«Везалий» протиснулся сквозь Око в сопровождении еще одного корабля — боевой баржи «Кара за грехи». Массивный корабль был крупнее «Везалия», и ему не составило бы труда уничтожить его, если до того дойдет. Впрочем, Алкеникс привел на борт фрегата более чем достаточно воинов, чтобы все прошло гладко.

Эльдары отступили в Паутину почти в то же мгновение, как ДШС Алкеникса сел на взлетной палубе истребителей «Везалия». Тем не менее Фабий приказал навести орудийные батареи на рукотворный мир — на тот случай, если арлекины еще не покинули его. К сожалению, Алкеникс выбрал как раз этот момент, чтобы утвердить свою власть. Поэтому они оставили мир-корабль там же, где он и плыл, и со всей поспешностью покинули лабиринтное измерение. Но, по крайней мере, по настоянию Фабия они разрушили пространственные врата.

В настоящее время воины Третьего рыскали по каждой палубе фрегата. Фабий сумел распознать среди них членов не менее четырех разных миллениалов, а также отступников более позднего периода. С катастрофическим окончанием Легионных войн Дети Императора были вынуждены пополнять свои истощенные ряды кем угодно, кто только попадался. В итоге мелодичные акценты кемосиан смешались с нестройным гнусавым говором выходцев с Нострамо и даже несколькими терранскими диалектами, которые он не слышал с тех пор, как Фулгрим взял лаэранский клинок.

Фабий шагал по коридору в свою лабораторию, едва не скрипя зубами от негодования. У каждой переборки и транзитного лифта стояли захватчики. Его последователи, не считая нескольких исключений, теснились на нижних палубах, тогда как его самого прогнали с командной палубы, очевидно, просто из злости.

В конце концов, Алкеникс всегда был озлобленным болваном. Еще будучи рекрутом, он выказывал апотекарию лишь презрение, наблюдая за его возвышением до чего-то большего, нежели человек. В Алкениксе явственно ощущалось высокомерие Старой Европы. Неудивительно, что Эйдолон послал именно его. Впрочем, Флавий был не из бестолковых декадентов, легко отвлекающихся от выполнения приказа на развлечения. На него можно было положиться.

Вопрос состоял лишь в том, зачем Эйдолон вообще его послал. Какую цель он преследовал, посягая на суверенитет старшего апотекария? Фабий тряхнул головой. Предположения прорастали в трещинах его уверенности, как сорняки. Он никогда не считал Эйдолона врагом — самопровозглашенный первый лорд-командующий держал с ним дистанцию задолго до разрушения Града Песнопений. Фабий всегда полагал, что какой-то смутный остаток благодарности защитит его от внимания Эйдолона. Теперь же он увидел, как глупо было рассчитывать на это.

— Лучшие стороны наших душ отмерли давным-давно, — пробормотал он.

Но существовала и иная вероятность, которую он не рассматривал какое-то время, к тому же до сего дня она никогда не казалась значимой. Возможно, еще одна ошибка в его длинном списке. С другой стороны, кто мог заранее сказать, что конклав Феникса был чем-то большим, нежели грандиозным обманом Каспероса Тельмара?

Предположительно, по словам самого Тельмара, конклав Феникса являлся собранием умов во главе с Эйдолоном и, будучи составленным из тех, кто управлял осколками Третьего, якобы стремился восстановить легион и вернуть ему вящую славу.

Нередкая история в эти трудные времена. У каждого легиона имелась своя вариация на эту тему. Абаддон, к примеру, хорошо использовал неизбывную потребность быть частью чего-то большего, от которой страдало так много братьев, и манипулировал ими, чтобы построить собственный легион из пепла старого. Возможно, Эйдолон чему-то научился у магистра войны.

— Если бы братство действительно много значило для нас, мы бы не отказались от него столь беспечно годы назад, — сказал он вслух, когда вошел в свою лабораторию. Звукозаписывающее вокс-устройство в его броне тихо щелкнуло, сохранив это утверждение для потомков. — А теперь, чтобы вернуть то, что когда-то так охотно отбросили, мы жертвуем всем. Мы совсем растеряли достоинство.

— Благодетель? — воскликнула Игори, напуганная его внезапным прибытием. Она стояла возле входа, положив руку на приклад своего сюрикенного пистолета. В поле зрения находились еще несколько членов ее стаи; все они были ощутимо напряжены из-за ряда инцидентов. Потребовалось некоторое время, чтобы они смогли, наконец, усвоить информацию о статусе «гостей»; к тому моменту несколько наименее осторожных воинов Алкеникса забрели на недружественную для них территорию. Большинство, впрочем, выжило, а исчезновение тех, кому повезло меньше, пока что никто не заметил.

— Ничего, моя дорогая. Просто делаю заметки. Не занимай себе голову. — Фабий сделал паузу. — Вы ведь притащили их, как я просил?

Она кивнула. По знаку Игори двое ее сородичей вытолкнули вперед троицу мутантов. То были мускулистые представители низшей касты рабочих, обитавшей в темной глуши инженерных палуб, где варп-свет просачивался через потрескавшиеся и ослабшие печати. Кланы мутантов, населявшие эти опасные глубины, были сильнее и выносливее большинства прочих и лучше приспособились выживать в суровых условиях. Причиной тому — близость к адскому сиянию варп-двигателей. Странные существа рыскали там по коридорам, желая насытиться кровью и душами, а мутанты, в свою очередь, охотились на них, чтобы полакомиться их изменчивой плотью.

