как зловещий взор впивается в него, пронизывая один слой бытия за другим. В этом взгляде были и боль, и удовольствие, агония и экстаз, неразделимые и неразличимые.

— Там ничего нет, — с огромным трудом Байл отвернулся и зарычал, скрежеща зубами. Его пульс внезапно нарушился, сердца запнулись, внутренние дефибрилляторы дали разряд электричества, и апотекарий ударил себя по груди. Хирургеон выпустил в кровоток успокоительное, и апотекарий обмяк в объятиях своих механических конечностей. Впрыснутый следом набор слабых стимуляторов привел его в чувство. Фабий с трудом поборол желание посмотреть на небо. Там не было ничего, стоящего его внимания.

— Там ничего нет, — повторил Байл, чувствуя во рту кровь. — Это не боги. Лишь холодные звезды и пустота.

Давление нарастало. Нечто шептало в глубине него, царапая стенки рассудка в попытке привлечь внимание, но тщетно.

— Это не боги, — выдохнул Фабий. — Лишь случайное сочетание небесных феноменов и межпространственные катаклизмы, отражающиеся в нашем восприятии. Я мыслю, следовательно, существую. Они не мыслят, а значит, их нет. — Он решительно встретил безучастный взгляд Квестора. — Боги для слабаков, а я не слаб.

Существо выжидающе кивнуло и сказало: «Нет», а через мгновение добавило: «Но ты болен».

Слова повисли в воздухе, и плавающие частицы пыли застыли вокруг них, образуя причудливые формы. Квестор прошел через них, рассеивая образы, прежде чем они успели стать более отчетливыми.

— Я умираю, — признался Фабий, твердо встав на почву неоспоримого факта. — Как и всякий фрукт, увядающий на прогнившей ветке. Но если это предел твоей осведомленности, боюсь, судебный процесс будет коротким.

Смутные черты лица Квестора уродливо сморщились, и Фабий подумал, что существо пытается улыбнуться.

— Время — концепция смертного разума.

Фабий выгнул бровь, ощутив вкус крови на губах.

— Подозреваю, что это не самая удачная завязка дискуссии.

— Твой недуг — тоже всего лишь мысленная конструкция.

— Объясни, — ровным тоном потребовал Фабий.

— Ты дал ему имя. Способ. Желание. Это неразумный нерожденный, а ты — его кокон. — Квестор лениво зажестикулировал, поднял несколько камней с земли, не коснувшись их, и заставил раскрошиться. Сущность замахала длинными пальцами, и обломки закрутились в медленном фрактальном танце. — Или станешь им со временем.

Фабий наблюдал за вращающимися камнями, пытаясь не думать, насколько они напоминают ему то, что смотрело на него сверху.

— Когда?

— Может, через эоны, а может, через минуты. Понимаешь, время…

— Всего лишь понятие, да-да, ты уже говорил. Но ты лжешь. Чума — не что иное, как совокупность клеточных аномалий.

— Она нечто большее.

— Это не так. Я изучал ее большую часть последних десяти тысяч лет.

— И ни на йоту не приблизился к разгадке ее происхождения со дня начала исследований. — Квестор находился достаточно близко, чтобы апотекарий ощущал жуткий смрад, исходящий из его зияющих пор, похожий на вонь от обожженной плазмой обшивки корпуса вперемешку с запахом прокисшего молока.

— Это сложный вирус, он эволюционирует…

— Твоя болезнь проникла глубже, чем до самых костей. Глубже, чем в кровь или желчь. — Квестор неспешно кружил вокруг него, кончиками пальцев ног оставляя отвратительные знаки в пыли мертвого города, и вместе с ним дрейфовали разломанные камни, словно пояс астероидов. — Она разъедает твои корни. Прогрызает путь к последней искорке души. Это огонь твоего конца и свет нового начала.

