В командной рубке «Везалия» Арриан Цорци просматривал доклады, мелькающие на гололитических дисплеях. Тем временем на нижних палубах и в коридорах разносились отзвуки выстрелов и крики раненых. Аварийная сирена и датчики приближения неистово завывали, усиливая непрекращающуюся какофонию. Световая сигнализация окрашивала в тускло-багровые тона палубы, где одна часть команды корабля спешила принять бой с другой. Кваканье сервиторов, подключенных к большинству рулей управления, сливалось в монотонный гул. Арриан скрипел зубами от раздражения, пытаясь хоть что-то разобрать в этом шуме.

— Запечатываю переборку на палубе «В». Активирую внутренние системы защиты. Тревога… тревога… тревога…

— Проклятье, — беззлобно пробормотал апотекарий. — Умеют же выбрать самый неподходящий момент.

С этими словами он бросил взгляд на спутника.

— Ты так не считаешь, Саккара?

— Я бы сказал, напротив: время рассчитано идеально, — ответил Саккара Треш. — Они уловили момент с непогрешимой точностью. В иных обстоятельствах я бы поздравил их.

Арриан безрадостно рассмеялся:

— Так что тебя останавливает?

Саккара ответил ему взглядом, и Арриан снова ухмыльнулся.

При том, что оба были космическими десантниками, они разительно отличались. Арриан был выше ростом, его силовой доспех, некогда окрашенный в синий и белый цвета XII легиона, теперь почти ничем не выделялся — испещренные выбоинами керамитовые пластины приобрели серый оттенок, за исключением тех мест, где проглядывал красновато-коричневый. Поверх нагрудника на цепях болтались шесть потрескавшихся и пожелтевших черепов, торчавшие из них кортикальные имплантаты свисали на манер набедренной повязки какого-нибудь варвара. Цепи также опоясывали туловище и руки космодесантника. Под ними он держал атрибуты своей должности, включая древний нартециум, оснащенный алмазным сверлом с забитыми запекшейся кровью канавками.

Саккара же апотекарием никогда не был, профессия эта была ему чужда. Насколько Арриан знал, для специальности Несущего Слово официального названия не существовало. Да и как назвать того, кто использовал демонов подобно мечу, чтобы это не звучало как брань? Синевато-багровые швы уродовали его обнаженную кожу, повторяя изгибы черепа и сбегая к острому подбородку.

Он носил багровые силовые латы, исписанные тонкими вьющимися строками текста везде, где не было богохульной символики или дрожащих полосок рассыпающегося пергамента. Такие же письмена украшали пристегнутый к поясу шлем. Тут и там о керамит позвякивали запечатанные воском странные сосуды из глины и стекла. Внутри каждого извивались и закручивались неясные очертания плененного нерожденного, с нетерпением дожидающегося, когда его выпустят наружу. Стоя рядом с Аррианом и изучая показания приборов, Саккара лениво поглаживал бутыли.

— Нервничаешь? — спросил Арриан, не глядя на Несущего Слово. — Боишься, что сегодня таки настал день встречи с богами, которых ты так превозносишь?

— Нет, — сухо ответил Саккара. — Смерть есть величайший из божественных даров.

— Неужели? До сего момента ты никогда не выказывал готовности принять это. — Арриан повернулся к собеседнику. — Что же изменилось? Осмелел наконец?

Саккара пропустил издевку мимо ушей. В действительности он был не большим трусом, чем сам Арриан. Фанатичный, самовлюбленный, надоедливый — определенно. Но трус? Нисколько. Подобные насмешки теперь не задевали его так, как когда-то, и потому Саккара просто рассмеялся.

— А может, это ты нервничаешь, Арриан? Ведь его смерть — его окончательная смерть — даст тебе столь пугающую свободу, разве нет, Пес Войны?

Арриан нахмурился:

— Он не мертв.

— Уверен? Тогда где же он? — Несущий Слово посмотрел на него в упор. — Мне любопытно, что ты будешь делать без хозяина, за которым можно ходить тенью? Примешь наконец судьбу, постигшую все твое ублюдочное братство, и отдашься в горячие объятия Кхорна?

