— Я уверена.

— Тебе больно? Я сделал тебе больно?

— Нет. Как я уже сказала, я в порядке.

Но его светлые брови нахмурились, как будто ответ почему-то не понравился ему.

— Ты не в порядке. Поговори со мной, Грейс.

Разговоры… Замечательно.

Она вздохнула.

— Мы должны делать это прямо сейчас? Очень похоже, что нет, — она слегка покачала бедрами.

Он не отреагировал, идиот.

— Я могу игнорировать это столько, сколько потребуется, и да, мы должны делать это прямо сейчас. Я не хочу причинить тебе боль, ты же знаешь. А значит, мне нужно знать, что ты в порядке.

Да, он вел себя как джентльмен, а она вела себя как дура и позволяла своему собственному беспокойству в этой ситуации встать на пути. Она определенно не хотела, чтобы он думал, что причинил ей боль.

— Я действительно в порядке, — честно призналась она, встретившись с ним взглядом. — Только немного болит.

Но этот хмурый взгляд на его лице никуда не ушел.

— Мне показалось, что вчера вечером ты испугалась. Я тебя напугал?

Она вздохнула. Боже, она не хотела вдаваться в это, потому что это означало бы говорить о Гриффине, а это было последнее, о чем она хотела говорить. Но у нее было чувство, что Лукас не остановится, пока не получит от нее ответа.

Черт, может, ей стоит быть с ним честной?

— Возможно, — согласилась она. — Может, ты меня и напугал. Но я не уверена, что хочу обсуждать причины этого сейчас.

Он проигнорировал это, попав своей следующей фразой прямо в цель.

— Из-за Гриффина, верно?

Она отвернулась, все ее мышцы напряглись.

— Если мы собираемся говорить об этом, тогда мне действительно нужен кофе.

Она попыталась соскользнуть с него, но только его руки сжали ее бедро, держа крепко, никуда не отпуская.

— Если ты думаешь, что я позволю тебе сбежать только потому, что тебе неудобно, подумай еще раз, — его голос был ровным, серебро в глазах сверкало. — Я знаю, Гриффин позволил бы тебе уйти, но я не он, понимаешь?

Она сердито посмотрела на Лукаса. Она не убегала. Она просто… не хотела этого разговора. И конечно, она знала, что он не Гриффин.

Но она не могла отрицать, что Лукас прав. Это была та модель поведения, в которой они с Гриффином жили. Если он хочет поговорить о чем-нибудь тяжелом, а она нет, то она убегала в свою студию, чтобы избежать этих разговоров. И он позволял ей.

Напоминает тебе кого-нибудь?

Это знание тревожно сидело в ней, кололо, раздражало.

— Я знаю, что ты не Гриффин, — пробормотала она.

— Тогда скажи мне правду. Почему ты боялась меня прошлой ночью?

Господи, он был неумолим.

— Я нервничала, — она посмотрела вниз, на широкую мускулистую грудь под собой, покрытую светлыми волосками. — Я спала только с двумя мужчинами, Гриффином и тобой. И я думаю, я была немного не в своей тарелке.

Его руки лежали на ее бедрах, и она почувствовала, как его большие пальцы начали двигаться по ее коже, медленно туда-сюда, как будто он гладил ее, успокаивая. От этого ей стало не по себе, но неловкость и чувство вины ослабли.

— Понятно, — сказал он. — Особенно если ты никогда не делала ничего подобного раньше.

Это был не вопрос, и это заставило ее посмотреть на него, чувствуя себя странно незащищенной и немного защищающейся.

— Что заставило тебя сказать это?

Поглаживающие большие пальцы остановились, его внимание сосредоточилось на ней.

— Потому что ты была неуверенной и нерешительной, и другого объяснения не было.

Неуверенной и нерешительной. Отлично.

Она стиснула зубы и снова посмотрела на его грудь.

Но его рука с длинными пальцами схватила ее за подбородок и подняла ее лицо, чтобы она смотрела на него.

— Это не критика, — тихо сказал он. — Ты была всем, на что я надеялся, Грейс. Все, что я хотел.

В ней разлилось тепло, отчего другие чувства начали угасать, успокаивая старые раны и жала, шрамы, оставшиеся от постоянных упреков отца. И да, и от явного отсутствия страсти со стороны Гриффина, хоть она и поощряла это.

Глупо было так радоваться простой похвале, и все же она радовалась. Поэтому она посмотрела Лукасу в глаза и рассказала все остальное.

— Я тоже боялась этого чувства. Того, что происходит, когда ты прикасаешься ко мне. Это все равно что проснуться от шока. Я никогда… никого не хотела так, как тебя, — она перевела дыхание. — Даже Гриффина.

Пламя сверкнуло в его глазах, и она поняла, что признание доставило ему удовольствие.

— Ты чувствуешь себя виноватой, не так ли? — спросил он.

Она покраснела.

— Неужели это так очевидно?

— Нет. Только логично.

— Ты не чувствуешь себя виноватым?