— Красивые слова, чтобы описать чрезмерно усердную раковую клетку. Позволю себе процитировать давно умершего писца: «Трагедия эта жизнью зовется, а червь-победитель — той драмы герой»[6]

. — Фабий следовал глазами за Квестором — это было лучше, чем смотреть наверх, хотя тоже не очень приятно. — Под кровью и плотью ничего нет. Мы — всего лишь мясные куклы. И ничего более.

— И что движет ею? — спросил Квестор, подергивая растянутыми членами. — Что заставляет крутиться шестерни мыслей и желаний? Коли кукла пляшет, откуда струится песня?

— Я знаю, к чему ты ведешь, — догадался апотекарий. Глаза, утонувшие в глазницах, закатились, а широкий рот стал приоткрываться рывками, что, по всей очевидности, означало смех. — Добиваешься от меня того же ответа, который всегда хочет услышать ваш род. Но это всего лишь ложь.

— Что такое ложь, если не тень истины?

Фабий засмеялся, но звук оказался слабым в неестественной тишине.

— Опять слова. Вдобавок бессмысленные. Впрочем, ничего иного я и не ожидал от одурманенного варпом создания вроде тебя.

Не успел он договорить, как Квестор невероятно быстро очутился возле него, поглаживая тонкими, как прутики, пальцами его лицо. Фабий напрягся, и жезл пыток в его хватке зарычал, требуя, чтобы его пустили в ход. Но он сдерживал себя, боролся с острым желанием нанести удар, поскольку что-то подсказывало ему, что ничем хорошим это не обернется.

— Я был с тобой в том числе на Лугганате, — мягко начал Квестор. — И видел то же, что и ты. Твоя судьба сродни фракталу немыслимой сложности, а отголоски империй прошлого и грядущего стремятся упростить ее узор ради собственных целей. Ты и тебе подобные — не более чем оружие, нацеленное в будущее. — Квестор наклонился к нему. Глаза его пылали, как двойные солнца. — Вопрос только в том, что это за будущее. И чья рука нацелит вас в него?

Фабий моргнул, и Квестор отплыл от него на небольшое расстояние, сияя слабой улыбкой на обвисшем лице. Через мгновение мир вновь обрел свой нормальный ритм. Звук и свет ускорились, расстроив чувства. Он ощутил тяжесть на сердце и схватился за грудь. Рискнув мельком взглянуть на небо, Фабий обнаружил, что оно вновь стало красным и пустым, не считая облаков и пыли. Квестор опять обратился к нему:

— Как долго ты будешь упорствовать, Фабий?

— Пока моя работа не будет окончена, — ответ слетел с языка сам по себе, инстинктивно, и на миг повис в воздухе, прежде чем раствориться.

Улыбка Квестора стала шире. Он посмотрел вверх, бледным взглядом обводя собравшихся сыновей Фулгрима.

— Я спрашивал. А он отвечал. Я не нахожу в нем вины. Суд окончен.

Поднялся гам, крики недоверия и вопли гнева. Пришедшие засвидетельствовать, как его покарают, так и не получили, чего хотели. Фабий тоже не чувствовал удовлетворения. Он мучительно жаждал разбить Квестору самодовольное лицо, порвать его целиком на кровавые лоскуты. Слова демонической сущности эхом отдавались в голове Фабия, изводя его, и он уже собирался заставить судью замолчать, но вместо этого подавил злость. У него будет время и место дать волю эмоциям. Но не здесь и не сейчас.

— Квестор объявил свой приговор, — на все руины прогремел Эйдолон. — Его решение окончательное и обжалованию не подлежит. Лейтенант-командующий Фабий освобождается от ответственности за свои преступления перед легионом. Любой, кто желает бросить ему вызов, должен иметь равное или более высокое звание. А таких здесь нет, за исключением меня. — Эйдолон криво ухмыльнулся и пустыми глазами пробежал по собравшимся вождям и полководцам. После он наставил на Фабия скрюченный палец и повернулся к нему:

— Пойдем, брат. Прошло слишком много времени с тех пор, когда мы говорили, как легионер с легионером.

Последовав за ним с арены, Фабий всю дорогу чувствовал на себе отрешенный взгляд Квестора.