Шверфегер?

Здесь!

Сторх?

Здесь!

Флейшетер?

Здесь!

Голос начальника был жестким и злобным, подчиненные отвечали усталыми, безликими голосами.

Меж двух стен из серого бетона попарной цепочкой двигалась толпа людей, одетых в такие же серые балахоны, как и стены. За ними сурово следили охранники в форме.

Зал А левая цепочка… Зал Б правая цепочка… Зал В левая цепочка…

Команды звучали, пока бесконечные коридоры с серыми стенами полностью не опустели.

Невидимый громкоговоритель рявкнул:

Двое в кубы!

Надсмотрщик, выкликнув имена, отдал честь невидимому начальнику и посмотрел во двор, где коридор делал поворот, углубляясь между нескольких кубических зданий.

Два человека завернули за угол и направились к надсмотрщику.

На них были кожаные куртки, а на головах сидели небольшие черные шапочки.

— Идентификационные карты?

Пара людей без слов протянула картонные карточки надсмотрщику. Он внимательно их изучил.

— Стрелински?

— Я, — ответил человек помоложе.

— И Далльмейер… хорошо. Вы знаете, что надо делать. Сейчас девять часов. Вам запрещено покидать двор у кубов до одиннадцати часов. Всё это время вы являетесь там хозяевами. Ни у кого нет права передвигаться по двору без предупредительного звонка. В противном случае вы имеете право пользоваться оружием для поражения нарушителя.

Послышался сигнал.

— Приказ покинуть двор. Даже я не имею права там находиться в указанное время.

Глянув свысока и с презрением на рабочих, которые заходили в мастерские в глубине двора, главный смотритель отдал честь двум охранникам, коротко ответившим на его салют.

Двери из стального листа со скрипом захлопнулись, изменив первоначальный вид двора: он уменьшился и ослеп, поскольку в зданиях не было окон, а по всему фасаду тянулись традиционные знаки смертельной опасности: череп и две скрещенные берцовые кости.

— Пошли, — сказал старший, дав знак второму следовать за ним.

Справа от них в бетонной стене толщиной в один метр виднелось небольшое отверстие. За ним тянулся узкий коридор, который вел в низкий и пустой зал, освещенный ртутными лампами, имитирующими дневной свет.

На столе из черного мрамора меж двух рядов записывающих аппаратов подрагивал красноватый свет контрольных лампочек.

Вдоль одной из стен тянулся еще один длинный и узкий мраморный стол, по которому в желобке бежал тонкий ручеек проточной воды.

Вся меблировка состояла из двух металлических стремянок.

— В кубах нам разрешено курить, — сказал Далльмейер, раскуривая небольшую трубку из черной глины, — советую присоединиться ко мне.

Дым поднялся к потолку и исчез в вентиляционном отверстии.

Далльмейер перестал обращать внимание на своего компаньона, уселся перед мраморным столом, набрал в пробирки несколько образцов воды.

Несколько минут он возился с различными реактивами, потом включил аппарат, похожий на электрофон. Брызнули фиолетовые искры. Загорелась маленькая круглая лампа, укрепленная посреди эбонитового диска. Далльмейер снял акустическую трубку.

Вода чистая… через десять минут отправлю первые результаты.

Почти тут же вода в выемке перестала бежать.

Далльмейер включил несколько аппаратов и поглядел на часы. Вода вновь появилась, потом снова зажегся электрический глазок.

Состав воды изменился, — коротко сообщил Далльмейер.

На другом конце провода, по-видимому, произнесли что- то ободряющее, потом тот же угрюмый и усталый голос произнес:

Благодарю… посылайте второй результат.

Через некоторое время голос сообщил:

Изменения более выражены. Продолжайте посылать…

Третьего результата нет. Вернитесь к первому.

Всё это продолжалось два часа. Работал только Далльмейер, а его компаньон внимательно следил за его действиями.

Наконец во дворе послышался звонок.

Кто-то объявил о своем появлении!

Снаружи послышались звонкие шаги, и появился очень толстый человек с голым розовым черепом. Он потирал руки.

Герр директор! — произнес Далльмейер и едва заметно поклонился.

Вошедший ответил на приветствие.