Арриан молча изучал товарища, держа ладони на рукоятях парных фальксов, покоящихся в ножнах на поясе.

— Нет никакого Кхорна, проповедник, — сказал он наконец. — Или Слаанеш. Лишь противоборствующие природные силы и дураки, наделяющие их большим смыслом, чем те заслуживают.

Даже для него самого это прозвучало неубедительно. Ему явно недоставало уверенности старшего апотекария.

«И более того, псобрат. У тебя нет ни ума, ни знаний твоего господина».

— Замолчи, брат, — буркнул Арриан и предостерегающе постучал пальцами по черепу Бриая. После смерти его псобрат оставался все таким же зубоскалом, как и при жизни. — Ты лишился права упрекать меня в нехватке сообразительности в тот день, когда сделал свой первый шаг на Восьмеричном Пути.

В своей когорте Арриан единственный не преклонил колено перед Троном-из-черепов. Хотя «гвозди мясника» искрили и рычали у него в голове, строгий режим приема успокоительных предотвращал худшие вспышки боли. Порой он принимал больше отведенной нормы, просто чтобы узнать, каково быть на обратной стороне безумия. Но не слишком часто. В небольших дозах боль была полезна. Она помогала идти по дороге, которую он для себя избрал.

А сейчас ему нужно было сосредоточиться — возможно, сильнее, чем когда-либо. Только так можно было надеяться найти выход из сложившейся ситуации.

Переворот не стал для него неожиданностью. Внезапный? — да. Стремительный? — несомненно. Но совсем не непредвиденный. Такова была природа легионеров-предателей. Вероломство было их вторым именем, оно жило в сердце каждого, вне зависимости от того, кому они присягали. Все они были отщепенцами величайшей армии, что когда-либо ступала среди звезд; они избавились от древней, инстинктивной дисциплины с той же охотой, с какой отказались от клятв верности Императору.

Однако предвосхитить что-то еще не значит легко с этим справиться. Текущий бунт напоминал повторное возгорание; долгие месяцы и годы угли мятежа тлели, пока вновь не привели к пожару.

Они — точнее, старший апотекарий — собрали жалкие остатки XII миллениала III легиона несколько столетий назад, после налета на Лугганат. В последующие десятилетия около сотни Детей Императора, оставшихся в когорте, доказали свою полезность: армия, пусть и небольшая, весьма пригодилась в Оке.

Однако, когда утихло ликование от того, что им удалось выжить, начало расти недовольство. Время от времени один или двое пытались что-то устроить — по большей части от скуки; из этого ничего не получалось. Нынешний случай, тем не менее, отличался от привычного праздного бунта. Поднявшиеся против предводителя хотели захватить корабль и все, что было на нем. Если бы только старший апотекарий находился здесь…

Чтобы успокоиться, Арриан сделал глубокий вдох. По идее он должен был сидеть в апотекариуме корабля, проводя необходимые процедуры, но вместо этого ему приходилось иметь дело с кучкой наглых празднолюбцев, его единственными союзниками из экипажа и коллегами-апотекариями. Ну и, конечно, с Саккарой. Последняя мысль вызвала у него улыбку. В череп Несущего Слово был имплантирован миниатюрный детонатор, настроенный на частоту мозговой активности старшего апотекария. Таким образом, пока функционировал мозг Фабия Байла, устройство в голове у Саккары было выключено. Такая мера оказалась весьма действенной, так как Саккара любыми средствами старался выжить.

Топот тяжелых керамитовых сабатонов по лестнице, ведущей на командную палубу, предупредил о приближении очередного уцелевшего в мятеже. Этот, к сожалению, не был таким покладистым, как Саккара.

— Вести есть? — с ходу осведомился новоприбывший.

Звали его Скалагрим Фар. Его отмеченное шрамами лицо тонуло в диких зарослях поседевших волос и бороды. На черном доспехе виднелись выцветшие хтонийские символы: в прошлом ему выпало удовольствие служить под началом Хоруса, а после — в качестве магистра апотекариопа на планете Мелеум, прежде чем Фабий Байл сделал ему более выгодное предложение. Когда солдаты III легиона разрушили крепость на Монументе и похитили останки магистра войны, Скалагрим ушел вместе с ними.