Эти трое были избраны, какими бы дикими традициями их кланы ни руководствовались, чтобы получить благословения Отца Мутантов. Игори и ее родственники благополучно провели их сюда обходными тропами. Может, «Везалием» и командовал новый капитан, но это не означало, что древние устои изменились. Правила должны были неуклонно соблюдаться.

— Вас видели? — Вопрос на самом деле был лишним, но так требовал ритуал.

— Нет, Благодетель. Мы провели их тайными путями.

У Гончих были свои маршруты: «Везалий» принял их с почти человеческим спокойствием, позволив переделать технические каналы и пожарные трубопроводы для их нужд. Стаи могли приходить и уходить так, как им было угодно и как не мог никто другой. Определенно, вовсе не космодесантники в данный момент охраняли каждый люк и переборку.

— Хорошо. Назначения должны быть сохранены, иначе разгорится анархия. — Фабий повернулся к хранилищу техноколыбелей, занимавшему одну стену апотекариума. В искусственных утробах можно было смешивать разнородный генетический материал и получать устойчивый образец, а затем не только менять у него возраст, но и направлять его эволюцию в нужное русло, подобно кузнецу, раскаляющему заготовки и складывающему из них цельный меч. Миллионы лет неспешного развития, ужатые до нескольких месяцев.

В каждой люльке дремал экспериментальный вид, и еще сто таких же яслей были разбросаны по всей Галактике, спрятанные в изолированных тайниках и лабораториях. В большинстве случаев он использовал их для разработки передовых нервно-сосудистых пучков и синаптических сетей, которые затем имплантировались достойным реципиентам. Подобные устройства также были очень полезны в совершенствовании низкосортного генного семени, которое он использовал при создании первых поколений неолюдей.

Но в данном случае он явился за кое-чем попроще. Фабий открыл одну из капсул и засунул руку в питательный раствор внутри. Что-то со слишком большим количеством конечностей сразу обернулось вокруг его предплечья, алмазные зубы заскребли по керамиту, и костяное жало стало наносить один удар за другим, пытаясь найти слабое место. Старший апотекарий вытащил извивающегося новорожденного и поднес к свету, после чего принялся осматривать ядовитые мешки, что пульсировали внутри костяной клетки его торакса.

— Отлично, — пробормотал Фабий. Вырабатываемый неведомой тварью токсин был не просто ядом — он содержал мощную генетическую смесь, на приготовление которой у Фабия ушли долгие годы генетического секвенирования пациентов и евгенического культивирования. Если мутанты будут настаивать на размножении, он предоставит все необходимое, чтобы они произвели полезное потомство — выносливых особей, способных выдержать тяготы жизни в услужении под палубами. Генояд отыщет недостатки в их ДНК и исправит — или, по крайней мере, смягчит их. Подобные прививки он уже делал воинственным кланам батарейных палуб, оптимизировав их биологию для ведения боев всех видов.

Хотя эти несчастные существа никогда не станут ровней его новым людям, у них все равно будет какая-то цель в грядущем миропорядке. Кастовая система, бесспорно, далеко не самая эффективная форма организации цивилизованного общества, но она послужит отправной точкой. Если бы в ближайшие тысячелетия его химеры эволюционировали в нечто стоящее, все могло бы измениться, но на данный момент у них было свое место и свои обязанности.

Фабий жестом подозвал к себе мутанта, и тот зашаркал вперед, посапывая от мрачного предчувствия. Апотекарий взглянул на него и отметил про себя голову, напоминающую кошачью, под клубком рогов, поднимающихся из черепной коробки, а также широкий торс с тугими мышцами и мощные конечности. Плюс стабильное сердцебиение. Не было ни одной очевидной физической деформации, которые проявлялись обычно через поколение.

— Подходит. Держите его.

Два других мутанта шагнули вперед с широко раскрытыми глазами. Как и первый, они были совершенными представителями своего звериного рода. Они грубо схватили сородича, потянув за рога, чтобы подставить его шею, и Фабий тут же вытянул извивающуюся, похожую на скорпиона тварь. Избранный жалобно заскулил, но Прародитель лишь прицокнул языком.

— Тише, тише, это для твоего же блага, — с этими словами он протянул руку и погладил хребет насекомоподобной твари, чем вызвал у нее дрожь. Химера напряглась и ужалила колючим хвостом мутанта в шею. Тот зарычал, когда яд заструился по венам.

После он упал и затрясся. Через мгновение к нему присоединились двое других, так как каждый получил такую же дозу из жала насекомого. Какое-то время Фабий наблюдал за тремя своими отпрысками, отсчитывая длительность их конвульсий, и, когда убедился, что они выживут, приказал Гончим вернуть их в родные кланы, где они смогут свободно передать свое превосходящее генетическое наследие, если, конечно, не погибнут в боях. Минует несколько поколений, прежде чем Фабий увидит результаты своего мастерства, но он всегда был терпелив. Он же между тем продолжит настраивать воздействие генояда, понемногу улучшая его.

Укладывая насекомообразное обратно в колыбель, Фабий повернулся и обнаружил, что на протяжении всего процесса Игори находилась позади, молча наблюдая за ним. Он нахмурился.

— Близнецы справились хорошо, — сказал он. — Ты должна гордиться собой.