Вижу, вы знаете свое дело, — сказал директор. — Сегодня же отправлю рапорт. Через несколько минут будете свободны и можете отправляться в подготовленную для вас квартиру. Оберст примет вас в три часа. До свидания.

Выйдя во двор, Далльмейер и Стрелински увидели главного надзирателя, который указал им дорогу.

Им пришлось идти по длинным узким улицам меж бесконечных стен без единого окна и двери. Только иногда в толстых бетонных стенах появлялась узкая щель.

Когда они приблизились к широким стальным воротам, выкрашенным в красный цвет, два вооруженных солдата в серой форме преградили им дорогу.

— Идентификационные карточки!

— Вот!

Солдаты вернули им карточки. Один из солдат прокричал в рупор:

— Далльмейер и Стрелински… пропустить!

По ту сторону ворот послышался лязг затворов, и внезапно окружение изменилось.

За воротами тянулся сад с бунгало. Сад окружала стена из красного кирпича. Квадратные клумбы были усыпаны маргаритками, а в зеленой деревянной кадке цвела бенгальская роза. Декор был дурного вкуса, а аллея, по которой шла пара мужчин, была по краям усажена асфоделями. В траве прыгали два дрозда. Это было единственное проявление жизни в этом скучном и безрадостном саду.

В конце аллеи перед ними появился слуга в строгой ливрее.

— Я отведу вас в ваши апартаменты, господа.

Он двинулся впереди них. Поднявшись по крыльцу из темного гранита, он толкнул вращающуюся дверь и провел их в белый и пустой холл, похожий на вестибюль клиники. Потом объявил:

— Номера 18 и 20… Лифт!

Номера находились на втором этаже.

Они были достаточно уютны, но в них не было ничего лишнего. Одна комната, служившая общей столовой, маленькая гостиная и курилка соединяли оба номера.

Стол был накрыт.

Едва Далльмейер и Стрелински сели за стол, как слуга принес еду.

Еда была простая, но доброкачественная. В графинах была вода и белое вино.

Потом слуга принес десерт — приятный на вид, но совершенно безвкусный баварский крем. Потом положил на стол карточку.

На ней было написано:

Его превосходительство примет вас в три часа.

Далльмейер сунул карточку в карман.

Нам напоминают, — сказал он.

Стрелински хотел ответить, но его компаньон знаком велел ему молчать. Он достал карандаш и на клочке бумаги написал:

В комнате есть микрофоны!

Молодой человек кивнул.

У меня плохое пищеварение, — громко произнес он, — я еще не привык к такому режиму, хотя, как помню, у нас уже было нечто подобное в Америке.

Мать-родина следует за нами повсюду, даже в гастрономических пристрастиях! — засмеялся старший. — Пойдем, прогуляемся по саду.

Они прошлись по печальным дорожкам и остановились перед небольшой клумбой с розами, которые Далльмейер осмотрел с видом знатока.

Здесь нам не надо бояться подслушивающей аппаратуры, — сказал он. — Надо привыкнуть обмениваться банальностями или не вызывающими подозрения словами. В этом месте мы можем говорить. Завтра сможем говорить и в кубах, если туда вернемся. Я заметил два весьма шумных мотора, которые заглушат наши слова.

Думаю, всё неплохо прошло, господин Диксон, — сказал молодой человек.

Старший нахмурился:

Без имен, малыш. На время забудьте, что я Диксон, а вы Фред Маллемс. Да, всё неплохо прошло. На мой взгляд, даже слишком хорошо.

Завод В располагался на одном из диких островов Балтики.

Об этом скалистом и болотистом островке ходило много легенд. Германия преобразовала его за несколько лет, превратив в гигантский завод-крепость. Берлин ни от кого не скрывал, что здесь производят химическое оружие. Многие помнили об ужасающих отравляющих газах Первой мировой. А теперь здесь за толстенными стенами разрабатывали новое тайное оружие.

Было известно, что служащих нанимали из добровольцев, чаще всего из немецких тюрем, хотя обращались и к другим источникам.