Не всем в консорциуме было по душе то, с какой готовностью он переступил через своих братьев. Сам Арриан не имел ничего против Скалагрима, но и не особо доверял ему. Единожды предавший мог снова поступить так же, если это соответствовало его целям. Бывший легионер Сынов Хоруса слыл пройдохой, вечно высматривающим для себя удобные возможности, преимущества — все, что помогло бы ему оставаться на шаг впереди желающих прикончить его и преподнести его сердца неупокоенному духу магистра войны.

— Им удалось зачистить еще одну палубу? — продолжил Скалагрим.

— Нет. Пока они выплескивают свой гнев под батарейными палубами. Там нет ничего, кроме этих чудищ и их жертв.

В недрах корабля процветали целые племена, а то и королевства мутантов, относившихся к машинам с тем же благоговейным трепетом, что и любой аколит Механикум. Подчиняясь голосам, которые они якобы слышали в грохоте машинерии, мутанты беспрерывно вели кровопролитные войны друг с другом. И сейчас Арриан надеялся, что их боги нашептывают им расправиться с чужаками в пурпуре, посмевшими вторгнуться в это царство скрипучих балок и ржавчины.

— Отпусти меня вниз, и я прирежу там всех, Пес Войны, — прогремел Скалагрим, почесывая татуировку на щеке. — Но сперва, конечно, поснимаю с них всякое ценное барахлишко. Не пропадать же добру, как часто говаривал наш почивший главарь.

При этих словах он похлопал по цепному мечу с алмазными зубьями, покоившемуся на сгибе его руки. Хотя Скалагрим и был апотекарием, операции он предпочитал проводить на манер хтонийцев — кроваво и небрежно.

Арриан пристально посмотрел на бывшего разбойника.

— Если отпущу, тебя, скорее всего, убьют. Может, не сразу, но достаточно быстро. И я недосчитаюсь одного воина, когда он мне понадобится больше всего.

— И когда это будет? — Скалагрим оглядел командную палубу. — Когда мы уже нанесем ответный удар? Или, по-твоему, пусть грабят наш корабль в свое удовольствие?

— Наш корабль? — переспросил Арриан. Скалагрим цокнул.

— Ладно. Его корабль. Но он мертв, а мы пока нет, и я предпочел бы, чтобы так оно и оставалось. А это значит…

— …что нужно выполнять мои приказы, брат. Я тут командую в отсутствие старшего апотекария.

— Мертвого, — напомнил Скалагрим.

— Не совсем, — вмешался Саккара и постучал себя пальцем по виску. — Будь так, я бы тут не стоял, помнишь? — Он неприятно улыбнулся. — Хотя, учитывая, кого ты оставил присматривать за апотекарионом, думаю, он уже скоро вернется.

Тихое покашливание стерло улыбку с лица Несущего Слово. Арриан обернулся и ощутил нечто сродни облегчению.

— Игори! Ты жива. Он будет рад, когда проснется.

— Все, что я делаю, я делаю во имя него, почтенный Арриан, — сказала престарелая женщина, ступая на капитанский мостик в окружении родственников, любовников и детей.

— Ну прям семейная сага, — оскалившись, пролаял Скалагрим. Обычные люди при этом отпрянули бы в страхе, эти же только ощерились в ответ. Они выглядели как люди, но ими не являлись. Или, точнее, они были совершенными образцами человеческого вида. Венцом творения, вылепленным из сырой плоти руками мастера, которого они называли Благодетелем. То были ищейки. Охотники за железами. Убийцы ангелов.

Или воплощение дьявола, как говорили другие.