— Ксеносы чуть не убили их. И чуть не убили вас, Благодетель.

— Но мы ведь не умерли, — вздохнул Фабий. — Они от рождения нацелены на выживание, так же, как и ты. Когда настанет время и они поведут твой народ, у них все получится.

Игори кивнула, почти рассеянно.

— Я снова видела ее во сне. Ту, что вы зовете Мелюзиной. Думаю, она пыталась меня о чем-то предупредить. Думаю, вам грозит опасность.

— А когда ее не было? — усмехнулся апотекарий. — Галактика — опасное место для таких, как мы. Вы еще дети, и я должен опекать вас, пока вы не сможете позаботиться о себе сами.

— Под угрозой не мы, — отрезала Игори, — вы.

Фабий насторожился. В ее голосе сквозило беспокойство. Искреннее беспокойство, а не обычная тревога хищника перед чем-то, что тот не в состоянии понять. Он-то полагал, что Игори просто не способна проявлять такие чувства. Не проходило и дня, чтобы его творения не удивляли его.

— Ты выглядишь уставшей. Ты спишь хоть иногда?

— Я не уставшая, — мягко ответила Игори. — Я старая.

— А я нет? — слегка улыбнулся Фабий. — Возраст — это всего лишь состояние души, дитя.

Опытным глазом апотекария он оглядел ее с головы до ног. За прошедшие годы она потеряла в массе, расставшись со всем, кроме самых необходимых участков плоти. Волосы стали белыми, как снег, но глаза по-прежнему блестели. Неосознанно Игори согнула руку, и он ухватился за нее.

— Больно?

— Нет, — сказала она. — Просто немеет.

Фабий заворчал, проверяя гибкость ее пальцев, одного за другим, пока она тихо наблюдала за ним.

— Вы уложите меня спать, как Фэтора?

Фабий замер. Фэтор был вожаком в стае еще до Игори. В нем был изъян, коварная опухоль желез, вызывавшая болезненные спазмы и явившаяся причиной потери подвижности. Последующее вскрытие позволило исправить эту ошибку в других Гончих.

— Фэтор болел, сон для него был милостью.

Игори кивнула, как будто он ответил на ее вопрос.

— Мои дети и внуки сильны. Майша и Майшана хорошо вам служат.

— Так и есть. — Фабий отпустил ее руку. — Как и ты.

— Я больше не охочусь.

— Зато тренируешь других. Что гораздо важнее, по-моему. — Он посмотрел на нее сверху вниз и на мгновение увидел ребенка, каким она была много веков назад. Тощего, недоедающего, едва ли похожего на человека. Он вытащил на поверхность ее лучшие качества и сделал достойной его даров. И она была достойной. Они все были достойными. Ведь только они и уцелели — чистые, незапятнанные слабостями предыдущих поколений. Они станут достойными наследниками будущей Галактики, как только пожары последней великой войны погаснут.

— Настанет день, моя дорогая, когда дети твоих детей будут шагать по краю Галактики, как короли и королевы. Но сперва ты — вернее, мы — должны научить их выживать, чтобы они дотянули до этого момента, — Фабий нежно приподнял ее голову за подбородок. — В твоем поколении было пятьсот человек, и из них при себе я держал только тебя и твоих ближайших братьев и сестер. Остальные разбросаны по всей Галактике, зарыты в плоть умирающей империи так, чтобы свести ее в заслуженную и давно выкопанную могилу. Они и их дети несут свет моего учения во тьму. — Фабий расплылся в улыбке. — Поколение за поколением их мощь крепнет и множится. И пока человечество умирает, оно, само того не ведая, взращивает себе замену.

Он прижался к ней так крепко, что услышал стук ее сердца. Сильного сердца.

— Но ты совсем другая. Ты и твоя родня должны быть моей рукой, что сомкнется на горле будущего. Ибо мои братья не сдадутся судьбе с достоинством. Те, кто переживет последний час человечества, будут сражаться друг с другом за право властвовать среди пепла. И именно в этот момент ты и твои сородичи должны заявить о себе в первый и в последний раз. — Фабий потянул ее ожерелье, отчего снизанные в него зубы застучали друг о друга. — В приближающиеся дни вы будете охотиться на ангелов и построите новое царство на их костях.

— А где будете вы? — тихо спросила Игори.

Фабий отошел назад.

— Себя я вижу первым, кого вы бросите в основание, моя дорогая. — Он коротко улыбнулся. — Мне не будет места в раю.

Фабий рассмеялся. В этот миг позади них открылся вход в лабораторию, впуская кого-то. Фабий проигнорировал незваного гостя, даже когда Игори застыла и напряглась.

— Но до тех пор я продолжаю жить. Пока моя работа не будет закончена.

— Только этого никогда не произойдет, не так ли, Паук?

Фабий скривился и повернулся. Позади него, ухмыляясь, стоял Флавий Алкеникс. Сняв шлем, префект показал лицо, не имеющее явных мутаций — только ритуальные шрамы. Светлые волосы вились локонами, которые свисали с головы наподобие змей. Зубы его были неестественно острыми, и на них были выгравированы крошечные литеры, будто каждый клык рассказывал отдельное стихотворение.

— Флавий. Пришел шпионить за мной?