— Гриффин мертв, — сказал он прямо. — Значит, ты не замужем и он не узнает. Так что нет, я не чувствую себя виноватым.

Она снова посмотрела на его грудь, и ее горло почему-то сжалось. Ему было приятно, что все так просто.

— Но, — продолжал Лукас, — это не я был женат на нем.

Грейс уставилась на его шею, туда, где бился его пульс.

— Я знаю, чего не хватало в нашем браке. Дело в том, что мы сделали прошлой ночью. И я не понимала этого до сих пор.

Лукас не говорил ничего в течение долгого времени. Его руки скользнули с ее бедер вверх по спине, затем вниз, длинными, ласкающими движениями, от которых ей захотелось выгнуться под его прикосновениями, как кошке. Он все еще был тверд, она чувствовала это бедром, но это, казалось, не беспокоило его.

Когда он заговорил, его голос был тихим.

— Это не твоя вина.

Эти слова почему-то шокировали ее.

— Я знаю, что нет.

— Неужели? — поглаживающие руки на ее спине замерли. — Посмотри на меня, Грейси.

Грейси…

Так назвал ее отец, и она возненавидела это прозвище, поэтому, когда Гриффин попытался так ее назвать, набросилась на него. Но услышать это старое имя глубоким голосом Лукаса…

Она неуверенно подняла голову и встретилась с ним взглядом.

— Что? — она не смогла скрыть оборонительную нотку в голосе. — Я знаю, что это не моя вина. Гриффин, похоже, тоже ничего не чувствовал. На самом деле, он…

— У меня было много женщин, — голубизна в глазах Лукаса начала выжигать серебро. — И я никогда не испытывал ничего подобного ни к одной из них.

У нее перехватило дыхание. Это все не имеет значения.

— Неужели? — вопрос прозвучал так, словно она просила о заверении, и она пожалела об этом в тот же миг, как произнесла его.

Его руки замерли на ее спине, а его взгляд пригвоздил ее, заставляя легкие сжаться, как будто он выкачал весь воздух из комнаты.

— Нет. На самом деле, я почувствовал это в тот самый момент, когда я увидел тебя, Грейс.

В тот момент, когда он увидел ее… В тот день, когда Гриффин наконец-то заработал трезубец, и она пришла на выпускной. Он притянул ее к себе, чтобы познакомить со своим другом Лукасом Тейтом, и она, взглянув в его ледяные голубые глаза, тут же возненавидела его.

Потому что ты тоже захотела его.

— Почему? — она не могла удержаться от вопроса. — Я не красавица. Я не так уж интересна. Моя карьера — это всего лишь серия подработок, которые я брала исключительно ради денег, а искусство — это моя жизнь. На самом деле я больше ничего никогда не делала.

Взгляд Лукаса был острее скальпеля, разрывая ее на части.

— Кто это говорил тебе? Я знаю, что это не Гриффин. Он сделал несколько глупых решений в своей жизни, но он бы никогда не унизил человека, особенно свою жену.

У нее перехватило дыхание.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, ты не можешь верить во все эти вещи о себе, — взгляд его стал еще более напряженным. — Ты прекрасна. Как ты думаешь, почему я стоял там и смотрел на тебя в тот день в твоей комнате? Когда ты открыла полотенце? Я не мог отвести от тебя глаз, потому что ты была просто великолепна.

Она открыла рот, но он явно не закончил и продолжил:

— А что касается твоей проклятой карьеры, разве ты уже не делаешь ее? Ты следуешь своей мечте стать художником, а это требует мужества, храбрости и гребаной решимости. Ты что, не понимаешь?

Она моргнула, ее глаза наполнились глупыми слезами, хотя меньше всего ей хотелось плакать. Но ее раненая душа впитывала похвалу, как растение, изголодавшееся по солнечному свету, и она ничего не могла с собой поделать.

— Я знаю, — снова прохрипела она, потому что не знала, что еще сказать.

Но Лукас покачал головой.

— Кто это был, Грейс? Кто проделал с тобой такой номер?

Ей хотелось отрицать все, сказать, что, конечно, она не считает себя такой уж жалкой, как хочет показаться. Но слова, которые он произнес, вовсе не были отрицанием.

— Ладно, ладно. Это был мой отец, — она вздохнула. — Я уверена, тебя не удивит то, что он тоже был художником, и довольно хорошим. Но у него были мечты стать великим, чего так и не произошло, и это в конечном итоге сделало его ожесточённым и просто старым и злым, — она посмотрела на грудь Лукаса, потому что так было легче говорить об этом, когда она не смотрела прямо на него. — Он был очень темпераментным и властным. Бывало, когда работа шла плохо, он становился сверхкритичным, и, конечно, срывался на нас с мамой, потому что мы были ближайшими мишенями, — ее палец двигался, рисуя узор на его коже. — Забавно, когда я была маленькой, он учил меня рисовать, и ему нравилось, что я так похожа на него. Но когда я повзрослела, с деньгами стало сложнее, и он не смог продать свою работу… ну, он начал разбирать все, что делала я. Не только мои работы, но и все остальное. Как я была неопрятна. Как я безнадежна в математике. Как я была некрасива. Как я была бездарна и ничего не добьюсь…, - она замолчала, боль все еще таилась в ней, как осколок стекла, который она никогда не сможет вытащить.