Бледные уродливые члены экипажа «Везалия» разбегались перед ними, словно грызуны, завидевшие голодных кошек. Матриарх Игори была самой голодной из них. Старуха со снежно-белыми волосами и кожей, обтягивающей кости и мышцы, так как всю лишнюю плоть ей со временем срезали. Она по-прежнему носила потрепанную рабочую одежду и латы, в которых прошла извилистые улочки Грандиозной и психокостные коридоры Лугганата; до сих пор держала при себе ожерелье из зубов астартес, ставшее тяжелее прежнего. Рука ее покоилась на эльдарском сюрикенном пистолете, заткнутом за пояс.

— Мы собрали еще три железы, — с улыбкой заявила она, лениво отсалютовав Арриану. — Еще трое лже-воинов мертвы, дабы впоследствии переродиться в надлежащей форме, приданной его рукой.

Свита женщины одобрительно зашумела. Услышав этот первобытный крик радости, зверь внутри Арриана зарычал, но не от удовольствия, а словно бы предостерегая. Апотекарий смотрел на них исподлобья, отмечая про себя увеличенную мускулатуру, точеные фигуры и чересчур идеальные черты, что делало их похожими на ожившие античные статуи, правда, облаченные в потертые фрагменты брони и плохо сочетающиеся спецовки, а не в пышные наряды лучших времен.

Скалагрим зааплодировал:

— Он будет гордиться вами, дворняжки! Но разве вы не должны сейчас сидеть в своей конуре и глодать объедки? Мы тут слишком заняты, чтобы нянчиться с вами.

Игори одарила его нежным взглядом:

— Мы пришли с докладом к магистру апотекариона. То, что ты тоже здесь, не имеет для нас значения.

Скалагрим ощерился:

— Смотри, я могу сделать так, что будет иметь. — Он пробежал большим пальцем по алмазным зубьям цепного меча.

— Она прихлопнет тебя, — вставил Арриан. — Они уложат тебя, глазом моргнуть не успеешь, и быстро разберут на части. Если хочешь расстаться с жизнью именно таким образом, валяй. А мне нужно положить конец мятежу.

После он перевел взгляд на Игори:

— Докладывай.

— Мы загнали их на рынок плоти, как вы и приказывали. Большинство сейчас находятся там, осознав, что безопаснее все-таки действовать сообща. Некоторые шатаются по кораблю. Моя родня выслеживает их, как нам и подобает. Остальных мы вверяем вашим заботам, почтенный Арриан.

Услышав такое любезное обращение, Скалагрим прыснул, но Арриан предпочел проигнорировать его. Как заместителю старшего апотекария, Ищейки выказывали Арриану долю уважения. К тому же не единожды он выходил на охоту вместе с ними, чтобы удовлетворить те потребности, которые не могли утолить его зелья. За время таких вылазок он научился понимать «новых людей» так, как не умел даже их создатель. Старший апотекарий видел в них детей или того хуже. Но Арриан знал: они — что угодно, только не дети.

Новая раса пришла во Вселенную во тьме и тишине. Первые поколения неолюдей появились на свет искусственно, методом проб и ошибок, но теперь для увеличения их численности прибегать к ножу скульптора плоти не требовалось. Игори была матерью — больше того, бабкой своих последователей. Такими же были ее сестры и братья — те немногие, что пережили столько же, сколько и она. Одна группа разделилась на две, две на четыре, четыре на восемь и так далее. И теперь в укромных уголках «Везалия» обитала целая армия, ожидающая, пока не поступит приказ, чтобы выйти из тени и отправиться в погоню за намеченной жертвой.

— Хорошо, — вымолвил он, подумав несколько мгновений, пока в тишине мертвые высказывали ему свое мнение. «,Хорошо“, — говорит… Мы голодны, брат… Ты позволишь нам утолить жажду?»

— Да, — ответил он, поглаживая черепа братьев. — Да.

Всегда лучше прийти к согласию.

— Выпускай своры, Игори, — махнул рукой Арриан. — Двенадцатый миллениал тут уже загостился.

Он скрестил руки в предвкушении; его мертвые братья радостно зашептались.

— Пора выходить на охоту.

Фабий Байл умер.