— Назовем это любопытством. Вижу, ты все еще неровно дышишь к низшим созданиям. Может, на их фоне кажешься себе выше? Иначе я просто не могу объяснить, зачем кому-то опускаться до разговора с ними. — Алкеникс прошел мимо, осматривая объекты исследований, выставленные у стен, но вдруг остановился и указал на один из них:

— Это ведь череп хруда.

— Да. Troglydium hrudii. Игори убила его, когда мы столкнулись с одной из их бесконечных миграций несколько лет назад.

Алкеникс взглянул на Игори, глаза его сузились:

— Своими руками?

Фабий фыркнул.

— Разумеется.

— Поэтому она так усохла? — Флавий бросил на Игори еще один взгляд. — Угодила в одно из этих их энтропийных полей, да, песик? Какая же ты глупенькая.

Игори издала звук, который, вероятно, следовало принимать за рычание, и сделала шаг навстречу Алкениксу. Тот лишь ухмыльнулся:

— Отзови ее, Паук, или я прибью ее.

— Ты ничего не сделаешь, Флавий. — Фабий положил руку на игольник.

Ухмылка Алкеникса померкла.

— Следи за своим тоном, Паук. Или я оторву тебе лапки.

— Нет. Ты не посмеешь. — Фабий пристально посмотрел на него. — Иначе Эйдолон может разочароваться. А ты прекрасно знаешь, что бывает, когда он расстраивается.

Алкеникс отступил, непринужденно рассмеявшись.

— Вот тот Паук, которого я помню. Быстро улепетывающий от любой конфронтации. — Он покачал головой. — Выпроводи свою дворняжку, Фабий. Я хочу поговорить с тобой наедине.

Игори гортанно зарычала, но затихла, поймав взгляд Фабия.

— Ступай, — тоном, не допускающим возражений, приказал он. Игори повернулась и вышла, не убирая руки с оружия. Как он и надеялся, вышла она через главный вход — хотя бы на какое-то время подворотни останутся в секрете.

Фабий повернулся к Алкениксу.

— Доволен?

— Это вряд ли. Мне вообще не особо нравится текущая ситуация, — ответил тот.

— Не удивлен. Ты всегда на что-то жаловался.

Алкеникс взял скальпель с лотка для инструментов и повернул так, чтобы поймать им свет.

— Зачем эта враждебность, Фабий? Мы не причинили вреда ни одному из твоих питомцев. — Флавий чуть подался вперед и приподнял брови. — Пока.

Апотекарий фыркнул:

— Да пожалуйста, можешь попробовать. Мои питомцы, как ты их называешь, вполне способны позаботиться о себе. А враждебен я лишь потому, что меня держат в плену на собственном корабле те, у кого мало причин любить меня.

— И чья это вина?

— Твоя. Твоя и таких, как ты. — Фабий внимательно посмотрел на него. — Неблагодарное, подлое дурачье, все до единого. И самый подлый и неблагодарный среди вас — Эйдолон. Да если б не я, он бы стал еще одной жертвой нашего своенравного отца. Очередным персонажем, выброшенным на свалку истории. — Апотекарий ткнул в Алкеникса пальцем. — Без меня все вы обратились бы в прах. А что взамен? Изоляция. Преследование. — Фабий сделал паузу и фыркнул. — Хотя, если подумать, ведь так было всегда, правда? Я восстановил легион, по одной спирали ДНК за другой, когда чума угрожала уничтожить его. Я вытащил его из пропасти, а в награду он столкнул туда меня.

— Ты закончил? — спустя мгновение отреагировал префект.

— Я только начал, — отрезал Фабий, отворачиваясь. — Как ты узнал, где меня найти, Флавий? Не надеялся, что за моей деятельностью кто-то следит, тем паче мои бывшие братья.

— Мне кажется, это вполне очевидно, учитывая, как легко чужаки заманили тебя в ловушку. — Алкеникс положил скальпель на место. — Но мне известно лишь то, что мне передали: Эйдолон знал, где ты находишься, или, вернее, где будешь, и потому послал меня перехватить тебя несколько недель назад.

Он огляделся вокруг.

— К сожалению, этот твой корабль намного быстрее, чем я предполагал.

— Так и есть. — Фабий ухмыльнулся и посмотрел на своего пленителя. — Так зачем ты пришел ко мне, Флавий? Уверен, у тебя так много важных дел… — Байл подтащил ближе поднос с эльдарскими свитками, которые принесли близнецы с мира-корабля, окинул взглядом пергамент, а затем оторвал кусок и вцепился в него зубами. Увидев, как скривился Алкеникс, он лишь улыбнулся ртом, полным разорванных клочьев, и проглотил их. — Представь, брат, некоторые эльдары хранят знания на слоях искусственно выращенной кожи, что «запоминает» информацию так же, как человеческий мозг. Методом многих проб и ошибок я приучил свою омофагию поглощать и перерабатывать информацию с такого пергамента.

— Ты и в самом деле ешь… эту мерзость?

— Флавий, мы ведь ели и худшие вещи. — Фабий оторвал еще кусок и начал жевать. — Помнишь Гейст? Скольких рабов роя улаши мы съели, пытаясь найти их боевую королеву?

— На вкус они были как дерьмо, — проворчал чемпион.

— В этом нет ничего удивительного, если знать, как работают их внутренние органы.

— И зачем тебе жрать пергамент, когда можно взять куда более приятные блюда? — Алкеникс покачал головой. — Паук, ты всегда был странным.