Если осужденный на долгий срок, имевший хорошее здоровье и достаточно живой ум или обладавший солидными научными познаниями, хотел сменить место заключения и воспользоваться определенным комфортом, то он обращался с просьбой направить его на завод В. Такую просьбу редко оставляли без внимания. Многие молодые неудачники на грани отчаяния и самоубийства отправлялись топить свои неудачи во Французском Иностранном легионе. Но если у них за спиной было хорошее университетское прошлое, то, несмотря на все свои прегрешения, они могли продолжить свою жизнь в стенах завода В… своего рода Иностранном легионе Германии.

Однажды утром с американского судна на причал Гамбурга сошли двое бродяг. Портовая полиция немедленно их задержала.

Они предъявили должным образом заполненные документы на имя Ганса Гейнца Далльмейера и Пауля Стрелински, американцев немецкого происхождения, граждан США.

Когда комиссар ознакомился с их титулами и характеристиками, он пришел в легкое замешательство.

— Доктора естественных наук, окончившие Гарвард, инженеры-химики. Вы, Далльмейер, работали на военных заводах Питтсбурга! Зачем прибыли в Европу?

— У нас обоих кое-какие неприятности, — ответил Далльмейер.

— У вас есть средства существования?

— По правде говоря, нет, господин комиссар.

Я оставляю вас в своем распоряжении! Поскольку вы немцы, вам обеспечено хорошее отношение, пока мы не получим указаний о вашей дальнейшей судьбе.

Новости поступили очень скоро и были, по-видимому, благоприятными, поскольку комиссар был крайне любезен и угостил задержанных пивом.

Вы Далльмейер из отдела красного газа в Питтсбурге? — спросил он.

Откуда вы это знаете? — с удивлением спросил Далльмейер.

Мы знаем всё, что у вас на совести… только не лгите!

Несколько фальшивых долларов, первая неудачная попытка, — уныло признался задержанный.

Комиссар рассмеялся:

В добрый час, по крайней мере, вы откровенны. Полагаю, вы ответите и за своего компаньона.

Мы дальние родственники. Он немного помогал мне. Он — хороший химик, но разминулся с удачей. Они прошли в разные двери.

Мы откроем перед вами новую дверь.

Через три дня два эмигранта выдержали настоящий экзамен перед несколькими лысыми и толстыми докторами наук, а потом по обоюдному согласию отправились на Балтику…

Интересно, — сказал молодой человек, — что нам скажет его превосходительство.

Скоро узнаем, час встречи близок…

Далльмейер наклонился над выемкой в бетоне, где сверкала гладь спокойной воды, в которой, как в зеркале, отразилось его лицо.

Кто бы мог узнать в этом иссеченном морщинами лице лицо знаменитого сыщика?

Ибо облик Далльмейера был обликом потрепанного пороком и нищетой человека.

Лицо его молодого спутника было обезображено большим шрамом от ожога кислотой.

Он безмолвно улыбнулся своему отражению, шедевру гримера, и увлек за собой своего компаньона.

— Вы, Фредди, знаете свою роль, роль человека с затрудненной речью, а поэтому я буду, если понадобится, говорить за двоих.

Вдали послышался удар гонга, и почти тут же слуга в строгой ливрее вышел из-за угла аллеи и подал им знак.

— Я отведу вас к его превосходительству.

Они пересекли сад почти бегом и вскоре оказались перед широким крыльцом, которое охранял часовой.

— Оберст! — бросил слуга.

Он провел их в холл, где ярко горели лампы, и передал другому слуге, ждавшему их.

Напольные часы пробили три часа, когда они остановились перед громадной дверью, обитой зеленым атласом. Дверь бесшумно отворилась.

Посреди кабинета, просторного, как бальный зал, и пустого, как больничная палата, стоял громадный рабочий стол, за которым сидел человек и смотрел на них.

На нем была скромная военная форма. Он курил длинную сигару светлого табака. Он рассматривал их удивительно светлыми глазами. Неизвестно почему этот взгляд взволновал Фредди Маллемса.

— Доктор Далльмейер и доктор Стрелински, подойдите.

В комнате не было других сидений, кроме кресла, которое занимал Оберст, и обоим посетителям пришлось стоять.

— Вам известно, что вы заочно осуждены в США? — спросил офицер.