Впрочем, не в первый раз и, скорее всего, не в последний, поскольку такова была его участь во Вселенной. Он не рассматривал смерть как конечную точку, ему она представлялась всего лишь периодом вынужденного отдыха, спокойного бездействия, когда разум уходил сам в себя, словно моллюск, прячущийся в раковине. В свободное время, которое появлялось у него, когда он погибал, Фабий обследовал громадные кладовые знаний внутри себя. В такого рода досуге он находил какое-то подобие утешения.

Но за этим чувством скрывались уверенность и понимание того, что Вселенная продолжит существовать без него. Что разворачивающиеся события будут циклически повторяться по непредсказуемому сценарию, вероятно, подвергая опасности эпохальные труды — все то, что требовало твердой руки и здравого рассудка. И в этом тоже заключалась природа Вселенной. Равновесие не могло длиться бесконечно. До анархии в будущем, неизбежной и неотвратимой, оставалось всего мгновение. Только благодаря его усердию этот катастрофический миг можно было отсрочить. По крайней мере, так он убеждал себя в минуты потворства своему эго.

По правде, он знал, что способен удерживать наплыв энтропии не более, чем король — морские волны [3]. Все распадалось. Перемены — вот единственная постоянная в непостоянной Вселенной. Пламя, что пожирает все сущее, оставляя только пепел. Однако после всякого пожара жизнь снова прорастала. Существовавшее однажды появлялось снова, но уже в более сильной и крепкой форме, чтобы лучше противостоять извечному космическому огню.

В числе прочих эти несомненные факты утешали Фабия, пока он пребывал в серой полосе между жизнью и смертью. Он — или, вернее, его разум (та его часть, что по-прежнему находилась в сознании, несмотря на прекращение биологических функций) — странствовал по коридорам из камня и теней, где ощущал касание молнии и слышал вонь мокрой собачьей шерсти. То были старые воспоминания, старше него самого, погребенные в чернейших глубинах его души. Оттуда до него доносились обрывки песен и отголоски слов: непонятные, приглушенные ходом времени.

Блуждая по закоулкам своего разума, Байл все спрашивал себя: как же он умер на сей раз? Он полагал, что смерть была не насильственной. Подобного рода гибель неизменно оставляла характерный след — красные клубы в серой дымке. Нет, сейчас, видимо, его тело просто сдалось. В последние годы такое случалось все чаще: изнутри Фабия пожирала зловредная чума, справиться с которой было не по силам даже ему. Червоточинка на сердце вечности, выворачивавшая его наизнанку.

Некогда болезнь занимала все его помыслы. Она таилась в самом геносемени Детей Императора, незримо развивалась, пока не начала пожирать их. Лишь благодаря его усилиям удалось предотвратить вымирание III легиона в ранние дни Великого крестового похода.

Тем не менее численность их сократилась почти до двухсот солдат. А затем пришел Фулгрим, принесший с собой свежий, ничем не запятнанный генный материал. Точнее, так считалось на тот момент. Хворь эта, однако, была столь же непобедимой, как и воины, которых она поражала. Она крепла, распространяясь среди рекрутов подобно опустошительному лесному пожару, несмотря на все его попытки остановить ее. Думая о тех временах, он внезапно почувствовал такую усталость, словно на его мысли накинули увесистые цепи. То была его первая — и самая тяжелая — неудача. Эхо ее до сих пор преследовало его.

Насколько Фабий знал, он был единственным, кто еще сопротивлялся недугу. Причина, вероятно, крылась в том, что он был последним из своего легиона, кого не коснулся варп. Проклятый из-за собственной чистоты. Какая жестокая ирония! Но, в конце концов, иной Вселенная и не знала. Он горько рассмеялся, и хохот породил необычные отзвуки в этом мрачном месте, сотканном из снов и кошмаров.

Отголоски его смеха растянулись, соединяя настоящее и прошлое, и он решил последовать за ними через рудники памяти. Мимо него проносились призраки с размытыми лицами — те, кого он когда-то знал, но о ком с каждым прошедшим столетием, с каждой смертью и перерождением забывал чуточку больше. Кто бы что ни говорил, но способности мозга все-таки не безграничны. Вскоре, возможно, Фабий даже не вспомнит это сумеречное царство.