— А ты как был, так и остался олухом, Флавий, хотя я надеялся, что за прошедшие века ты исцелишься от глупости. Не хочешь ли все-таки объяснить, зачем прервал мою экспедицию?

— Мне казалось, я спасаю твою жалкую шкуру… — Префект расхохотался. — О, все слышанные мной истории бледнеют по сравнению с правдой — грозным Живодером, преследуемым кучкой клоунов-ксеносов. Паук, не знаешь, почему им так сильно хочется оторвать тебе голову?

— Полагаю, это месть за мое участие в рейде на Лугганат. — Фабий откусил еще кусок, покосившись на белую ухмыляющуюся маску. Психокость все еще покрывала кровь ее предыдущего обладателя — еще один дар близнецов. — Если я поймаю хоть одного живьем, то обязательно спрошу.

— Возможно, однажды тебе это удастся, — Алкеникс усмехнулся, — а пока я взял на себя смелость приказать команде твоего мостика проложить курс на Гармонию. С тобой хочет поговорить Эйдолон.

— Гармония? — Фабий обернулся и прищурился. — Чего он от меня хочет, и почему именно там? Это его очередная бестолковая шутка?

Чувство юмора Эйдолона проснулось лишь после того, как Фулгрим отрубил ему голову, и потому неудивительно, что оно было таким извращенным и непредсказуемым. Часто ребячество первого лорда-командующего превращало целые планеты в безжизненные пустыни.

— Ха, даже если бы я знал, то не сказал бы тебе, Паук. Но не сомневайся, едва ли Эйдолон хочет просто уберечь тебя от дружелюбных ксеносов. Пока же — наслаждайся своим обедом.

Фабий наблюдал за уходящим Флавием, а перед глазами у него мелькали образы распластанного и расчлененного тела брата на смотровом столе. Затем, повернувшись, он взял окровавленную арлекинскую маску и некоторое время разглядывал ее в тишине, пока вокруг него суетился пробирочник, проверяющий функции его брони.

Алкеникс задал уместный вопрос. Почему арлекины преследовали его даже спустя столетия? Чего они этим добивались? Возможно, для них это было простым развлечением среди важных заданий? Быть может, он оскорбил эльдаров, ускользнув у них из-под носа на Лугганате? Или настоящая причина была куда более зловещей?

— Так вот почему ты являешься во снах к моим творениям, дитя мое? — пробормотал он. Мелюзина все еще пыталась доставить ему предупреждение, хотя он понятия не имел, от чего она хотела предостеречь его. Впрочем, похоже, не знала этого и она сама.

Фабий размышлял о картинах будущего, которые ему довелось узреть в лугганатской роще кристальных провидцев, а также о предвестиях и знамениях, что он видел с тех пор. В одних сценариях завтрашнего дня он преуспевал, в других — терпел неудачу, но везде его выживание зависело от ухода с намеченного пути. Казалось, чтобы вырастить неолюдей, сперва он должен был умереть. Формально его это устраивало, но подобный исход представлялся все более сомнительным — его гибель в настоящий момент оставила бы их без направляющей длани. А они ведь были еще совсем как дети. Все еще такие несовершенные. Ему требовалось больше времени.

Он не мог умереть до завершения своего великого труда. Но, в конце концов, даже здравый смысл должен склониться перед избытком фактов, как бы странно это ни выглядело. За десятилетия, минувшие с тех пор, как ему стало известно об интересе арлекинов к его персоне, Фабий начал сомневаться в природе судьбы — как его собственной, так и его творений.

— Склониться перед судьбой. Судьбой… — слова срывались с языка Фабия, как проклятия. — Какой еще судьбой? Судьба — слово, которым невежды называют причинно-следственные связи. Ее определяет не космический замысел, но простая цепь причин и следствий. Человек делает выбор, вызывающий последствия. По воде идет рябь. Но рябь не предопределена. Так не бывает.

Поверить в судьбу значило покориться ограничениям своего бытия, чего Фабий Байл никогда не смог бы сделать. Судьба требовала от него умереть из-за скверны, терзающей тело. Требовала погрузиться в пучину порока, как сделали братья. Требовала умереть бессчетные тысячи раз.

— Но я все еще здесь, несломленный, пусть и не неизменный. — Он смотрел на маску, следя за ее вечно меняющимися контурами, и улыбался. — Если бы я был поэтом, то сказал бы: вот оно — мое истинное предназначение. Быть скалой на пути реки, вечной и незыблемой. — Он посмотрел на заботящихся о нем закутанных существ, и улыбка пропала. — Но как долго я могу продержаться? Что потом будет с вами, мои малыши? Что станет со всем, что я создал, когда я умру?

Думал ли об этом Труп-Император, сидя на Троне в последние часы перед тем, как отдать приказ, обрекший его на вечную полужизнь?

— Думал ли ты в последние мгновения о том, верен ли был твой путь? — проговорил он вслух. — Понимал ли, что будешь вечно нависать над своими творениями, словно мрачная тень, из которой им не сбежать?

Нет, нет, это было бы совершенно не похоже на Императора Человечества. Он бы просто сделал выбор, веря, что его путь — единственно возможный.