— Он говорил, как придурок, который ни хрена не знал, о чем говорит, — голос Лукаса был жестким, его руки снова легли на ее бедра, пальцы сжались, как будто он пытался впечатать свою убежденность в ее кожу. — Ты говорила Гриффину что-нибудь об этом?

Она пожала плечами.

— Он знал, что с папой было трудно, но… я никогда не рассказывала ему обо всем остальном.

В глазах Лукаса снова блеснуло серебро.

— А почему нет? Или есть что-то еще?

— Я не рассказала ему, потому что не люблю об этом говорить, — слишком много плохих воспоминаний. Чувствовать себя маленькой, уродливой и бездарной, на фоне блестящего отца, которого она когда-то обожала, насмехающегося над ее рисунками и делая замечания о ее некрасивости, как будто это не он подбрасывал ее и не ловил в воздухе раньше, когда она была маленькой. Ни разу не назвал ее своим прелестным маленьким закатом.

— Что еще, Грейс?

Она посмотрела на него.

— Зачем тебе все это знать? Почему это так важно для тебя? Это не имеет никакого отношения к прошлой ночи.

— Для меня это важно, потому что мне не нравится, что ты основываешь свою самооценку на какой-то ерунде, которую тебе наговорил отец.

— Вовсе нет, — теперь ее голос звучал оборонительно, и она это понимала. — Я не настолько жалкая.

Его пальцы надавили на нее еще сильнее.

— Расскажи мне об этом, Грейс, — затем он добавил, и в его голосе зазвучала напряженность, — я хочу это знать. Я хочу знать все.

* * *

Янтарные глаза Грейс расширились, и он подумал, что зашел слишком далеко, сказал слишком много. Но он ничего не мог с собой поделать. Голод, который он ощутил прошлой ночью, был таким же сильным и таким же безжалостным. И это больше не было на чисто физическом уровне.

Проснувшись, он обнаружил, что ее прохладные пальцы собственнически обвились вокруг его члена, и поначалу подумал, что больше всего на свете хочет ощутить ее руки на себе и, возможно, ее рот.

Но сначала он хотел убедиться, что с ней все в порядке после вчерашнего вечера, а после этого все пошло наперекосяк. Вернее, не так уж все и плохо. Он понял, что, хоть и хотел, чтобы ее руки были на нем, он также хотел знать, почему она смутилась, когда он начал задавать ей вопросы. Почему она нервничала, когда он бросил ее на кровать прошлой ночью. Что случилось с Гриффином…

Да, все.

Он хотел знать все. И особенно он хотел знать, почему ее уверенность в себе была такой хрупкой, что она считала отсутствие страсти в браке своей виной. Потому что ему было ясно, что она именно так и думает.

И да, он знал, что это важнее, чем его твердый член и то, как сильно он хочет, чтобы она что-то с ним сделала. Конечно, он потерял контроль над собой прошлой ночью, но теперь пришло время взять этого ублюдка под контроль.

Ее ресницы опустились, красно-золотая вуаль закрыла янтарные глаза.

— Ладно, что тут знать? Мой отец был эгоистичным и контролирующим, и все, что происходило в нашем доме, вращалось вокруг него и его настроения. Вокруг него и его работы, — она тяжело вздохнула. — Когда он рисовал, нам с мамой приходилось ходить на цыпочках, чтобы не потревожить его, потому что тогда он кричал, швырялся вещами и обвинял нас в том, что мы нарушили его вдохновение. Когда он не рисовал, он злился и злился. Слишком много пил и изводил маму из-за того, что она недостаточно поддерживала его. Мы были очень бедны, потому что папа настоял на том, чтобы мы поддерживали его как художника. Но из-за того, что он продавал было едва достаточно, чтобы прокормиться, даже плата за квартиру была проблемой, не говоря уже о покупке еды, — она смотрела на грудь Лукаса так же, как и раньше, рисуя новые узоры на его коже. — Папины родители были богаты и пытались оказать нам финансовую поддержку, но папа ничего у них не брал. Он винил их за то, что они не поддерживали его мечты стать художником, когда он был мальчиком, и я думаю, что совать им в лицо нашу бедность было его своего рода извращенной местью, — ее ресницы задрожали. — Он ненавидел, что я хочу быть художником, как он. Однажды, когда мне было тринадцать, я показала ему то, над чем работала специально для него. Я так хотела, чтобы ему понравилась моя работа. Раньше, когда я была маленькой он был ободряющим и терпеливым, показывая мне, как развить мое творчество. Но в тот день…, - она замолчала на мгновение. — В тот день он взглянул на мой рисунок, сказал, что я бездарная трата времени, скомкал его и бросил в огонь.