Он замер и коснулся головы. Та раскалывалась — верный признак того, что время его пребывания здесь подходило к концу. Поразительно, но даже тут боль проясняла мысли. Потирая виски, он уловил среди сонма духов очерк знакомого лица — не размытого, столь же ясного и живого, как и в тот день, когда он впервые увидел его. Лицо старика. Человека, который никогда не был молодым.

Байл никак не мог вспомнить его имя. Хотя, вполне возможно, имени у старика и не было. В низших генетических кастах такое часто встречалось. Они утешали себя бессмысленными обозначениями из разных цифр и букв, которые мало что значили за пределами их колыбели. Фабию почему-то казалось, что старик служил в его семье коновалом, хотя они и не держали лошадей. Сутулый и худощавый, он все же обладал внушительной силой. Старик напоминал сухое твердое дерево: лицо — дупло, жидкие седые волосы, ниспадавшие на сутулые плечи, — клубы тумана, ползущие по стволу. Но удивительнее всего были его руки. Искусственные, непривычные, древние. Щелкающие и похожие на паучьи лапы. Тонкие и пугающие своей зловещей грацией. Подлинный триумф биомеханики.

С их помощью старик создавал удивительные вещи: серебристые сферы, которые мерно гудели, выписывая в воздухе замысловатые узоры; деревянных заводных болванчиков, дравшихся друг с другом по мановению кибернетического пальца их творца. Но самыми чудесными из всех были его химеры. Чаще всего на глаза попадались покрытые чешуей фелиниды со скорпионьими хвостами и прямоходящие псоглавцы, разодетые в сшитые на заказ платья. Но были и другие — каждый чудовищнее и прекраснее предыдущего.

Старик поведал ему так много об искусстве обращения с плотью и ножом. Научил сшивать мышцы и менять форму костей просто ради удовольствия от самого акта созидания. Рассказал, как притуплять боль и усиливать наслаждение ею, чтобы подопечные не дергались излишне на операционном столе. Воспоминания текли бурной рекой, чистой и блестящей, прямо как хирургические инструменты.

Благодаря этим урокам Фабий выдрессировал подопытных белых мышей плясать и драться на потеху его родителям. Наряженные в крошечные костюмы, они воспроизводили сцены кровавых схваток великих домов Европы; миниатюрные клинки стукались в хорошо подобранном ритме, в точности как учил Фабий. Когда одна мышка пускала кровь другой, раненая с визгом и обнаженными зубами кидалась на виновницу. Наблюдая, как его творения раздирают друг друга со звериной яростью, Байл чувствовал, что его охватывают разочарование и грусть. Как бы громко он ни звал и как бы ни воздействовал на вживленные им чипы покорности, они все равно не слушались его. И потому умирали. Снова и снова. Безутешный, порой он проливал по ним горькие слезы, когда оставался наедине с собой. Только старик осмеливался на подобные жуткие опыты. Хотя чего еще было ожидать от существа столь низкого происхождения?

— Знаешь, почему ты потерпел неудачу, парень? — Скрипучий голос звучал так, словно палкой провели по спекшейся от засухи земле; шишковатый палец ткнул в трупик в кружевной шелковой манжетке. — Животная натура. Упорная животная натура. Она всегда возвращается. Сколько бы плоти ты ни срезал или как бы ее ни модифицировал, нельзя изменить душу. — Старик сжал кибернетическую руку, и из ее суставов вылетели искры. Металлический перст больно вонзился ему в грудь. — Так что, в конечном итоге, важна лишь душа.

Мальчик, которым когда-то был Фабий, кивнул; даже в столь юном возрасте он видел мудрость в словах наставника. То был хороший урок. И, как выяснилось, последний. На другой день Фабий покинул родную обитель, чтобы присоединиться к крестовому походу детей, следующему в земли не то чтобы самые святые, но те, где собирали десятину плотью. В новую жизнь. В те края, что впоследствии станут ассоциироваться с III легионом. Туда, где уроки старика весьма пригодились.

И пригождаются до сих пор.