— И я должен быть таким же, ведь без веры в себя возникают сомнения, а сомнения ведут к неудаче. — Пальцы сжались на маске, разломав ее на части. — Я буду продолжать, пока не завершу свой труд. А потом уйду. Я не стану душить их развитие, как это сделал ты. Когда они перестанут нуждаться во мне, я с радостью покину их, зная, что оставил наследие, которое переживет вечность. Пусть Галактика сгорит, ведь мои дети будут править тем, что воспрянет из пепла. — Он смахнул осколки. — Но не сегодня. Еще нет.

Смотровая площадка на корме вторила звукам совершенства — возвышенному хору голосов, слившихся в песне экстаза и боли. То был трубный зов охотников на тропе, идущих по следу самой неуловимой добычи. А XII миллениал составляли поистине умелые охотники. Их бывший командир, Касперос Тельмар, Блистательный Король в Радостном Отдохновении, поставил их на тропу, и они продолжали следовать ей даже после его смерти.

Многие из них сейчас занимали «бухту» — ангарный отсек, где собственными путями шли к совершенству. В конце концов, им больше некуда было пойти, поскольку их угодья ограничили на время путешествия новые хозяева «Везалия». Большинство пребывало в счастливой беспечности и не замечало своего заключения, ведь привычное положение дел почти не изменилось. Иные же, кто был не так весел, строили заговоры против тех, кто лишил их свободы.

Савона вышагивала вдоль верхнего причала, кипя от негодования, а за ней, как всегда, плелся Беллеф. Руки у нее чесались из-за отсутствия оружия — в данный момент она ничего так не хотела, как заявить о своем превосходстве над этими новичками, но такой возможности ей не дали. Как будто она не стоила их времени. Подумав об этом, Савона оскалила клыки. Так было и оставалось всегда, с самого первого часа, как она вступила в легион.

Когда-то она восхищалась ими — они казались ей вершиной мироздания. Ангелами, сошедшими с небес в образе людей. Когда они пришли в ее маленький агромир в поисках рабов и припасов, она отправилась с ними по доброй воле, словно невеста — в измазанном кровью платье из кожи своей же семьи. Она принесла в жертву сердца родных и стала служанкой легиона, который забыл, для чего это вообще нужно. Она носила золотой шейный обруч и испытывала боль и наслаждение — столько наслаждения и боли, что одно переходило в другое, пока она не перестала их различать.

Она положила жизнь, полную рутинного труда, на алтарь острых ощущений и переделала себя под любящим взором Бога. Ее прежнее существование предлагало ей только один путь — быть дочерью губернатора, потом женой губернатора, потом матерью губернатора и, наконец, вдовой губернатора. Вялый цикл безмятежности и спокойствия. Но теперь ее жизнь представляла собой спутанный клубок возможностей с миллионом нитей. Уже только это стоило всего, что она вытерпела и будет терпеть дальше. Настоящий дар богов.

Латы стали еще одним подарком от ее хозяина, преподнесенным, когда он лежал, задыхаясь от своей несчастной жизни, в мире из радужной пыли и поющих ветров. Савона бережно хранила в памяти взгляд тускнеющих глаз, которыми он посмотрел на нее, когда она подкралась к нему сквозь жгучую пыль, сжимая в руке нож. Слух ее по-прежнему ласкали стоны, издаваемые им, пока она снимала с него доспехи, по одной пластине за раз, обнажая засохшее мясо. Не забыла она и того, как он мурлыкал от наслаждения, когда она облачалась в его броню, глубоко вонзавшую в нее колючие контактные узлы и распространявшую грубый новосозданный панцирь под ее покрытой шрамами плотью. Доспех счел Савону благодатной почвой и извлек из ее мяса и костного мозга все необходимое, чтобы превратить ее в нечто, достойное себя.

Теперь латы были ей как вторая кожа — наполняли разум довольным урчанием, срастались с ней все более неразрывно. Савона сомневалась, что сможет снять их сейчас, даже если захочет. Доспех был ею в той же мере, в какой она была доспехом. Они стали едины. И все же, хотя она и носила геральдику легиона, его полноправной частью она не являлась.

Некоторые легионеры плотоядно поглядывали на нее, когда она проходила среди них, но все-таки отходили в сторону, как хищники, уступающие место другому хищнику. Она заработала их уважение, но не чувствовала к себе никакого почтения. У нее не было ни звания, ни власти, кроме той, что она вновь и вновь завоевывала своей жестокостью. Некоторое время ее это устраивало. Блистательный Король в Радостном Отдохновении был снисходительным, чем она бесстыдно злоупотребляла. Но теперь, после его гибели, снова возвращались старые истлевшие порядки. Легионеры, и в лучшие времена не слишком быстрые разумом, проваливались обратно в трясину дисциплины и иерархии.

Поэтому Савона убивала тех, кто мог затмить ее своим величием. Не открыто, ведь это бы разом настроило против нее весь XII миллениал. Если у предавших космодесантников и оставались какие-то принципы, так это неприятие того, чтобы смертный посмел забрать жизнь легионера. Таким образом, она незаметно подстрекала их, нашептывая подходящие слова в нужные уши или бросая многозначительные взгляды. Поединки и мятежи, несчастные случаи и свирепые схватки разрушали цепь командования по одному ржавому звену за раз.