— Нет… мы бежали. Нас преследовали, словно диких зверей. И у нас в руках не было газет с момента… отъезда из Питтсбурга.

— Хорошо, это совпадает со сведениями, полученными по специальному каналу связи.

Он выпустил струю ароматного дыма и состроил веселую гримасу.

— Далльмейер пожизненно, а Стрелински — двадцать пять лет каторжных работ.

— Мне дали по полной, — сказал Далльмейер. — Правда, я стрелял в полицейского. Он слишком много от меня требовал.

Это не всё, — с радостью продолжил его превосходительство, — вы знаете, что наши английские друзья дорого заплатили бы, чтобы заполучить вас в свои руки?

Меня не интересует Джон Булль, — проворчал Далльмейер.

А он, напротив, весьма интересуется вами, мой друг, ибо вы, оказывается, чемпион по бегам. Значит, побывали в Англии, господин Далльмейер?

Э-э-э… было дело давно.

Не лгите, мы знаем всё! Несколько лет назад ваше правительство послало вас с миссией на заводы Бинкслопа, где, похоже, о вас осталось плохое впечатление…

Увы, ваше превосходительство, случилась глупая история. У меня образовались должки по покеру, и я занял немного денег из сейфа, по небрежности оставив его открытым. У меня было твердое намерение вернуть эту небольшую сумму, но мне не оставили на это времени, истинная правда.

Оберст ткнул в говорившего худым, сухим пальцем:

Что вы делали у Бинкслопа?

Э-э-э… я выполнял задание.

Еще?

Э-э-э… как бы сказать? Надо было довести до ума формулу, о которой в то время США и Англия пытались договориться. У формулы было смешное название. Уже не помню какое.

Может освежить вашу память… Хлор?

— Хлор? Подождите… Действительно, ваше превосходительство, что-то в этом роде. Но формула была неполной, это я хорошо знаю. А, вспомнил. Хлорбот! Но название ничего мне не говорит.

— Хорошо, хорошо, вы откровенны, господин Далльмейер. Я ценю это качество. Как, впрочем, и другие. Вы сегодня утром работали в кубах вместе с вашим компаньоном Стрелински. Как следует из рапорта, вы справились. Продолжайте. Если покажете себя хорошими служителями, мы будем хорошими хозяевами, иначе… сами понимаете?

Далльмейер поклонился.

— Хотите ли обратиться с какой-нибудь просьбой?

— Нет, ваше превосходительство, хотя, да… Нельзя хоть иногда давать к десерту чуть-чуть бренди или коньяка?

Оберст расхохотался:

— Хорошо, Далльмейер. Теперь я в вас не сомневаюсь, мой мальчик! Хотите коньяку? Получите, мой друг, и самый лучший при условии, что это не повредит вашей работе.

Далльмейер радостно засмеялся.

— Мы здесь прямо в раю! — воскликнул он. — Наконец я могу причинить неприятности англичанам.

— Еще как! Не сдерживайте себя в этом направлении! — вскричал его превосходительство. — Всё, парни, хватит разговоров. За работу. Если я буду доволен вами, я буду относиться к вам, как к друзьям, а с воскресенья начну приглашать вас на обед. Там подадут коньяк, Далльмейер. Самый лучший «Наполеон»!

— Я больше не думаю о президентстве в США, — заявил предатель.

Оберст, будучи в отличном настроении, отпустил их.

Они вернулись в кубы.

Однажды в печальный туманный день завод В, как всегда, рычал, вздыхал, подрагивал от работы тысяч его невидимых механизмов.

Каждые десять минут из-за стен доносилась перекличка сменяющихся часовых.

— Господин Диксон, — сказал Фредди, ставя в подставку пробирку с вязкой жидкостью, — глаза Оберста вам никого не напоминают?

— Нет. Только глаза осьминога.

Фредди тряхнул головой.

— Нет, не это, — вздохнул он.

Гарри Диксон набил трубку американским табаком.

— Отдаю должное работе службы разведки Интеллидженс Сервис, — сказал он, — сейчас мы в безопасности.

В десять часов их освободили, и они вернулись к себе к накрытому столу.

Рядом со столовым прибором Далльмейера стоял графин с коньяком.