Затем старик, пространство и сам Фабий начали исчезать. Тупая боль переросла в острую. Он коснулся лица, и пальцы его покраснели.

— Ну наконец-то, — проворчал Байл.

Образы прошлого рассеялись, и Фабию предстал нависший над ним больной и сгорбленный уродец. Явно не самое приятное зрелище при пробуждении — и вдобавок совсем не то, что он рассчитывал увидеть.

— Я же просил не стоять ко мне так близко, Хораг. Особенно когда у меня открытые раны.

— Мои извинения, старший апотекарий. Просто ваши черты лица завораживают меня. — Хораг Синь отступил назад. Бледные, видавшие виды пластины его древнего тактического дредноутского доспеха типа «Катафрактарий» шуршали, как обвислая плоть. — И все же спящий просыпается, — прохрипел он; из треснувших клапанов и дырявых шлангов его шлема вырвались клубы фимиама. — Значит, мозг невредим. Все нейроны работают исправно, ведь так? — Снова сиплый вздох. — Хорошо, хорошо.

Хораг был одним из немногих выживших апотекариев XIV легиона. Последователи Нургла редко нуждались в каком-либо медицинском уходе, поэтому бывший Могильный Сторож оставил своих братьев и службу у Каласа Тифона и отправился в странствие по темным путям ради научно-исследовательских изысканий в составе консорциума Фабия Байла.

— Ты провел операцию, — неровным голосом произнес Фабий. — Ты, в одиночку? — Его проняла дрожь, едва он представил, как в черепе копались эти грязные пальцы. Кто знает, какие бактерии горбун ими занес.

— С безопасного расстояния, старший апотекарий, уверяю вас. Мне со всем тщанием ассистировали Гончие. — Гвардеец Смерти показал массивной лапищей на нескольких сверхлюдей, внимательно следивших за происходящим. — Ваши дети весьма искусны.

— Скорее уж внуки, а то и правнуки. — Фабий посмотрел на ближайшего — неоперившегося юнца с хорошо развитой мускулатурой и многочисленными шрамами. — Они рано начинают взрослеть в своей собачьей конуре.

— Ты — одно из чад Игори? — спросил Фабий, приподнявшись.

— Да, Благодетель, — пробормотал юноша, а после потупил глаза и быстро отошел в сторону, когда из рядов Ищеек выступило несколько низкорослых фигур в капюшонах. Чахлые существа в безразмерных балахонах и шипящих дыхательных масках засуетились вокруг операционного стола, к которому был пристегнут Фабий. С обезьяньей проворностью они вскарабкались на стол, развязали ремни и отсоединили биометрические датчики, при этом издавая булькающие и чирикающие звуки. Когда они закончили, Фабий любовно потрепал покатый череп одного из этих созданий.

Маленькие, рожденные в пробирках мутанты выглядели, звучали и даже пахли одинаково, словно их отлили в одной форме, несмотря на то, что они отстояли на несколько сотен поколений от своих предков, которых он вырастил в чанах с питательным раствором. Они обитали в потаенных местах и размножались, как кролики. Он испытывал по отношению к ним извращенное чувство гордости. Маленькие, верные, упорные зверьки.

— Приветствую, друзья мои, — прошептал он и взглянул на Гончую, изучая штрихкод, выбитый у нее на щеке. — А ты… ты ведь Ниалос, так? Принеси мне мою одежду, Ниалос.

Ищейка поспешно отправилась выполнять приказ. Фабий свесил ноги со стола и огляделся по сторонам, заново знакомясь с апотекарионом, лабораториумом, своей святая святых. Круглое помещение состояло из чередующихся предкамер и открытого пространства. Магнитные подносы располагались у стен в кажущемся беспорядке; сияли хирургические инструменты, и не все из них были изготовлены руками людей.

Среди сверкающих стоек виднелись различные диаграммы, фиксировавшие ход текущих экспериментов, а также наблюдения Фабия. Из-под увеличенных пикт-снимков уникальных нервных узлов топорщились клочки пергамента со стихами, собранными в тысяче миров.