Вскоре не останется легионеров, готовых взять на себя бремя лидерства, кроме Савоны, и, оказавшись на самом верху, она легко там удержится. Она была сильна, но не настолько, чтобы забывать о своих слабостях. Тогда и начнется ее истинный труд по избавлению от старых обычаев и превращению банды в нечто достойное ее. XII миллениал умрет и переродится во что-то более могучее. Но только если они останутся живы…

— Эйдолон, — вздохнула она, оглянувшись на Беллефа. Братья звали его уличным поэтом, хотя Савона никогда не слышала, как тот читает стихи. Легионер служил ей с тех пор, как она связала свою судьбу с Двенадцатым. Некоторые среди Детей Императора, подобно ему, также искали себе хозяина, вечно стремясь передать бразды правления своей судьбой другим, пусть даже нерожденным или смертным. Его пороком было прислужничество, из-за чего Беллеф порой казался скорее продолжением ее воли, а не отдельной личностью.

— Ты слышала, что говорят, — усмехнулся поэт. Несмотря на свою грубую внешность, говорил он голосом гладким, как шелк, и почти музыкальным. — Он умер и воскрес благодаря Живодеру. Одни говорят, что лорд-командующий вновь погиб во время Осады Терры, пав от рук позабытого чемпиона Императора-Трупа, а другие верят, что теперь его именем называет себя самозванец. Есть и те, кто убежден, что существует множество Эйдолонов, по воле Темного Принца выросших из капель пролитой крови.

— Да, очень познавательно. Но каков он на самом деле? Ты его видел?

— Когда-то — в лучшие времена, давным-давно и под иными звездами. И что такое истина, если не тень лжи?

— Ах, Беллеф, ты, как всегда, любезен… — фыркнула Савона.

— Живу, чтобы служить, миледи.

Савона нахмурилась. Был ли этот Эйдолон настоящим или нет, ее мало волновало. Значение имели только боевая баржа, невозмутимо следовавшая за «Везалием», воины, оккупировавшие каждую палубу фрегата, и то, чем все это угрожало ее амбициям.

Похожий на волка зверь в броне из разрозненных частей и грубо окрашенной одежде внезапно встал на пути, выведя ее из задумчивости, и оскалил на нее зубы, что, впрочем, нельзя было назвать настоящим вызовом. Поскольку Дети Императора были лишены личных рабов на службе у Фабия Байла, они привлекли немало сервов из числа мутировавшего экипажа корабля — существ, которые искали хозяев менее отстраненных или, возможно, более предсказуемых, чем тот, кого они называли Отец Мутантов. Космодесантники, в свою очередь, приняли столь охотное подчинение как должное.

Мутанты суетились в отсеке, выполняя различные поручения: реквизировали боеприпасы или предметы снабжения, передавали сообщения между офицерами миллениала и бросали вызовы от имени своих господ. Другие, как, например, этот волкообразный, с дикой преданностью оберегали частную жизнь покровителей. Существо перед ней мягко рычало, поигрывая деформированной лапой на рукояти клинка, заткнутого за грязный шелковый пояс на талии. Савона подумала было сломать ему шею или приказать это сделать Беллефу, но потом решила, что это может показаться грубым.

— Мерикс, отзови свою псину.

— Все в порядке, Эванджелос, ее ждут.

Услышав голос хозяина, создание склонило чересчур широкую голову и отодвинулось, пропуская Савону. Мерикс стоял у края верхнего причала, а перед ним вздыбилось полотно, натянутое на каркас из металла и кости.

То, что его оставили в уединении, было знаком уважения. Свободного пространства не хватало, но бойцы Двенадцатого все равно не хотели доставлять Мериксу неудобства. Как и Савона, он входил в число Узников Радости, но, в отличие от нее, принадлежал к легиону. Пусть он был и не из XII миллениала, тем не менее его приняли как названного брата, и Мерикс также учтиво отнесся к ним, когда все-таки удосужился выразить признательность.

Когда Савона подошла, он опустил палец в миску с животным углем, а затем провел им по холсту. И уголь, и холст имели одинаковое происхождение. Один из мутантов особенно загорелся идеей принести себя в жертву ради искусства, и теперь на его же содранной коже краской, сделанной из его же обугленных костей, Мерикс писал его портрет, по памяти воссоздавая отталкивающую гармонию его асимметричных черт. Более того, в качестве палитры художник использовал треснувшую верхушку его черепа.

— До сих пор не закончил? — спросила Савона.

Палец в латной перчатке заскреб по холсту, проводя черную линию.

— Память — штука ненадежная. Она либо убирает все недостатки, либо, наоборот, преувеличивает их. Ей нельзя доверять, Савона. Она обманывает столь же часто, как и любой демон. И все же ее можно укротить, разбить на гамму цветов, сделать безупречной. Аналогично я разложил это бедное создание и теперь воспроизвожу его из составных компонентов. Так я докажу, что у меня идеальная память. — Мерикс бросил на нее взгляд. — Да, я еще работаю над картиной, как ты подметила. И буду продолжать, пока не сделаю все правильно.

— Зачем? — спросила Ищейка.

— А почему бы и нет? — Мерикс пристально посмотрел на нее. — Совершенство — самая трудная дичь. Нужно гнаться за ней, куда бы она ни завела, на войну или в мир искусства. Иначе это пустое занятие, а значит — порочное. — Он снова опустил палец в миску. — Получается, ты никогда не понимала, что движет нами.

Савона фыркнула.

— Я достаточно хорошо это понимаю.

Мерикс покачал головой.

— Ничего ты не понимаешь. Кем ты была, прежде чем стала такой? Мы лишь стремимся стать самой совершенной версией самих себя. Я знаю это, равно как и мои братья. Даже Беллеф, что молча стоит рядом с тобой. Ты же стремишься только потакать своим безудержным страстям.