Под этим нагромождением скрывались биосейфы с прогеноидами, которые обеспечивали Фабию безопасный проход по неспокойным регионам Ока, а также разнообразные контейнеры для хранения образцов. От встроенных в палубу холодильных установок струился морозный туман, вьющийся над полом, отчего гололитические проекторы вокруг центрального зала рябили и мерцали. Рожденные в пробирках существа метались в тумане, считывая диагностические показатели или настраивая всевозможную медицинскую аппаратуру.

— Все в том же виде, как вы и оставили, — заверил его Хораг.

— Но почему ты? Где Арриан? Где другие?

— Гм. Понимаете ли, в ваше отсутствие кое-что случилось… резкий спад дисциплины, если можно так выразиться. Остальные пытаются восстановить порядок.

Фабий потер лицо — оно было моложе, чем он привык, более упругим и гладким. Волосы стали густыми, длинными и очень светлыми. Это ненадолго. Изменения всегда неотвратимо начинались именно с этого. Он увидел свое кривое отражение на поверхности операционного стола и заметил, как много в нем от Фулгрима. Разве что лицо чуть более угловатое, менее совершенное. Орлиная красота в нем почти целиком уступала лисьей хитрости. Животное начало, дававшее о себе знать.

Он спрыгнул со стола и вытянулся во весь рост, ощущая мощь в новых мускулах. Приятно было снова стать сильным, пусть и ненадолго. Откуда-то издалека доносились сигналы аварийной тревоги. Корабль. Точно, он же на корабле. Память о недавних событиях возвращалась урывками, похожая на мигающие пикт-изображения, что кружились и вытягивались перед его мысленным взором. Он вспомнил, как умер — не в бою, а от простого перенапряжения. Сомнительная смерть. При этой мысли Фабий рассмеялся про себя. Смерть есть смерть, хорошей она не бывает.

Позади него раздался какой-то шорох.

— Оно скучало по вам, полагаю, — смущенно заметил Хораг. — Если этой штуке ведом страх разлуки, то наверняка именно его эта проклятая машина и испытывала.

Висящий на специальной вешалке хирургеон задергался от нетерпения, его спинномозговые контакты сочились маслянистой жидкостью. Фабий лично изобрел этот похожий на механического паука или скорпиона агрегат со множеством конечностей, оканчивающихся клинками, хирургическими пилами или шприцами, еще в первые годы обучения в апотекарионе. Но теперь, когда с тех невинных дней минуло почти тысячелетие, хирургеон обрел собственную волю. Не настоящий разум, по мнению Фабия, но некое зачаточное сознание. Словно устройство каким-то образом… эволюционировало. Машинный дух отличался той же сложностью, что и разнообразные функции, которые он выполнял. Фабий запрограммировал его учиться, но с некоторых пор стал считать, что манипуляторная сервосбруя хранит большую часть накопленных знаний для себя.

— Что ж, у всех ведь есть свои маленькие секреты, верно?

Он подошел к стойке и повернулся к ней спиной:

— Давай, друг мой. Наше последнее расставание было слишком долгим.

Он охнул: мгновение, когда сбруя вцепилась в него, было неприятным. Плотно закрываясь, зашипели дермальные узлы, и тонкие сочлененные трубки вместе с пучками нейроволокон скользнули в подкожные разъемы. Костяные зажимы пронзили плоть и черный панцирь, чтобы защелкнуться на позвоночном столбе. Из зажимов появились волокнистые нити, проникая через специальные отверстия в спинальный канал апотекария, чтобы погрузиться в нервную ткань спинного мозга.

Хирургеон замурлыкал от удовольствия, когда его слабое сознание соприкоснулось с разумом хозяина. Впрочем, Фабию тоже было приятно воссоединиться с устройством: после столь долгой разлуки он начал ощущать себя… неполноценным. На мгновение он задумался, не чувствует ли хирургеон то же самое.

— Спад дисциплины, говоришь? — наконец прервал молчание Фабий, взглянув на Хорага.

— Переворот, если быть точнее, старший апотекарий, — кашлянул Хораг. — Похоже, они хотят забрать корабль и вашу голову. Необязательно в таком порядке.