Беллеф хмыкнул, и Савона метнула на него сердитый взгляд. Он тут же притих. Она вновь обратилась к художнику:

— Что ж это выходит — мои желания менее достойны, чем твои?

Мерикс кивнул.

— Верно. И знаешь почему? Потому что они низменны — основаны на базовых инстинктах. Ты — животное, предпочитающее легкую добычу. Мы же — охотники за мыслями. Мы преследуем саму душу вещей, тогда как ты просто рвешь плоть. — Он показал на нее измазанным в угле пальцем. — Сколько бы генного семени ты ни съела, ты никогда не будешь одной из нас.

Савона рассмеялась.

— Ты забываешь, что я наблюдала твои забавы, Мерикс. Я сражалась вместе с легионом веками, так что впаривай свою высокомерную философию кому-нибудь другому, кто не видел, как твои братья сжигают целые миры, просто чтобы снюхать пепел. — Савона сменила тему. — Слышал новость? Они заключили под стражу Диомата. Установили постоянную охрану у его пристанища.

— Мудро, — сказал Мерикс. — Буйствующий Диомат — зрелище ужасающее.

Он выдержал паузу.

— Никогда бы не подумал, что лейтенант-командующий выпустит его. Вот он — действительно спятивший.

— Он не спятивший. Он мерзкий, распутный, больной ублюдок, но уж никак не сумасшедший. Он просто следует своим прихотям так же, как и мы. — Гончая сделала вид, будто разглядывает его работу. — Он ищет совершенства — как и ты.

— Странное совершенство выходит, — ответил Мерикс, чертя еще одну черную линию на растянутой коже мутанта. — Хотя Фабий всегда был немного странным. Даже в более простые времена. — На секунду рука замерла. — Я знал его тогда, но, подозреваю, он этого не помнит. Именно он надзирал за обрядами моей генной имплантации. Равно как и за операциями многих других из здесь присутствующих, да, Беллеф?

— Все так, — признал десантник. — Он вскрыл меня и вычленил нити моего будущего с бережной осторожностью. Еще тогда это было сродни прикосновению творца.

Мерикс кивнул.

— В те дни у него сложилась репутация человека, противящегося неминуемому. Он мог изучать нас дни напролет, выискивая любые признаки несовершенства, заметные ему одному. Уже позже мы узнали о пагубе, и все в одночасье прояснилось. Но, думаю, он никогда не переставал видеть изъяны даже там, где их отродясь не было.

Савона закатила глаза.

— Зато не нужно быть апотекарием, чтобы различить недостатки в тебе, Мерикс. Ты ведь одно большое скопление болячек, которому не дает распасться лишь твое необъятное эго.

— А откуда у меня столько болячек, тебе напомнить, Савона?

— Ну что ты, не благодари, — игриво отмахнулась она и обернулась посмотреть на Двенадцатый и его утехи. — Похоже, никто особо не тревожится.

— А с чего бы нам беспокоиться?

Ищейка взглянула на него, обдумывая его слова. Она пришла узнать, на чьей стороне Мерикс — старшего апотекария или легиона. Первый вариант означал, что он еще сохраняет какую-никакую ценность. Второй — что его полезность как номинального руководителя подошла к неизбежному концу. Мерикса почитали, даже любили некоторые члены роты. Если сравнивать с Фалопсидом, то последнего боялись, и мало кто горевал, когда его убили.

— Наша судьба неразрывно связана с Живодером, — наконец ответила она.

— В данный момент.

— Да, но этот момент затягивается, и, соответственно, мы по-прежнему прикованы к нему. Мы заключенные на этом корабле.

— А раньше будто не были? — Мерикс посмотрел ей в глаза. — Мы его рабы, в точности как до этого у Каспероса Тельмара. Мне понадобились столетия, чтобы смириться с этим, — впрочем, как и остальным. Лучше идти за сильным лидером, чем быть вообще без него.

— Тогда почему так много братьев восстало, когда я… когда Фалопсид начал свой переворот?

— По той же причине, что и ты, полагаю, — от скуки, от злости. Он игнорировал нас, а мы заставили его обратить на себя внимание, и в результате у всех выдался занятный вечер. — Мерикс замялся. — Правда, у Фалопсида вечер как-то не задался.

Он вздохнул:

— Так из-за чего ты по-настоящему переживаешь?

— Они говорят, что мы направляемся к Гармонии.

— Это правда. Там находится кладбище Третьего, где средь пепла гордыни Фабия усохла последняя капля нашей истинной силы.

— Миленько. Каково там? Что нас там ждет?

Быстрее нерожденных в Оке распространялись только сплетни. Поэтому, конечно, она слышала о том инциденте — о Поющем мире и о том, как его вечный гимн был прерван умирающим кораблем, сбитым по воле чернокнижника. Слышала об отголосках предсмертного вопля планеты, который сместил меньшие миры с орбиты и расколол луны. А также о том, как легион отверг магистра войны — и впоследствии умер.

— Нас? Нас, подозреваю, ничего. Мы ведь всего-навсего инструменты, пригодные только выполнять свое предназначение. А вот Фабия Байла… — Мерикс провел золой линию на полотне и отступил на шаг. — Что бы его там ни ждало, это, полагаю, поистине ужасно.